«Война и мир» советского периода

В. Кардин

К 60-летию ареста романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» 

60 лет назад, 14 февраля 1961 года, все экземпляры рукописи романа «Жизнь и судьба», хранившиеся у Василия Гроссмана, были конфискованы КГБ. О судьбе писателя и его главной книги – фрагмент из эссе  литературоведа Владимира (Эмиля) Кардина (1921-2008)

Фото: Keith Gessen — The New Yorker March 6 2006 "Under Siege" by Keith Gessen, https://ru.wikipedia.org/w/index.php?curid=2696417

Вместо вступления

Не раз мне думалось: знай я его не только по книгам, знай пусть отдаленно, однако лично, я бы лучше представлял себе пережитое им. Остается тешить себя уверенностью, будто живу в том же доме, даже в том же подъезде, где некогда жил и он.

Относительно дома сомнений, пожалуй, нет. И относительно  однокомнатной квартиры (рабочий-строитель предупредил новосела о подслушивающем устройстве). В «писательских корпусах» обитали десятки, как их тогда именовали, «инженеров человеческих душ», и одно это способствовало рождению легенд.

Несмотря на множество уже покинувших мир «инженеров», мемориальных досок нет. Их отсутствие уравнивает ушедших, позволяя всех числить под одной рубрикой. Тот, о ком я сейчас пишу, ни под какую рубрику не подходит. Он всегда оставался сам по себе. Даже когда начинал рассказом «В городе Бердичеве», вызвавшим благодушно-ироническую шутку Бабеля о «нашей жидовской столице» и восхищение Горького.

Спустя долгие годы режиссер А. Аскольдов по мотивам этого рассказа снял фильм «Комиссар» с Н. Мордюковой и Р. Быковым в главных ролях. Фильм свыше двух десятилетий держали на полке, а когда он вышел, то получил широкое признание.

Фильм «Комиссар», хотя снят по мотивам раннего рассказа Гроссмана, впитал и мотивы уже арестованного романа «Жизнь и судьба», судьбу которого он разделил

О благожелательстве М. Горького упоминается неоднократно. Однако С. Липкин на правах многолетнего друга Гроссмана в своих обстоятельных мемуарах утверждает, что первая реакция «буревестника» на дебют провинциала не отличалась доброжелательством.

Что до «жидовской столицы», то мой армейский приятель, в прошлом танкист, вспоминал, как командиры наступающих бригад изворачивались, боясь, что придется брать город и соответственно удостоиться — тогда так водилось — звания «Бердичевская».

Это, разумеется, частности, и Горький мог менять мнение. Вполне вероятно, что, пригласив к себе автора, посоветовал ему оставить инженерную работу и заняться литературным трудом. Как тому на роду написано.

В том, что написано именно это, не приходилось сомневаться после первых проб пера. Рассказ «В городе Бердичеве» — одна из таких обнадеживающих проб. Сейчас это очевидно. Но советы отдаться литературе не так-то просто принять тому, кто всерьез относится к своему предназначению. Человек, некогда живший, похоже, в моем подъезде, принадлежал именно к таким. По крайней мере таким он угадывается по его книгам, по тому, что именуют «творческим путем». Наконец, по наиболее очевидным фактам.

Слов нет, мы могли встретиться, пусть и шапочно, но познакомиться, и я принялся бы за эти записки с иной мерой уверенности в своей правоте. Ибо самые очевидные факты далеко не всегда так уж однозначны, как рисуются, как видятся на первый взгляд.

С чего начиналось и куда клонилось

Василий Семенович Гроссман родился в начале XX столетия, на исходе девятьсот пятого года. Свой город он упомянет в рассказе, который принято считать первым, не предвидя замечания Бабеля и того менее предвидя ухищрения командиров танковых бригад. (С одним из них Гроссману суждено было познакомиться на фронте и гораздо позже — мне.)

Интеллигентная провинциальная семья отправила мальчика для начала учиться за границу.

Какие-либо следы тамошнего пребывания трудно прослеживаются. Правда, немецким и французским Гроссман владел, выгодно отличаясь от своих соучеников в Киеве, позже — в Московском университете, от товарищей по инженерной работе в шахтах Донбасса.

Заграница не оставила заметного следа ни в раннем творчестве, ни в позднем. За исключением польского населенного пункта, названного в прогремевшем очерке «Треблинский ад».

Прогреметь-то прогремел, обнажив кровавую тайну главной плахи СС, «конвейерной плахи» на месте убогого пустыря («В этом лагере ничто не было приспособлено к жизни, а все было приспособлено для смерти…»), но если кто-либо в наши дни захочет его прочитать, то вряд ли осуществит свое скромное желание.

Напечатанный в журнале в 1945 году, «Треблинский ад» в виде брошюры ходил по рукам в зале Нюрнбергского трибунала. Хотелось бы верить, что судьи с ней ознакомились, воздав должное работе автора, досконально восстановившего историю создания и механизм функционирования Треблинки.

Да, он умел находить главное, сосредотачиваться на нем, отвергая то, что в эти дни и часы представлялось второстепенным. А соблазны, владевшие многими, в том числе и коллегами, после перехода границы ему оставались чужды.

 Средь огня и насилий

Едет Гроссман Василий,

Только он не берет ничего.

В конце концов, «не брать» — не столь уж большая заслуга. Куда ценнее потребность и умение отдавать себя людям, предостерегая их от волчьих ям. Поэтому В. Гроссман написал про Треблинку, поэтому работал над «Черной книгой» о преступлениях фашизма. Книга создавалась по инициативе Комитета писателей, ученых и общественных деятелей США, возглавляемого Альбертом Эйнштейном и Шаломом Ашем. В Советском Союзе главным собирателем материала, редактором, организатором стал Василий Гроссман.

Готовый макет книги пошел под нож. Многих трудившихся над ней ждали тюрьма, лагерь, расстрел.

Василия Гроссмана миновала чаша сия. Ему надлежало испить из другой. И не однажды.

В предвоенные годы испытывались не только художнические возможности Василия Семеновича, но и человеческие. Когда его новую жену арестовали, он, вопреки мудрости, рекомендовавшей затаиться и «не высовываться», отправил письмо кровавому наркому Ежову, добивался встреч с высокими номенклатурными деятелями, неустанно хлопотал.

После года тюрьмы жену выпустили. Придя домой, она увидела на вешалке пальто двух своих сыновей от первого брака. Когда прежнего ее мужа арестовали, Гроссман забрал к себе мальчиков.

Получив признание, он не почувствовал себя небожителем. Напротив, ему открылись и человеческие трагедии, и опасности писательского ремесла, и головоломные общественно-политические проблемы. Он был внутренне готов к войне в большей степени, чем многие другие собратья.

 «Направление главного удара»

В. Гроссман попал на передовую в тяжелые дни августа сорок первого года, когда беспощадный приказ Сталина потребовал любой ценой остановить вражеское наступление. Любой, вплоть до бомбежки своих частей, бессудного расстрела сплоховавших командиров. Сам приказ, его формулировки вызывали не столько стойкость, сколько растерянность.

Спустя год аналогичный, однако более известный приказ № 227 (нули совершенной секретности сняты спустя годы) обязывал отборные заградотряды бить по своим.

При таких обстоятельствах фронтовой корреспондент зажат рамками не только военной цензуры, всевластием редактора, но и приказами наркома. Корреспондент заведомо лишается доступа к жестокой правде. Но он вовсе и не обязательно к ней стремится. Многие уже привыкли к полуправде, осьмушке правды. Лихое племя газетчиков, что «с лейкой и блокнотом… первыми врывались в города» и, опережая один другого, слали наспех сработанный материальчик в газету, как-то приспособилось к делу. В этом племени встречались и способные, и нетрусливые. Но безоговорочно принявшие правила игры.

Василий Гроссман к этому племени не принадлежал. Оставаясь верным себе, он вел сосредоточенный разговор с бойцом или командиром. Плелся по пыльным дорогам, ночевал в солдатских блиндажах, часами лежал в засаде вместе со снайпером, пробирался в гарнизон, отрезанный от своих.

В 1942 году «Красная звезда» печатает с продолжением его повесть «Народ бессмертен» — первое крупное, первое этапное произведение о Великой Отечественной.

Откликаясь на эту повесть, еженедельник «Британский союзник» назвал В. Гроссмана «писателем могучей силы и человечности», заметив, что «именно в человечности, которой пронизана книга, ее ценность и очарование».

Все это справедливо. Даже если сегодня дает себя знать некоторая декларативность повести. Тогда, в дни публикации, захватывали авторская боль и искренность, вера в нашу стойкость. Еще не видно конца поражениям, но писатель не стращает, он взывает к душевным силам человека, не теряя собственной веры в них.

Повесть не просто отлична от сталинских приказов. Это вполне закономерно, она в каком-то смысле им противостоит. Пускай это не педалируется. Вряд ли кто-нибудь другой отважился бы на такое произведение, сумел его создать. Кому хватило бы на это не только мастерства, но и внутренних сил.

Вопреки сталинскому приказу сделать сорок второй год годом окончательного разгрома врага именно в этом году вермахт вышел к Волге. Встал вопрос не только о судьбе государства, но и о жизни народов.

Да не покажется странным, но именно эта повесть, именно сталинградские очерки «Направление главного удара», «Глазами Чехова», фронтовые рассказы, скажем «Старый учитель», предшествовали романам, к которым неотвратимо шел писатель.

Арестованный роман

Рождение книги зависит от писателя, ее судьба — от множества лиц, в том числе далеких литературе.

Рукопись романа «Жизнь и судьба» В. Гроссман опрометчиво сдал в журнал «Знамя». Именно опрометчиво — о чем предупреждали друзья. Но иного выхода он не видел. Отношения с А. Твардовским не восстанавливались, обида не забывалась.

В редакции «Знамени» мурыжили рукопись, вызывали автора на заседание редколлегии. Автор разумно не воспользовался приглашением, избавив себя от необходимости выслушивать мерзости, уверения, будто роман клеветнический, очернительский и т. д.

Раз так, по вашему мнению, верните рукопись. Не тут-то было. Главный редактор «Знамени» В. Кожевников, поддержанный своими заместителями, переправил роман литературоведам с Лубянки. Те отреагировали вполне профессионально.

В феврале 1951 года двое в штатском явились на квартиру Василия Семеновича. Провели обыск, забрав машинописные экземпляры романа, черновики. Не интересуясь ничем остальным. Даже повестью «Все течет», первый вариант которой был уже достаточно крамольным.

Попробовали взять с В. Гроссмана подписку о неразглашении их подвига. Но не получили.

В тот же день изъяли экземпляр у машинистки и тот, что хранился в сейфе редакции «Нового мира».

Несмотря на чудовищный удар, В. Гроссман не отказывался от надежды. Видя постоянные метания Н. Хрущева, направил ему письмо, доказывая правомерность своего произведения и дикость его ареста, отрезавшего путь к читателям, к читательскому суду. Мало того, изъятие рукописи окружили секретностью, нарушить ее автор не смеет.

«Методы, которыми все происходящее с моей книгой хотят оставить в тайне, не есть методы борьбы с неправдой, с клеветой. Так с ложью не борются. Так борются против правды».

Вызванный на беседу к М. Суслову, не читавшему роман, довольствуясь рецензиями своих сотрудников, В. Гроссман услышал, что издадут его пятитомник, но без «Жизни и судьбы». Главной гроссмановской книге ждать своего часа лет двести-триста.

Пятитомник так и не увидел свет. Но и насчет двухсот-трехсот лет «серый кардинал» (так именовали Суслова) крепко промахнулся.

Отнюдь не все экземпляры рукописи перекочевали в хранилище на Лубянке. В. Гроссман явил предусмотрительность. Один экземпляр вообще находился вне Москвы. Его сберегли супруги Лобода.

Дружба Гроссмана с Вячеславом Ивановичем Лободой зародилась в детские годы и выдержала все испытания временем. Вместе учились в МГУ, Лобода, правда, на историко-экономическом факультете. Вместе снимали комнату в Козицком переулке, вместе наведывались в Киев.

В 1931 году Лобода отправился на Чукотку, посвятив себя просвещению тамошних жителей. Учительствовал в школе, потом заведовал ею, заведовал районным отделом народного образования. Тридцать лет отдал Чукотке. На собачьей упряжке вдоль и поперек изъездил тундру.

Еще в конце тридцатых годов он женился на молоденькой директорше чукотской школы-интерната.

Наезжая изредка в Москву, Лобода встречался с Гроссманом.

В начале шестидесятых супруги Лобода вышли на пенсию, перебрались в Центральную Россию, купили дом в Малоярославце.

Однажды, вернувшись из Москвы, Вячеслав Иванович достал из авоськи завернутую в полотняную ткань рукопись. То был экземпляр выправленного автором романа «Жизнь и судьба». Ее-то годами сберегала Вера Ивановна после смерти мужа, сознавая всю ценность свертка. Если обстоятельства вызывали у нее тревогу, сверток возвращался в авоську, авоську вешали в огороде за забор.

Рукопись ждала своего часа.

 «Меня задушили в подворотне»

Василий Семенович не изменял себе. Работал. Обдумывал новые рассказы. Доводил до кондиции повесть «Все течет», увеличивая ее объем, но не шансы на публикацию. Не гас его интерес к журналам, новым именам.

Однако не оставляло ощущение удавки на шее. Камня на душе.

Более стойко, чем другие, он, перенесший фронтовые тяготы, житейские невзгоды, свободный от мнительности и страха перед критикой, находился под неослабевающим гнетом. Слишком многое было вложено в «Жизнь и судьбу». Сам роман, ставший жизнью и судьбой автора, угодивший под арест, не отпускал от себя, не шел из ума и памяти, из души. Это чувство чем-то сравнимо с состоянием человека, чьи близкие попали в лапы изуверов, палачей.

Окружение — порядком поредевшее — замечало: у Василия Семеновича усилилась астма, изменилась походка, он заметно поседел. Плохо себя чувствовал. Бывал угрюм, молчалив.

От Б. Ямпольского я услышал гроссмановскую фразу, врезавшуюся в память: «Меня задушили в подворотне».

Удушение было мучительным процессом. Пока он тянулся, В. Гроссман, преодолевая тоску, боль, недомогание, трудился.

Когда перевод с армянского дал повод для поездки в Ереван и возможность заработать на хлеб насущный, он отправился в путешествие, удлиняя его маршрут. Извечный интерес к жизни — самой разной: городской и сельской, столичной и окраинной, сегодняшней и вчерашней, — не угасал. Этот интерес отличало неиссякаемое доброжелательство к людям. Путевые заметки об Армении — без преувеличения — звучали подобно поэме.

Записки эти — «Добро вам!» — понравились А. Твардовскому. Он, насколько я знаю, стремился восстановить отношения с В. Гроссманом, как-то загладить свою вину (речь идет о травле романа Гроссмана «За правое дело», к осуждению которого присоединился Твардовский, ранее опубликовавший его в «Новом мире». — МЗ). Записки отправили в набор. Но его остановил карандаш цензора. Требовалось убрать один абзац, где упоминается о сочувствии армянских крестьян еврейскому народу и благодарность писателя за это сочувствие.

А. Твардовский безуспешно пытался уговорить цензора. В. Гроссман не желал идти на компромисс и забрал рукопись из «Нового мира».

С точки зрения здравого смысла следовало пожертвовать абзацем ради публикации записок. Но здравым смыслом В. Гроссман не руководствовался, ведя неравную борьбу, не желая в ней чем-либо поступиться.

В 1963 году в Боткинской больнице ему удалили почку. Якобы — киста. В действительности — рак.

Время появления опухоли совпадало с арестом романа.

Первый раз Василий Семенович лежал сравнительно недолго. Но и перерыв был недолог. Опухоль охватила одно легкое, потом другое.

О больничном финале досконально написала Анна Самойловна Берзер. Ася, как мы ее называли, ценила писателя еще со времен их первой встречи, когда появился «Треблинский ад». Работая в отделе прозы «Нового мира», нередко редактировала В. Гроссмана.

Когда он попал в больницу, Ася — одна из дежуривших в палате. Теперь уже Первой Градской.

«Накануне смерти, проснувшись после тяжелого укола, он сказал: — Ночью меня водили на допрос… Скажите, я никого не предал? — Вот о чем он думал в последние часы жизни. Не о себе».

Смерть наступила в ночь с 14 на 15 сентября 1964 года.

Воспоминания А. Берзер кончаются тревожным вопросом: «Неужели его забудут, так и не узнав?»

Возвращение

Ответ на этот вопрос зависел от судьбы второй книги дилогии. Прежде всего от нее.

Минуло десять лет после кончины писателя, и созрело решение издать арестованный роман за рубежом.

Осенью 1960 года, когда редакция «Знамени» еще хранила угрюмое молчание, три папки с рукописью, полученные от В. Гроссмана, С. Липкин спрятал в надежном месте. И теперь отважился дать им ход.

Он и его жена И. Лиснянская договорились с В. Войновичем, имеющим в этом деле достаточный опыт. После первых неудач с фотографированием страниц В. Войнович, прибегнув к помощи Е. Боннер и А. Сахарова, отправил текст на Запад. К сожалению, иные фотографии все-таки не совсем удались. Это вело к неизбежным пропускам.

Еще до выхода книги в журнале «Время и мы» опубликовали одну из глав репрессированного романа. Текст его подготовили к печати Ш. Маркиш и Е. Эткинд. Зная и почитая того и другого, не сомневаюсь в их добросовестности.

Однако когда наконец одно из некоммерческих швейцарских издательств небольшим тиражом выпустило роман на русском языке, он не сразу обратил на себя внимание. Но после триумфа во Франции за перевод взялись книгоиздатели в крупных европейских странах.

«Это могучее свершение, — отзовется Генрих Белль, — не просто книга, это даже больше, чем несколько связанных между собой романов, у нее есть своя история и свое будущее».

Будущее романа зависело прежде всего от русского издания, от его резонанса.

Это понял редактор «Октября» А. Ананьев, в молодости хлебнувший фронтового лиха. Благодаря ему — присоединяюсь к справедливому утверждению С. Липкина — книга Василия Гроссмана стала национальным достоянием советских читателей.

Но и в журнальной публикации, и в книге, выпущенной издательством «Книжная палата», имелись пропуски. Разумеется, они не касались идейного смысла.

Мне посчастливилось написать одну из первых статей о «Жизни и судьбе». Ее напечатал перестроечный «Огонек», а затем, несколько расширенную, как послесловие к первому книжному выпуску, — издательство «Книжная палата», отбиравшее прозу на основании социологического опроса.

Текст романа был подписан в печать 15 ноября 1988 года. А месяцем раньше издательство получило полную рукопись «Жизни и судьбы» с авторской правкой. То была рукопись, некогда привезенная Вячеславом Ивановичем Лободой из Москвы в Малоярославец. В ней — страницы, абзацы, фразы, отдельные слова, отсутствующие в первом издании. Этот вариант можно считать каноническим.

Не так уж много книг в литературе — не только русской — запечатлели кардинальные события XX века, участь личностей, стран, народов. К таким книгам относится роман «Жизнь и судьба». Создан он одним из крупнейших художников этого века.

(Опубликовано в газете «Еврейское слово»)

Источник: https://lechaim.ru/

14 февраля, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook