Размытая граница правды

Марк Зайчик

Отрывок из новой повести, многие образы которой узнают обитатели «русского» Иерусалима конца прошлого века . Первая публикация

Рис. Бориса Бейдера

Этот поход в ресторан не задумывался Солом и его женой заранее. Просто утром Солу позвонили на работу из центрального отделения банка Дисконт (откуда узнали номер, а?), что на улице Бен-Йегуда, и молодой женский голос низким голосом с хрипотцой сообщил ему, явно улыбаясь и веселясь от содержания произносимой фразы: «Послушайте Бравер, говорит Ирит, я сотрудница банка, у меня для вас приятная новость, вам пришел перевод из Германии, сумма небольшая, но приятная во всех отношениях, так что заходите, ждем вас с нетерпением, возьмите удостоверение личности».

— Вы обрадовали меня, буду обязательно, — сказал Сол. Он повернул голову и увидел напротив своего рабочего стола в створке книжного шкафа с рядом книг Британской энциклопедии свое удивленное, еще молодое лицо, отмеченное живостью, некоторой печатью порока и шрамом над правой изогнутой бровью. Он не гонялся со временем наперегонки, справедливо считая, что это не нужно и, вообще, безнадежно. Ему было хорошо и так, на средней скорости, которая переключалась на высшую лишь при крайней необходимости, изредка.

Он работал в огромной государственной страховой компании, не перенапрягаясь. Рабочий день с 9 утра до 16:55 точно. После этого, свободный, как птица, убежавший на полчаса раньше времени, он летел домой на своей «Форд-кортине» мимо непонятного пустыря с бурым огороженным домишкой в глубине двора, по извилистой асфальтовой двухрядной дороге, мимо квартала Вади Джоз, мимо бакалейного магазина Ахмада с открытыми стеклянными витринами, с разваленными кирпичами, начиненной миндалем халвы, круглых сыров с твердой коричневатой коркой, горячих круглых хлебов в мешках, горами карамельных конфет в зеленых и пестрых фантиках, вышками баранок разных диаметров, стенами цветных подгузников и туалетной бумаги и обязательного глубокого хозяйского кресла, накрытого красным ковром, слева при входе на некотором возвышении.

Сол должен был быть в банке на Бен-Йегуда к 6 часам вечера. Дома у них был включен небольшой (жена обожала небольшие вещи) забытый с утра радиоприемник, стоявший в углу гостиной. Сол, вслушавшись, на ходу убавил громкость в скороговорке экономического обозревателя, предсказывавшего падение курса лиры, крушение фондовой биржи, экономический кризис и другие ужасы. «Ну, не надоело, а?» — спросил он без злобы обозревателя, славного тучного парня, наученного в Еврейском университете все ругать и предсказывать катаклизмы под тем предлогом, что это залог карьерного успеха и высшего профессионализма. Экономист не обратил внимание на это мрачное мнение и продолжил свой скорбный забег в экономическую бездну бытия.

Сол быстро принял душ, переоделся в желтую майку ревизионистского футбольного клуба с ханукальным светильником над сердцем, в прочные брюки и, так называемые, танахические, стоптанные сандалии на босые ступни, отломил двумя железными пальцами указательным и большим отогнутым, кусок сыра из упаковки в холодильнике и метнулся обратно к машине. «Дверь входную запер? Или нет? Все-таки да», — сказал он себе, остановившись, уже на стоянке на заднем ходу, плюнул, что там воровать-то, и помчал с улицы Бар-Кохба вниз и потом налево в сторону главного управления полиции мимо странной скульптуры на перекрестке напротив. С третьей на четвертую скорость и газу, газу, газу… Он очень любил движение и смещение цветов в окне машины… Солнце уже начало спускаться, продолжая освещать городское пространство, скатываясь в зеркале заднего вида за горы, долины и леса на западе, где как все знают, находится глубочайшее, ласковейшее и коварнейшее Средиземное море.

Машину он поставил на Русской площади напротив тюрьмы при полицейском участке, низком темном здании времен мандата с редкими темными от грязи окнами. Все это английское уродство находилось за решетчатым забором, который был обнесен клубами колючей проволоки. Сол запер дверь водителя, не забыв поднять окна, и быстрым шагом пошел вниз к Яффо по Элени Амалка, крутой улице, начинавшейся от Мусрары вверх мимо радиостанции и затем спускавшейся к Яффо. На площади Сиона он свернул налево и через пару минут уже входил в уютный сумрак помещения банка. «Валютный отдел на втором этаже», — показал ему свободной рукой легко проходивший мимо очкастый клерк с кипой на голове. Сол поднялся на второй этаж. Там в стеклянных загородках без дверей сидели четыре человека разных лет, трое мужчин и дама. Они что-то сосредоточенно писали на бланках, один говорил по телефону с любезным лицом. Кроме них никого не было здесь. Конец рабочего дня, все утомились, чтобы не сказать устали. Солу было к старшему из мужчин, медлительному человеку лет 32-х, который с задумчивым видом перебирал и складывал листы бумаги на столе, бросая недобрые взгляды на коллегу из соседнего отсека.

— Вот мой паспорт, — сказал Сол ему, — мне сказали, что поступили деньги мне.

— Сейчас посмотрим, — оживился мужчина, он был без пиджака, почти никто в Иерусалиме в начале сентября не ходил в пиджаке, ни тогда и ни сейчас, какой пиджак, скажите, – Прохладно здесь, нет?

Горела неоновая лампа в потолке, освещая и не согревая.

— Не знаю, не чувствую, — ответил Сол. – Деньги откуда пришли, не подскажете? И сколько их, этих денег?

Сол все прекрасно знал и без его ответов, он просто получал удовольствие от этого разговора. 

— Сейчас посмотрим, — листая паспорт Сола Бравера, сказал мужчина, — так, вот ссылка на ваш перевод.

Мужчина достал узкий листок и показал его Солу. Тот разобрал черные цифры в самом низу. Было написано, что сумма для Бравера составляет 240 долларов. Цифра была обведена красными чернилами. Перед мужчиной на столе стояла в металлической рамке цветная фотография, изображавшая 30-летнюю женщину с золотым колье на матовой высокой шее и двух смеющихся беловолосых мальчиков 7 и 3 лет. Сбоку возле стеклянной стенки была прислонена цветная фотография нынешнего премьера, некрасивого джентльмена в очках, бывшего советского зэка, популярного в народе лидера ревизионистов и всей страны. Такое изображение в общественных местах на столах у чиновников принято не было, это было странно. Возле фото родной семьи и вдруг какой-то там премьер-министр? Неслыханно.

— Здорово, это радует, — воскликнул Сол.

Клерк сердито взглянул на него и подвинул через стол большой разлинованный лист. «Это надо заполнить, и тогда я выдам вам деньги, или вы хотите положить их на счет у нас? — спросил он Сола. — Получите, кстати, высокий процент в случае вклада»

— Заберу, если позволите, — Сол развернул лист к себе и начал споро его заполнять, держа свою авторучку левой рукой.

В минувшее воскресенье в Иерусалиме заявил об отставке премьер-министр страны Менахем Бегин. Он очень долго ждал своей должности, и вот, смотрите, дождался герой. Это было неожиданное для всех жителей событие, которое отразилось на настроении всех. Этого чопорного пожилого джентльмена и любили, и уважали, в так называемом, народе.

Дама, сидевшая за стеклянной стенкой, показала рукой на наручные блекло-желтого цвета часы, что мол, время пришло, надо закругляться. Вид у нее был укоризненный, она сдувала у себя со лба легкую прядь челки. Волосы возвращались и возвращались, женщина раздражалась каждый раз. Мужчина, сидевший напротив Сола, кивнул ей, что знает и что скоро, вот разберусь с этим и закончим.

В ответ она включила у себя элегантный прямоугольник со светящейся точкой. Как раз начались 18-часовые новости. «Продолжаются поиски южнокорейского самолета «Боинг–747», сбитого сегодня ночью в небе над островом Сахалин советским боевым истребителем Су-15. Южнокорейский самолет следовал по маршруту Нью-Йорк-Сеул и залетел, по предварительной информации, в воздушное пространство СССР. На борту сбитого самолета находилось 269 человек, из которых 23 человека были членами экипажа. На данный момент дополнительной информации нет», сказал диктор Цвика Сальтон, серьезный и собранный всегда человек, которого Сол мельком знал. «Ничего себе», — подумал он. Солу показалось, что кассир посмотрел на него сбоку осуждающе. Мол, видишь, что твои земляки творят? Как хулиганят, а!

— Подпиши здесь, — сказал мужчина Солу, показывая пальцем, где. Кассир пожевал, желая что-то сказать, но сдержался и промолчал. Взгляд его темно-карих узких глаз показался Солу осуждающим. Возможно, комплексы Сола помогли ему так подумать.

Мужчина, кассир по профессии, если называть вещи своими именами, тяжело дыша, нагнувшись, с некоторым усилием вытащил из ящика своего стола металлическую коробку серого цвета с торчащим из крышки ключом. «Золотой ключик», — подумал Сол, глядя на движения руки кассира, поворачивавшего с жестким кликом ключ в замке.

Кассир извлек из коробки пачку долларов в банковской упаковке. «Тебе какими купюрами, Бравер?». Можно подумать, что были другие варианты. Впрочем, ответа кассир не стал дожидаться. Он уже отсчитывал, шевеля губами, 20-долларовые купюры.

– Вот твои деньги, налог на заграничный перевод уже снят, твои отношения с Налоговым управлением – это твоя забота, Бравер». Кассир поднялся со стула в знак того, что все, деньги твои у тебя, Бравер, а я устал и хочу поехать домой. Он вернул коробку в ящик стола, запер этот ящик отдельным ключом, поставил с пола на стол тяжелый портфель и с неким подобием улыбки посмотрел на женщину с челкой в соседнем отсеке со словами: «Я готов, Шели, все, уходим».

Простились все участники валютной операции друг с другом быстро и без сожаления. Женщина эта, по имени Шели, небрежно улыбнулась Солу и стала быстрыми движениями ровных молочного цвета рук собирать вещи со своего стола.

Выйдя из банка на улицу, Сол нашел в кармане брюк жетон для телефона, веселым шагом добрался в темноте под зажигающимися фонарями до площади Сион и, зайдя в ближайшую телефонную будку на правом углу, за обувным, позвонил домой. «Устала, нет?» — спросил он жену. — «Умеренно устала. Приезжай, будем обедать», — сказала она своим обычным вечерним голосом. — «Я сейчас приеду, и мы пойдем в ресторан, есть новости, есть повод, буду минут черед 26 или 27», — он повесил трубку и, перейдя площадь, своим прыгающим широким шагом, заторопился к машине.

Возле киоска, в котором два всегда небритых зубастых брата торговали сигаретами, водой, соками, сэндвичами и пакетиками с афульскими солеными семечками, он остановился.

«У меня доллары есть, купишь, Мордух?» — спросил Сол младшего брата, который и выглядел как младший, так как был меньше ростом, моложе лицом и со щетиной реже, чем у старшего. Где сейчас был старший брат, было неизвестно, но и младший мог купить и продать не хуже его. Звучала кудрявая музыка востока из желто-черного знакового для Иерусалима цвета кассетника на полке. К этой музыке Сол уже привык, свыкся что ли. Пахло слоеным тестом только что испеченных турецких пирожков с сыром, картофелем и щавелем, было из чего выбрать прохожим.

Мордух кивнул, что, «конечно, куплю, с радостью». У него, кажется, шло негласное соревнование со старшим братом во всем. Он отсчитал деньги и передал их Солу, с хриплым смешком, «бери, как в банке». После этого он, не скрываясь, (доверяй, но проверяй, верно?) поставил личную печать на каждую долларовую купюру. Они расстались без обязательств, забыв друг о друге. Печать эту Сол, купивший у него 200 долларов, чтобы отдать долг, не сумел обнаружить на купюрах, как ни старался.

Дома Сол надел единственный, но отличный, так называемый медальный костюм, в котором женился полтора года назад. Таль принесла ему, успев протереть их сухой тряпкой, свадебные башмаки из нижнего ящика в шкафу. Со свадьбы, с того самого бокала, обернутого фольгой, который он разбил с таким гулким шумом на венчании, эти штучные ботинки им не надевались. Было некуда их надеть, да и погода не располагала. Ничего с ними за это время не случилось, они были плотно забиты комками газетной бумаги. Один из комков Сол развернул и прочел первую страницу «Последних новостей». «Есть консенсус», — гласил заголовок и фотографии под ним – тогдашний премьер и тот самый, которого он сменил, жмут руки с серьезными немолодыми лицами через низкий столик. На снимке сбоку был изображен еще один персонаж, который обязан был присутствовать на всех фотографиях государственных мужей, потому что без него было нельзя, просто нельзя. Непонятно было, зачем он и почему, с его образом, прямоугольным ртом, отрицательным обаянием и напором, смирились, кажется, все.

— Ну?! — сказала жена, — мы едем уже?

Таль выглядела неотразимо в узком легком платье, купленном в Вене в знаменитом магазине женской одежды на улице Марияхильферштрассе во время их свадебного путешествия. На платье справа от колена до бедра был разрез, не смотревшийся, как излишне вольный или откровенный, но наоборот очень красивый и уместный. Шла она уверенно и свободно, даже не скажешь, что уже отработала сегодня смену в хирургическом отделении Шаарей Цедек. Глядя на нее, можно было подумать, что напряженная работа делает ее еще краше и желаннее. Наверное, так и было. Сол тоже был в этом виновен.

Сол поставил машину на улице Шамай ниже пассажа сразу возле проезда на Гилель. Они прошли с Тали, держась за руки, вверх по тротуару, поднялись в подъезде, находившимся напротив автостоянки, на второй этаж и зашли в ресторан в звякнувшую дверь. Ресторан назывался «Ше Симон», низкие потолки, интерьер в бархате, немолодая нарядная пара гостей в углу, три разгоряченных человека за круглым в центре зала столом и официант вдали. Возле мужчины в смокинге, красной бабочке и крахмальной рубахе со стоячим воротником расположился прилавок со свежими газетами. Сол заметил среди них парижскую «Русскую мысль», очень удивился, но виду не подал. «Сдержанность наш девиз».

Заказ Сола и Тали был значительным, не будем перечислять все. Отметим только стейк-тартар Сола и порцию фуа-гра для Таль. Официант, похожий на биржевого маклера с седыми висками, в почтительном поклоне, принявший заказ, одобрительно и почти незаметно кивнул, услышав слова Сола. «Ви, месье», — прошептал он. Сол заказал бутылку «Бордо» 1980 года, минеральной воды…

В глубине зала на невысокой сцене сидел гитарист, возле которого стоял худой человек с аккордеоном. Музыканты тихо переговаривались, гитарист ласково перебирал струны, задумчиво склонив голову к древку и кивая коллеге, что да, ты прав, и я тоже прав, и вообще… Гитарист наигрывал что-то очень знакомое, кажется, томительный проигрыш к песне «Бессаме мучо».

Официант вернулся к Браверам со столиком на колесиках. К краю стола была прикручена сверкающая безупречно отмытым металлом тяжелейшая чугунная мясорубка с хищным жерлом. На глубоком блюдце лежал кусок говяжьей вырезки не слишком яркого цвета грамм на 350-400. Рядом стояли блюдца с другими составляющими этого блюда. Рукой в белой перчатке официант взял мясо, поднял его над мясорубкой и опустил его в жерло краем. Второй рукой он начал не быстро, но размеренно проворачивать ручку мясорубки, из которой неуклонно выползал фарш, заполняя фарфоровую миску. Сол смотрел на эти действия официанта как завороженный, разве что рот не раскрыл.

Все содержимое миски было тщательно перемешано ложкой, потом выложено на большую тарелку, смешано с порубленным луком, перцем, зеленью и еще чем-то неопознанным Солом, поверху он разбил яйцо, посолил и не без нескрываемого торжества поставил перед заказчиком со словами «вот, месье». Он застыл на мгновение, сложив руки в белых перчатках на животе, любуясь натюрмортом на столе Браверов, затем поставил перед Солом бутылочку оранжевого соуса tabasko scorpion, острее ничего в ресторане не было и сказал себе под нос удовлетворенно «вот теперь все совершенно». Он кивнул им, повернулся и ушел, шагая, как девушка после первой ночи любви, не стуча каблуками и с очевидным сознанием выполненного долга.  

— Так в чем дело, Сол? Что случилось? — спросила мужа Тали, отпивая от бокала с вином. Она была очень соблазнительна, в белом интерьере, на фоне звуков танго, (солировал аккордеонист), которое зарядили музыканты на сцене по просьбе пожилых людей, сидевших в глубине зала. – Как тебе все это?

Она кивнула на тарелку с мясом, которое жадно, тщательно и медленно поглощал Сол суповой ложкой. Он прекратил жевать, промокнул рот салфеткой и закрыв глаза покивал жене, что «слов нет, просто нет». Можно было понять, что он абсолютно счастлив и благодарен судьбе за мясо, за женщину, сидящую напротив, и за танго.

— Ты мне так и не объяснил, что случилось, почему праздник? – Тали была очень любопытна, как большинство людей. Она подвинула в сторону настольную лампу на столе, похожую на ночник. Теперь она видела лицо Сола отчетливо и без помех.

— Я написал статью и отослал ее в Париж, сегодня пришел гонорар, вот и все, еще и деньги остались, твое здоровье, — ему хотелось выпить чего-нибудь крепче, чем то замечательное вино, которое они пили, но Сол посчитал, что необходимо сдерживать порывы такого рода. Во всяком случае, сегодня и сейчас.

— Что, опять политика, да?

— Вроде бы да, — он заметил, что цепочка с весомым золотым сердцем на ее высокой гладкой шее (подарок родителей на свадьбу) несколько сбилась вбок, нарушив чудесную симметрию красоты.

Тали щедро намазала на ломтик багета гусиной печени и хищно откусила от него, вообще, ужин этой пары в дорогом ресторане в центре Иерусалима очень напоминал оргию жратвы из какого-нибудь фильма молодого варвара от кинематографа. 

— А что начальник, не съест тебя, Солик? – спросила она без тревоги.

— Не знаю, мне не до него, мы живем в свободной стране, правда?!

Объясним здесь, что Сол работал в государственном учреждении. И начальник его, суровый, даже презрительный человек великолепной внешности, пару раз говорил сотрудникам и в частности, Соломону Браверу, что прав на политические публикации в западных изданиях у них нет, так как они работают на свою страну, а не те или иные на политические интересы. «Имейте в виду, у таких поступков могут быть далеко идущие последствия», — предупреждал он, голос у него был баритональный, красивый, не предвещающий ничего хорошего.

Сол был счастлив сейчас, он вступил в такое время, в какое никто, как  казалось, и в чем он был убежден, ему не был опасен. Только сидеть вот так, смотреть на лицо Тали с матовой кожей и веселыми косящими глазами, запивать вином стейк-тартар и думать, что неплохо бы выпить водки или виски, немного, но значительно.

Вокруг них жил и бурлил мир, в котором сбивали гражданские самолеты, гибли люди, уходили с постов уставшие премьеры правительств, деньги теряли стоимость, продолжались масштабные военные операции, да мало ли что еще… А Солу Браверу нужно было только смотреть на эту женщину и слушать как она повторяет стонущим голосом «не целуй меня слишком крепко, Сол, у меня и так кружится голова» и прижимается к нему всем телом.

Официант, скрипнув подошвами от усердия, принес блюдо с овощами: «Вот салатик для вас, за наш счет». Он поставил блюдо в центр заставленного стола. Танго закончилось.

Сол ощупал карманы пиджака, ощутил весомую связку ключей от дома, машины, от рабочего стола, электронную зажигалку, подаренную ему Тали на весенний праздник, сигареты «Кент» в мягкой пачке, авторучку в металлическом корпусе с длинным пишущим стержнем, оставлявшим уютные катящие черные линии, рабочий пропуск в пластиковом синем переплете, чековую книжку Национального банка, армейский билет, водительское удостоверение и любовь Тали в праздничной упаковке. «Надо все-таки завести бумажник, вместительный, кожаный, тяжелый, а то, как шпана какая хожу», подумал Сол не обязательно и мельком как-то.

Он никогда не думал, что и как говорит в отношении его Тали. Он отбрасывал все сомнения, хотя не был самонадеянным, отнюдь. Просто не думал. Руководствовался поговоркой своей матери «Ешь пока рот свеж, мой мальчик». Двумя пальцами левой руки большим и указательным, Сол с усилием вытащил из бокового кармана пиджака две медные монетки по 10 агорот и положил их перед собой на скатерть на счастье.

— Так о чем ты написал, дорогой? – поинтересовалась Тали.

— Да все то же, Афганистан, Ливан, Солидарность, Рейган, Москва… Стагнация и разочарование в мире, ну, и так далее. Ничего особенного, но вот им понравилось, опубликовали, перевели, просят еще присылать. Поди знай, как все отзовется, — поделился Сол.

— Сделать тебе бутербродик, дорогой? Божественный вкус, райский просто, — сказала Тали ему. Ее сознание было мерцающим. – Погоди, к нам идет дядька какой-то, кажется, хозяин.

Сол обернулся назад и увидел за сливочным плечом Тали, приближающегося к ним деловым шагом невысокого аккуратного мужчину восточного вида. Он вышел из тисненой непроницаемой шторы, за которой было складское помещение, кабинетик владельца и закуток для швабры и жидкости для мытья полов. У хозяина был морщинистый лоб, идеально причесанные волосы без единого седого волоса, правильные, мелкие черты лица, узкие усики, белейшая рубаха без галстука и смуглые руки с тяжелым перстнем-печаткой на безымянном пальце левой кисти. Тали покосилась на свой перстень, надетый на средний палец правой руки. Это было грошовое самодельное изделие, которое сделал из гильзы безнадежно влюбленный в нее одноклассник. Грошовый перстенек, безнадежно влюбленный смешной мальчик, а все равно, дорогая ее сердцу память. Она покрутила перстень, вспомнила о нем, ласточка. 

Хозяин аккуратно как-то боком подошел к их столику, склонил блеснувшую в свете настольной лампы лаковую голову и вкрадчиво улыбнувшись подвижным ртом сказал Браверам, больше обращаясь к Тали, что было понятно и объяснимо, переменчивый блеск ее глаз прельщал многих: «Добрый вечер, господа, я хозяин этого места, вы довольны нашими блюдами? У нас классный шеф-повар».

— Все очень вкусно, очень, спасибо, просто высший класс, — отозвалась Тали. Она была искренна. Говорила душевно и мягко, как она, в принципе, всегда говорила с людьми. Со всеми, за редкими исключениями.

— Вы очень многое понимаете в кулинарии, моя госпожа, хочу предложить вам за счет заведения наши пирожные. Скажем, «Наполеон», приготовленный по всем правилам кашрута, иначе говоря, без участия молочных продуктов, исключительно паровэ (нейтральное, не мясное и не молочное), — он сделал жест пальцами и к нему подбежал официант, отдаленно похожий на хозяина. Не как сын, но как дальний родственник, как член клана Бохбут, что в переводе значит, между прочим, «обжора». Официант, смутно знакомый Солу непонятно откуда, поправляя скатерть перед Тали, уронил вилку, которая зазвенела, скакнув на полу. Он мгновенно нагнулся и, подняв ее, положил в карман.

Хозяин роскошно щелкнул пальцами, воскликнул по-птичьи, и официант исчез, чтобы появиться через мгновение с двумя тарелками. Пирожное было замечательным и полностью соответствовало всем представлениям о кулинарном счастье. Как, впрочем, и остальные блюда этого вечера, заказанные супругами Бравер. Сол расплатился сполна за все, денег было у него много, еще и остались. У Тали кружилась немного голова, и когда Сол, обняв ее за плечи, поцеловал ее, она глубоко вздохнула и предупредила: «Ты так делаешь, а я вся разваливаюсь, погоди до дома».

Он ждать не желал, да и она тоже, но до дома как-то добрались, несколько раз останавливаясь в тихих местах. Одна их остановка (первая в ряду себе подобных) была на Русской площади возле поворота на Элени Амалка, там был такой закуток, где им никто не мешал, только полицейские машины, возвращавшиеся с патрульной смены, скользившие по кирпичной кладке стены над ними дальним светом фар. Вообще, было холодновато в этот час в столице, но жаловаться на это было неуместно. Все эти их объятия и прикосновения, вдохи и выдохи, атласные скольжения, задыхающееся, как на холоде, дыхание, сопровождались шелестом и шорохом от движения его рук об одежду, кожу и тело ее. Тали уступала ему со счастьем, с нескрываемым удовольствием. Все эти поступки взрослых людей были неистовы и безумны, объяснить это было очень сложно.

Еще три остановки в дороге, и женщина была доведена до состояния, которое можно определить как туманное, бессильное счастье, до дома она идти самостоятельно не могла и Сол сумел собраться и помочь ей. Он тоже был не в лучшей физической форме, ноги его подламывались, но он преодолел все. Им нужно было спуститься на этаж вниз по лестнице. Это было сложно и продолжалось бесконечно, с падениями, скольжениями, ушибами и болями во всем теле. Но они дошли, потому что им надо было дойти, не спать же на газоне в ледяной мгле сентябрьской столичной ночи, выхода не было у них.

Войдя домой и едва прикрыв за собой дверь, они заснули на диване в гостиной как были одетыми, точнее в том, что осталось у них от одежды, в следах от поцелуев и каких-то необъяснимых синяков на шее, руках, ключицах, бедрах. Стоило это приключение дорого, но оно того стоило. Сол об этом не думал, он, вообще, мало думал в этом направлении. А о Тали и говорить нечего, ее мысли находились в другой сфере. Какой интересно?

Перстень, подаренный Тали в школе 16-летним влюбленным дурачком, валялся посредине комнаты за столом ближе к двери. Это Сол, конечно, постарался, несправедливо считая, что пьяному все спишется. А нет, оказывается, не все.

За 10 лет, уже 11-й пошел, жизни здесь, «в краю небритых гор», Сол не забыл русский язык и даже не ощутил влияния иврита на него. Иврит он знал очень хорошо, но языки уживались друг с другом вполне. Влияние было, конечно, но, в основном, это сказывалось в жестком «русском» акценте в иврите, в построении фраз, в словах паразитах, возникавших внезапно и неотвратимо в его повседневной речи. Но его понимали, и он понимал, а что еще нужно?  Комплексов у него по этому вопросу, как у других ему подобных, не было. Он с удовольствием болтал с коллегами о странностях и проблемах перевода, благо сложности у всех переводчиков возникали примерно одинаковые. Но Сол и прекрасно понимал, что очень хорошее знание другого языка, внедрение в него является большим счастьем. Этот язык справа налево, эта мощная культура его, эта действительность Иерусалима были огромным подарком для него, он не переставал молить и благодарить творца за это. И жизнь свою тоже, конечно. И за язык идиш, который он знал из дома и разговоров с бабкой и дедом, жившими под Москвой, где он ребенком бывал летом, дал ему очень и очень много. А уж казалось, что за язык такой? Наречие, анекдотические фразы, песни, поговорки. А вот нате вам, часть его души, сознания, сердца.

Сола вызвал начальник, прислав за ним плосколицую соблазнительную бежево спелую секретаршу Мали, одетую со всеми вольностями времени. «Соболь ждет тебя сейчас, Соломон, иди скорее», сказала она, с напряженным интересом наблюдая его реакцию. «Посмотрим, как ты теперь запоешь, хвастун» было написано на ее лице. Она повернулась и пошла, как на подиуме. Да она, если честно, и была все время на подиуме, где же еще. Шары ее двигались, как на винте, и вся она была подвижна, как заводная чудная живая игрушка. Начальник знал в женщинах толк.

Начальник сидел с расслабленным видом в своем кресле. «Пьяный что ли? Вот те на», — удивился Сол. Галстук Юлия Соболя был распущен, рубаха расстегнута на две пуговицы, на приставке возле стола была бутылка с янтарного цвета ирландским напитком, любителем которого он был, на блюдце кусок копченой колбасы и нарядный нож с изогнутым страшным лезвием.

Соболь всегда выглядел таким сильным человеком без страха и упрека, что было обманчиво, он совсем не был таким. Юлий Самуилович Соболь, средних лет начальственный человек, пристально смотрел в закрытое окно, неподвижно держа свои сильные руки бойца на письменном столе перед собой. У Соболя не было каких-либо фотографий ни на стенах, ни на столе, «не люблю, не надо», сказал он секретарше мрачно. Он и вообще был не слишком веселый человек. Разные слухи ходили про него, про его жизнь, его связи с властью там, в Варшаве, и тут, в Иерусалиме. Слухи эти были интересными, хотя никогда и никем не подтвержденными. Так, злобный треп в обеденный перерыв, скучающих сотрудников бессмысленной конторы. Но Соболь и без сплетен был независим, надменен, хорош, как балтийский светлоглазый лесной бес, суров с подчиненными. Не со всеми, но с большинством. Женщины и не только они о нем шептались, сплетни о нем ходили многочисленные, разные и не всегда комплиментарные. Очень многие дамы разных возрастов мечтали о Юлии Соболе и тайно вздыхали, вспоминая его суровый твердый взгляд и профиль киногероя.

— Я вас, Соломон Бравер, предупреждал о нарушении правил публикации за рубежом для госслужащих, а? Скажите, предупреждал? – спросил Соболь с порога, недобро и пристально смотря на него, как языческий божок на белорусском болоте.

— Да, что-то припоминаю, — отозвался Сол, который начал волноваться из-за тона и взгляда этого человека.

Соболь придвинул себе по столу папочку, движения его были медлительны и торжественны, все это походило на некий важный почти религиозный ритуал. Сол поглядел на него исподлобья, стараясь не демонстрировать любопытства. «С этим поляком нужно быть осторожнее, он может быть чрезвычайно опасным», — решил Сол, который иногда проявлял в себе этот дар провидения. При всей его кажущейся наивности.

— Так вот, Соломон Бравер, вам объявляется строгий выговор со строжайшим предупреждением. Вы больше не публикуетесь без разрешения вашего прямого начальства за рубежами. Вы не имеете права участвовать в политической борьбе, ведущейся на территории государств, с которыми мы не имеем дипломатических отношений. Вы – государственный служащий, и этим все сказано. Вы меня поняли? В случае нарушения вами этого запрета к вам будут приняты строжайшие меры воздействия вплоть до увольнения без выходного пособия. Да? Понятно вам? И волчий билет в придачу. Подпишите здесь, Бравер, — сказал Соболь, не скрывая раздражения и отвращения от вида этого человека.

Сытный дух ирландского виски и сытной жирной закуски сопровождал этот монолог, придавая ситуации особый оттенок столичного греха и веселого нескрываемого позора.

Впечатление создавалось такое у Сола, что если бы у Соболя был боевой пистолет, то он бы с удовольствием выстрелил в лицо Бравера раз или даже два, да и три заодно. Но пистолета у Соболя, к счастью для Бравера, здесь не было.

— Что, испугался, Бравер? – усмехнувшись, спросил Соболь. Он как бы выпустил пар и мог себе позволить расслабиться. Никакого дела здесь не было, он просто показал этому сопляку, кто есть кто, и кому что можно или нельзя. Он даже подумал, может быть, налить шкету, а то вон какой потерянный. Но решил, что это уже будет слишком, и наливать Солу не стал, нечего, себе мало.

— Не испугался, но напрягся, конечно. Неприятно это все, господин Соболь, но у меня хорошая нервная система, так что переживу, — Сол не расслаблялся с этим человеком, понимая, что от него можно ждать чего угодно, но сейчас отлегло у парня.

Соболь нагнулся и с красным лицом поднявшись, достал из нижнего ящика стола пакет в толстой обертке, который распространял очень сильный запах копченого со специями мяса. Этот запах перебил все остальные запахи в комнате, запахи табака, виски, обиды. Соболь сказал: «Это из Геулы сегодня, у Узи взято, утром куплено, еще теплое. Мали, принеси чаю и хлеба, бегом». Мали, торопливо, как заведенная раскрашенная резиновая игрушка, двигая чреслами, плечами и ногами вышла из кабинета, бережно неся просьбу хозяина перед собой. Проводив ее взглядом, Соболь обернулся, взял с тумбочки продолговатый предмет, держа его перед собой как огромную ценность. «Это, Бравер, вакидзаси, японский короткий меч самураев, знаешь, как его точат, а?». Соболь извлек из нарядных ножен клинок наполовину, который ослепительно блеснул в этом кабинете, как чья-то мгновенная смерть. «На 78-ми камнях его точат и шлифуют, на 78-ми, понимаешь?». Соболь был помешан на Японии. Можно было ненароком подумать, что, по его собственному мнению, жизнь ему не удалась. Душа его была растерзана, не было ему покоя. Получалось, что человек был влюблен в Японию, служил мировой справедливости, равенству и братству и жил в Иерусалиме. Во как бывает в жизни.

Соболь курил сигареты «Житан» с черным табаком и изображенной на мягкой мятой пачке танцовщицей. Он был сильно пьян, что-то ему досаждало в жизни, но он не говорил никому что именно, так как был очень сдержан от природы. И, вообще, очень скрытен. Ему было что скрывать, как казалось многим сплетникам, и это было на самом деле так, было что Соболю скрывать от всех и от себя тоже.

— Я в волнении, Бравер. Мы же с Вольфовичем земляки. Он из Бреста, а я из Варшавы, не расстояние вообще для Европы. Видишь, а он не выдержал, бедный, ушел. Я думал он из железа, а он нет, не из железа, стар и болен, сентиментален и слаб. Волнуюсь я, что теперь будет. Самолетик вон советские сбили над Сахалином, что будет, Бравер, а? Ты пить будешь со мной, многие бы отдали многое, чтобы посидеть со мной вот так, поговорить, обсудить, послушать, выпить, закусить. А ты видишь какой…c Юлианом Самуиловичем не хочешь посидеть и выпить за Израиль и его процветание. Не забудем вам, Соломон, этого, как вас там, не забудем, точно. Имейте в виду, Соломон Бравер, я очень злопамятен.

Что-то ужасное терзало этого человека, Сол не понимал и не хотел понимать что. «У меня и своих комплексов достаточно». Он даже как бы отшатнулся от письменного стола Соболя, который был сделан по особому заказу у знаменитого, очень дорогого иерусалимского краснодеревщика, приехавшего из Москвы на заработки еще в начале 60-х, да так и оставшемся здесь в своей Баке (квартал Иерусалима) в полуподвальном помещении мастерской, пропахшей дорогим галилейским и ливанским деревом, олифой, краской, лаком и сохнущими опилками. Хозяин был из знаменитого германского рода краснодеревщиков, профессии его настойчиво учил молчаливый отец, суровый упрямый человек. Стулья и табуретки, этажерки и книжные полки, рамы и рамки, стояли в простенках между темноватыми окошками, дожидаясь счастливых покупателей и заказчиков. Темнолицый седовласый плохо выбритый хозяин, похожий на еврейского математика и немецкого сказочного умельца одновременно, стоя по щиколотку в желто-белых опилках, держал руки в вечных ссадинах под кожаным фартуком и с неподдельным интересом наблюдал за деньгами, которые отсчитывали ему покупатели за его бесспорно выдающееся умение и ласковое обращение с деревом. Руки у краснодеревщика были небольшими, как это часто бывает у силачей. На качестве его работы это не сказывалось, цену он себе прекрасно знал.

 Звали его Серж Бобан, такое вот странное имя он взял себе здесь, неизвестно почему. Одно слово, краснодеревщик. Злопыхатели рассказывали, что после рабочего дня Серж Борисович отмыв руки и лицо, пригладив волосы предварительно тщательно продутой расческой, хранимой в нагрудном кармане заношенного чистого пиджака, выпивал два раза по пол стакана очищенной олифы, настоянной с утра на крупнозернистой соли. Но все это, конечно, были наговоры завистников и сплетников, какие еще не перевелись в столице к тому времени. Сейчас, говорят, ситуация с ними стала лучше в Иерусалиме. Так считают оптимисты.

А закусывал Бобан, кстати, вяленым тивериадским окуньком, или муштом, по-местному, который ему завозил ящиками из райского места Эйн Гев, верный кореш, имя и данные которого наш Бобан хранил в строжайшей тайне, по понятным соображениям. Потому что на всех окуня не хватит.

Соболь отрезал клинком кусок мяса, бросил его на тарелку, посыпал перцем, протер лезвие салфеткой, лихо вставил его в ножны, убрал все в ящик, залпом против правил выпил двойную порцию, вдохнул, закусил, выдохнул, закурил, задумчиво посмотрел на Сола и сказал: «Ну, и что же теперь будет, Бравер? Ты же политический комментатор? Скажи».

Сол пожал плечами. «Ничего не будет, назначат нового премьера, Советы обойдут сбитый самолет, как несуществующий, пройдут мимо, что-нибудь придумают. Афганистан будет гореть, поляки негодовать, Ливан будет тлеть, все как прежде, Юлиан Самуилович. Есть еще время для маневра и политики, это мое частное мнение, юнца и близорукого семита», — произнес Сол с некоторым облегчением. Это была отговорка, конечно, но не откровенничать же с этим человеком.

Соболь внимательно поглядел на него, подумал и, наконец, серьезным голосом сказал: «Такого, как Менахем, уже не будет, есть люди, которым нет замены. Ты еще мальчишка. Я понял тебя, Бравер. Шутишь, иронизируешь, ступай. Запомни, что я сказал тебе про публикации, крепко запомни, умник. Я в свою очередь ничего не забываю, я мстителен, Бравер, как все поляки. Уходи». Его одутловатый, эллинский, резкий профиль со сбитой набок светлой челкой выражал гнев и даже презрение. Таким он отразился и остался в памяти у Сола, со злым лицом, со сверкающим японским мечом в одной руке и пустой стопкой в другой. Соболь походил на растерзанного хищного зверя с мечущимися гневными глазами, которые не могли остановиться на одной цели. «Все равно никто не поверит, а жаль», — подумал Сол, который отвел взгляд в угол от левого окна.

Сквозняк, гулявший в кабинете Соболя, подогнал Сола, который вылетел наружу навстречу секретарше Мали, поджаривавшей боссу хлеб в тостере. Рядом на столе ожидали своей очереди открытые баночки с майонезом и горчицей, в которых находились чайные ложечки.

«Уже уходишь, Сол?» — оживленно как ни в чем небывало спросила его Мали, поворачиваясь к нему. Она была славной девушкой. Говорила подружкам, захлебываясь от восторга, что Соболь, вернувшийся из поездки в Лондон, привез ей в подарок кофточку. «И представляете, девчонки, он не спрашивал меня про мои данные, а кофточка, точь-в-точь, подошла, как влитая, вот какой глаз у мужчины». — «Да уж, глаз ватерпас и не только глаз», — сказала Дорит, секретарша начальника отдела кадров, проницательная циничная девица, у которой не было тормозов ни в чем абсолютно. Она много о себе думала.

С работы Сол ушел почти незаметно для сплетниц из отдела в обычный час. Дошел быстрым почти подпрыгивающим шагом, ни с кем из коллег не встретившись взглядом, до стоянки, отпер двумя движениями дверь машины, сел в нагретый салон и, отвернув до отказа свистнувшее при движении стекло, повернул ключ зажигания. В салоне резко пахло полевыми цветами, этот запах возникал от того, что Сол протер с утра приборную доску и пластик под ветровым стеклом особой тряпкой, смоченной специальным раствором из бутылки с цветной этикеткой и надписью прописью по-арабски на наклейке.

Он съехал по улице Навиим к Старому городу и повернул налево мимо огромного пустыря в прекрасное сентябрьское время, предполагая, что путь этот будет долгим, счастливым и удачным. Хм?! Это был его глупый, неизжитый, внедренный с рождением оптимизм, с которым Сол не умел, да и не хотел, бороться. «А грейсер хохем, тоже мне», — как справедливо пригвоздил бы его Соболь.

 «Надо с Сашком поговорить о смысле жизни». Сашко был человек, приехавший недавно сюда жить навсегда с дочкой по имени Геула, поэт из таинственного перенаселенного города, насыщенного смыслом и содержанием. Он был человеком страстей и достоинств, к тому же очень умным, как все поэты. Сашко этот, 30-летний, наивный, гибкий человек, написал своему учителю:

Помоги, позвони, напиши!

Попроси у любого правительства

Для пустышки, стрекозки, души

постоянного места жительства,

где соседи так хороши.

Для голубки моей, для нее.

И так далее. Это было написано в районной советской больнице карандашом на листке бумаги в клеточку еще до отъезда в Иерусалим, в Неве Яков, в дом за бензоколонкой. «Надо сесть с ним, поговорить, выпить, он многое знает того, чего не знаю и никогда не узнаю я, только бы оказался дома, любит шляться, бог знает где, — подумал Сол без раздражения. — Он так любит говорить, что жизнь культуры, настоящей культуры, насыщенна и интересна. Какой молодец этот Сашко, красавец, только бы оказался дома со своей «Московской», которую гонят (тогда гнали, но сегодня уже не гонят) в городе Нес-Циона».

На узкой дороге на большой дуге возле магазина круглолицего араба, торговавшего вместе с сыном, полной копией бурчащего отца, дорога была черная от воды, где-то наверху пробило водопровод. У магазина сбоку была каменная пристройка, вроде бы склад, со ржавой железной дверкой на тяжелом замке. Шины мокро и опасно шелестели по поверхности дороги, Сол прибавил скорость на вираже, он водил по рекомендациям другого поэта, во многом полагался на поэтов и их мнение. Затем он проехал подъем без потерь, навстречу спустился санитарный автомобиль, водитель его сделал недовольный жест смуглой рукой в сторону Сола, всем до всего есть дело. Восток, пилять, Ближний Восток. Он проехал свой Французский холм с поднимающейся от перекрестка улицей Хагана по дороге в Неве Яков. Дорога была прямой, но шоссе назвать ее было сложно. Как-то Сол доехал.

Поэт оказался дома…

2021 год

18 июня, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook