Детские игры

Борис Сандлер

Из новой книги коротких рассказов известного идишского писателя. Часть 3

Сентиментальный образ

За всю свою жизнь, он летал только три раза. Первый раз в детстве, он поднимался на гору, которая в его глазах выглядела как высочайшая гора в мире. Растопырив руки и зажмурив глаза, он возносился наверх. В ушах свистел ветер, а из горла сквозь шум наружу вырвалось: «жииии!». Счастливее его в тот момент не было никого.

Второй раз он уже летел не один, а вместе со своей возлюбленной. Они обнимались, становясь одной душой и телом, чтобы никакие злые силы не могли разделить их. Глаза они держали закрытыми, чтобы глубже вслушиваться как стучат их сердца.

В третий раз это случилось, когда он, смертельно больной, лежал в постели. Он был так слаб, что не мог веком пошевелить. Его любимая жена чуть прижалась ухом к впалой груди. Сердце его едва ощутимо ответило ей, прежде чем остановиться навсегда. Женщина вздрогнула. Сердце ее, как всегда, всколыхнулось навстречу этому биению, и в это мгновение его душа покинула тело. Улетела. Она сомкнула ему веки ладонью.

Деревянная ложка

Среди посуды в нашем доме в Бруклине есть одна деревянная вещь —

ложка. Этой небольшой деревянной ложкой я люблю есть кашу. И сразу переношусь в мои детские годы в Бельцах. Я вижу перед глазами книжку с красивыми картинками, и мама читает мне сказку про трех медведей, которые ели кашу деревянными ложками из одной миски.

Я вспоминаю дедушку. Накануне Песаха он обходил весь дом с гусиным пером в одной руке и с деревянной ложкой, в которую он сметал хамец – в другой. Потом он связывал обе вещицы и сжигал в уголке двора.

Я вижу мою бабушку у печи, хлопочущую над куриным бульоном. Она держала деревянную ложку для двух вещей: чтобы снимать пену с бульона и снимать пенки с варенья, которое варилось в широком медном тазу. Я стоял в сторонке и только и ждал, когда бабушка на минутку отвлечется. Тогда я припадал к ложке и облизывал ее со всех сторон…

Деревянная ложка, которой я ел кашу в Бруклине, тоже имела свою историю. Она досталась моей жене в наследство от ее мамы. Мой свекор очень давно купил ее на рынке у молдаванина. Вырезанная из липы, она не один год служила верой и правдой. Об этом свидетельствовали выщербины на левой стороне. Попав в еврейский дом, она, родимая, разделила еврейскую судьбу. Ложка репатриировалась в Израиль. Пережила свою первую хозяйку и много лет спустя — переместилась в Америку, где обосновалась в Бруклине.

И теперь по-прежнему почти каждое утро эта старая деревянная ложка неспешно выскребает кастрюльку и заботливо предлагает мне добрую порцию овсяной каши.

«Бутербод» или «путербройт»

Мой друг недавно меня спросил, как бы я написал на идише слово «бутерброд», — так, как произносят на русском, «советском идише», или «путербройт»?

В словаре Уриэля Вайнрайха [1] четко написано «путербройт». И это выглядит логично. Но когда я эмигрировал в Америку, вместе со мной «эмигрировало» и мое правописание. Среди прочего «бутерброд» превратился в «путербройт». Тем не менее, для меня «русский бутерброд» выглядит вкуснее, и я в конце концов вернулся к прежнему выговору и написанию.

В детстве не было ничего лучше, чем схватить горбушку хлеба с маслом и убежать на улицу играть. Тогда я никакой связи с английским сэндвичем не видел. Кстати, на английском, кусок хлеба с маслом — slice of bread and butter — обозначает ту самую еду, которую делала мне бабушка.

Как бы то ни было, я и сегодня люблю намазать горбушку черного хлеба тонким слоем масла, и это так же вкусно, как тогда, в моем детстве. Жена, конечно же, кричит, что мне нельзя, что масло вредит моей печени! Но я все равно делаю это тайком, когда она не видит. И слой масла на хлебе становится все тоньше и тоньше…

[1] Modern English-Yiddish, Yiddish-English Dictionary

Время и вечность

Человек живет в трех временных отрезках — в «сегодня», «вчера» и «завтра». В «сегодня» он живет физически; «вчера» остается жить в воспоминаниях; а «завтра» рождается из мечты, видений, фантазии…

Про сегодняшнее время мудрецы говорят: «Если не сейчас, то когда?» Про завтра — «Бог позаботится!». А про прошлое вздыхают: «Еще одного сегодня не будет! Что прошло, то прошло!»

Недавно я прочел, что со времен сотворения мира, с «дня одного», «сейчас» идет непрерывно, потому что Всевышний творит непрерывно…

Писатель — создатель литературного мира, живет и творит в «сегодня», но его «золотая пава», его муза, — в постоянном поиске «дня вчерашнего». Во «вчера» он находит свои образы и события; из вчера он обдумывает сегодня и тревожится о завтра. Писатель, как коромысло, несет на своих плечах и связывает узами то, что было и то, что есть.

Писатель, творя, становится посредником всех трех времен. В нем, как в мгновении спрессована вечность:

О, отдаленное мгновенье, ты так похоже на твою сестру

За миллионы тысяч свето-лет

И проще звук оркестра запечатать в воздухе иль запереть,

Чем возвратить мгновенье на земле…

Авром Суцкевер

«Ты снова моя…»

Художник, как известно, через образы втягивает в свой мир, в том числе и время. Вот как изображает длительность времени другой наш большой поэт, Самуил Галкин. Через образ облака передает он первобытную картину создания мира:


Облако, рожденное во тьме,

В скитаниях взрослеет, старится, блуждая,

Когда оно проглатывает новолуние и прячет глубоко в себе

С горящими сторожевыми звездами в придачу.

Кто заподозрит облако, что нравится ему

Держать несчастных в плену ночи?

Мне кажется, ребенок в колыбели знает:

Так ищет ночью облако себе успокоенье

Все потому, что как бы ни было, ему темно,

Оно так хочет, чтоб где-то в глубине его забрезжил свет.

Шмуэль Галкин

«Облако»

Самое большое утешение и самая большая привилегия художника в том, чтобы нести веру (возможно, наивную веру ребенка) в то, что он может вернуться во «вчера» и через свое творчество со своей сегодняшней точки зрения показать своему современнику перенесенные беды. Возможно, тогда они, беды, в будущем не случатся…

Вопрос, однажды поставленный в шекспировском Гамлете: «Быть или не быть?» — конечно, был о длительности времени. Я имею в виду, что каждый художник, когда становится достаточно зрелым, чтобы спросить себя, задает себе этот вопрос. Уже на склоне лет поэт Меир Харац писал:

Я не был и меня не будет снова

Что было между «не было» и «нет»?

Нет ничего в просвете между «до» и «не»-бытьем.

Спросил я дедушку в пути, на старой тропке встретив,

Что думаешь об этом ты, старик, на склоне дней твоих:

Быть или не быть?

И мне старик ответил:

— Гораздо лучше быть и видеть,

Чем свет не видеть и не быть.

Говорите, а не «бекайте»!

Чтобы выступать на публике, нужно иметь особый талант. Это значит не только не лезть за словом в карман, нужно много работать и учиться держать речь, как Демосфер, перекатывая камешки во рту. Но иногда случается, что именно такой человек, которому есть, что сказать и его хотят услышать, выступая перед публикой, вдруг останавливается посреди фразы и минуту-другую от него слышно только: «э.. бее…».

Недавно, я прочитал в одной статье, что «человеческий язык это процесс, который происходит линейно, в данный момент времени»; слова встают в линию — одно слово за другим, — и когда говорящий внезапно спотыкается, или возвращается к началу, или повторяет еще и еще раз последнее слово, это значит, что «гладкий путь» его мысли прервался и потерял должную форму звучания.

Вот такое «спотыкание» может дать стимул поискать и найти объяснения, почему это происходит, как разыскать нужные слова в памяти; как мы планируем нашу речь, как мы пытаемся объединить смысл со звуком и интонацией; и в целом — каким образом мы учимся говорить на языке.

Вот почему так важно, чтобы люди, которые учат идиш, не просто учились читать и писать, но и учились говорить.

Говорить и слушать себя!

Я уверен, что очень скоро можно будет иметь постоянного собеседника для разговоров на идише у себя в кармане. Я говорю о нашем добром приятеле — мобильнике. Только представьте: вы начинаете говорить и в ту же секунду понимаете, что вам не хватает слов, вы мекаете-бекаете в холодном поту… Стыд! Позор!

Мой совет: не впадайте в отчаяние! Начните сначала, мобильник  вас поймет и простит! Ведь это не вы у него, а он у вас в кармане!

Испорченные именины

Мало кто из современных идишистов, не связанных происхождением с бывшим советским пространством, знает это слово — «именины». И даже если это слово им знакомо, то в основном по литературе. Что же означает это слово «именины» и откуда оно взялось?

В основе лежит славянское слово «имя», а означает оно праздник наречения имени.

В Советском Союзе, где я родился и прожил больше 40 лет, в этот праздник религиозного — упаси боже! — значения никто не вкладывал. Именины безбожно путали с днем рождения.

Что же представляли собой советские именины? В общем, это был семейный праздник, на который приглашали родственников и близких друзей. Именинник или именинница сидел на почетном месте, а гости не просто поздравляли его или ее, целуя в щечку, а обязательно должны были подарить подарок. После этого уже садились к столу и справляли именины со всем размахом.

День рождения и именины не должны были выпадать на один день; именины обычно делали в первое воскресенье после дня рождения или даже позже. Именины были для детей и для взрослых, но нередко случалось, что именинником был ребенок, а именины справляли взрослые.

Первые свои именины, которые я запомнил, отмечали, когда мне исполнилось три или четыре года. Жизнь тогда была нелегкая, так что стол от блюд не ломился не только потому, что я родился в январе. Благо, детям было достаточно увидеть на столе скромные лакомства и сладкую газировку, чтобы глазенки их загорелись, и им захотелось попробовать все.

Помню, вокруг стола уселись 10 мальчиков — мои друзья, дети наших соседей. Их мамы остались ждать в другой комнате. Понятное дело, прежде чем усесться, каждый малыш преподнес свой подарок и не слишком охотно — навсегда ведь! — передал его в мои руки: игрушки, книжки, резиновый мяч, коробочку «Мойдодыра» с кусочком мыла, зубной щеткой и белым зубным порошком.

В доме не оказалось достаточно стульев, чтобы рассадить всех гостей, и поэтому на одной стороне стола папа соорудил вполне удобную импровизированную скамейку, установив по углам стола два табурета и положив на них широкую длинную доску, для удобства покрытую тонкой ковровой дорожкой. Усадить моих маленьких товарищей за стол однако, оказалось нелегко, даже несмотря на все расставленные тaм сладости и газировку. Как-то случилось в один момент, что мальчишки почти одновременно вскочили со скамейки, и мой друг Мусик, который сидел на ее конце, был сброшен, и вдобавок доска стукнула его по голове.

Веселье было испорчено. Мусик вопил и ревел так, что даже мама не могла его успокоить. Наконец, Мусик со всхлипами выдавил из себя, что перестанет плакать, если получит назад свой подарок. Остальные мои гости, только что с таким удовольствием уплетавшие вкусные пирожки и пирожные, запивая все это лимонадом, тоже начали хныкать и требовать, чтобы им вернули подарки…

Маминого торта «Наполеон» никто из моих друзей не дождался.

Я остался сидеть на полу с машинкой — единственным оставшимся у меня подарком, принесенным соседкой. Ее сын не смог прийти на мои именины, потому что лежал дома с ангиной.

Член двух клубов

Мой друг, который старше меня на несколько лет, в начале января поздравил меня с 70-летием и добавил: «Добро пожаловать в наш клуб!». И сразу вспомнилось: Бельцы, 1950-е годы, клуб «Цыгания». Компания ребят моего возраста вертится возле входной двери и среди них моя скромная персона. Клуб был моей первой культурной организацией. Там два раза в неделю показывали кино. Киномеханик, дядя Илюша, бдительно следил за моим моральном воспитанием. Каждый раз, когда он показывал фильм, который детям до шестнадцати лет смотреть нельзя было, он пропускал на запрещенный фильм всех моих друзей, но только не меня. «Этот фильм не для тебя! Приходи, когда тебе будет 16!».

Почему именно я пал жертвой дяди Илюшиных нравственных принципов, для меня осталось загадкой по сей день. И ведь он свое слово сдержал. Вскоре после того, как мне исполнилось 16, я получил свой паспорт, как это заведено в Советском Союзе. Чуть ли не в этот же день в нашем клубе показывали фильм, смотреть который еще вчера меня бы ни за что бы не пропустили. Выставив свой новенький паспорт перед собой, я отдался на волю судьбы. Дядя Илюша взглянул на меня отеческим взглядом и сказал, как полагается истинному нравственнику: «Добро пожаловать в наш клуб!».

Прежде чем я перешагнул символический порог «Клуба Семидесятилетних», я оглянулся вокруг: рядом со мной стояла моя преданная жена, Рая, за ней — двое наших сыновей, Аркадий и Зорий, за ними — наши прекрасные невестки и семеро внуков — чтоб не сглазить, наша золотая Минора! Да, слава Богу, есть с кем идти к праздничному столу!

Мизалэ-Майзелэ

Одно из первых воспоминаний моей жизни — игра «Мизелэ-Майзелэ». Возможно даже, что эта игра врезалась мне в память не столько из-за того, что со мной играли, сколько потому что позже, много лет спустя, я играл в «мизалэ-майзелэ» с моими сыновьями, а потом — и с внуками.

Игра очень простая: берут ладошку ребенка, кладут на свою ладонь и, мягко распрямляя ребенку пальчики, «плюют» три раза на ладошку: «тфу! тфу! тфу!». После этого легонько водят указательным пальцем посередине ладошки, как будто хотят сделать норку для мышки и говорят несколько раз: «Мизелэ-майзелэ, мизелэ-майзелэ». Ребенок не спускает глаз со своей ручки, так захватывает его игра. В этот момент неожиданно начинают «бежать» пальцами по детской ручке, вверх, до шеи, и щекочут: «кице, кице, кице!». Ребенок начинает смеяться, и — мышка убежала!

Вы спросите: какое же смысл в игре «мизелэ-майзелэ»? Радость и смех ребенка!

Цип-цоп молоток…

В «цип-цоп» играют с ребенком в полгода-год, когда он уже понимает, чего от него хотят. Лучше всего вовлечь в игру всю семью. Складывают три пальца, как будто хотят взять щепотку соли, чтобы посолить, и кладут на тыльную сторону ладони малыша, потом просят ребенка положить его другую ручку на вашу; затем мама кладет таким же образом свои руки, потом другой член семьи, пока не образуется лесенка из рук. Чем больше людей принимают участи в игре, тем выше лесенка…

Тогда все держат руки сцепленными и поют песенку:

«Цип-цоп молоток,

Приходи ко мне, дружок,

Домик свой я покажу,

Гвозди в миску положу».

И двигаются «лесенку» вверх и вниз, в такт песенке.

Я эту игру хорошо запомнил и любил в нее играть, особенно по вечерам. Это позволяло мне собрать всю семью вместе. Я своим детским умом понимал, что таким способом можно дедушку, бабушку, папу и маму — всех «выстроить» на одной лесенке, пусть хотя бы на несколько минут от песенки у них становится веселей на сердце…

Уже лежа в своей постели, я ломал голову: почему в миске гвозди, а не что-нибудь вкусное? Ответ пришел неожиданно: ну конечно же, лучшее лакомство для молоточка — железные гвозди!

Сколько стоит мешок муки

В сумерках, уже перед тем как ложиться спать — я был уже вымыт, расчесан, одет в длинную ночную рубашку, — я забирался к маме на спину. Она держала меня за обе руки, проносила меня через весь дом и провозглашала, точнее, притворялась, что кричит: «Кому мешок муки? Купите мешок муки!». Вот она подходит к дедушке. Он отрывает голову от сидура и целует меня в лоб; потом — к бабушке, которая была погружена в штопку носков. Она тоже меня целует — в щечку. Папа смотрит в газету. Он меня не целует, а слегка шлепает по попке, и есть за что. В конце концов, мама приносит меня к моей кроватке, сбрасывает туда и укрывает одеялом. Она нагибается ко мне, касается своими теплыми мягкими губами моего носика и тихо шепчет на ухо: «Доброй ночи, радость моя…»

Мое первое деревце

Был уже конец осени. Мне было тогда лет шесть-семь. Наш сосед, дядя Давид сажал в саду деревья. Он вырыл ямки за день или два до посадки, и теперь вынимал из сумки тоненькие деревца с клочковатыми корешками, вставлял в ямку и, присев на корточки и придерживая деревце одной рукой, другой засыпал землю обратно в ямку.

Я стоял у жидкого штакетника с нашей стороны двора и смотрел на его работу.

— Хоть раз сажал дерево? — послышался голос соседа.

В мою сторону он не смотрел, спрашивая как будто у себя самого. Тем не менее, я ответил:

— Ни разу!

— Хочешь попробовать?

Такого поворота я от него не ожидал. Я даже подумал, что он дразнит меня: вот скажу ему «да», а он мне ответит: «Ты слишком мал для таких дел!». Я уже не раз это слышал.

— Что же ты там стоишь? — бросил он короткий взгляд в мою сторону, — не знаешь, где калитка открывается?

Через минуту я уже стоял возле него.

— Видишь вон ту ямку возле вашего забора? Ты посадишь там свое дерево.

— Мое дерево?

— Ну да, — спокойно ответил дядя Давид, — ты будешь смотреть за деревом, поливать его, и когда придет время, первым попробуешь его плоды.

— А что за фрукт? — спросил я его как во сне.

— В смысле? Яблоня… Папировка, сорт называется.

Он поставил тонкий саженец в ямку и велел мне засыпать его землей. Я припал к горке влажной земли и быстро, как только мог, начал сгребать землю в ямку.

— Очень хорошо! — похвалил меня сосед. — Теперь неси вон то ведро с водой и полей твое деревце. Пусть напьется.

Я послушался и сделал, как он сказал. Мгновение мы стояли втроем — дядя Давид, я и деревце — и молчали.

— Смотри, — снова заговорил дядя Давид, — он три раза прикоснулся указательным пальцем к тоненькому стволу и из каждого места провел линию в воздухе: — вот здесь весной выйдут на свободу три веточки. Чтобы так случилось нужно сделать один раз «чик»…

— Что это значит «чик»? — не понял я.

Не теряя времени, дядя Давид вынул из кармана складной ножик, вытащил лезвие и поднес к самой макушке деревца. Я только моргнуть успел, а он уже сделал свой «чик».

— Теперь надо подождать…

— И сколько ждать?

Дядя Давид усмехнулся, потом его улыбка быстро погасла, сменившись едва тлеющей грустью в складках худого лица.

— У тебя есть время… — сказал он тихо. Подняв мешок с несколькими оставшимися  саженцами, он перешел к другой ямке.

Среди зимы нашего соседа отвезли в больницу. Больше я его не видел. Его жена переехала жить к дочери, а дом продали. Новый сосед первым делом установил высокий частый забор. Ни щелки, не оставил, чтобы можно было хоть одним глазком посмотреть как растет моя яблоня. К тому же у калитки стояла деревянная конура со злой собакой на цепи — не подойти к моему деревцу. Но по правде говоря, кто мог подтвердить, что это дерево мое?!

И ведь мое деревце, посаженное вместе с дядей Давидом, принялось, через несколько лет глубоко укоренилось и превратилось в высокое, стройное, ветвистое дерево… Нет, не настоящее, а в моих фантазиях. И каждую весну, когда приходила пора, на его ветвях наливались кисло-сладкие сочные зелено-желтые плоды. Они имели тонкую, как бумага, кожицу. Возможно, поэтому и называют этот ароматный сорт яблок — «папировкой», что означает «бумажные».

Перевод с идиша Юлии Рец

2 июля, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook