Синдром внезапности

Борис Сандлер

Продолжаем публикацию будущей книги коротких рассказов писателя Бориса Сандлера. Часть 4.

Поэтические щепки

Недавно мне попался в руки новый сборник стихов одного идишского поэта. Он живет в Израиле, где осел в начале 1990-х. Нет, не большая волна алии принесла его туда — он был из убежденных, подготовленных и мотивированных… Он сразу поселился жить на территориях, и гордился своим «автоматом на плече», как кавказский джигит кинжалом на боку. Да, он пытался сочинять на иврите, но остановился на идише, хотя и идиш не был его родным языком. Язык прижился и пустил поэтические ростки.

Многие его стихи напоминают мне пустыню, засушливую степь и сухие щепки. Костер от них (не от стихов, упаси боже, а от щепок) пылает трескучими языками, искры выстреливают в ночную тьму, огонь приманивает заблудившегося путника, но обманывает его, потому что о такой огонь можно только обжечься, но не согреться.

Вот стихи его не согревают — ни ум ни сердце.

Желания

Еще в детстве я услышал историю, в которой рассказывалось, как мальчик встретил в лесу старичка. Тот, бедняга, был такой старый и дряхлый, что не мог подняться с бревна, на которое присел перевести дыхание. Мальчик сжалился над ним и помог ему встать на ноги. За добро старик подарил ему «три желания».

— Скажи, что ты хочешь, и каждое твое желание сбудется! — пояснил старик, и его седые густые брови дрогнули: правая бровь опустилась, а левая, наоборот поднялась, как будто подпрыгнула на лоб, и мальчик услышал: — хорошенько подумай! Твои желания только для тебя… и только три…

Старик исчез, а мальчик тут же почувствовал, как голодный червячок начал сосать под «ложечкой».

— Хочу есть! — громко произнес он, и немедленно перед мальчиком прямо на траве вырос столик, уставленный всякого рода яствами — ешь и пей!

Набив свой животик, мальчик лениво потянулся и со сладким зевком проронил:

— Хочу спать!

И тут же на траве перед ним выросла широкая кровать с дюжиной подушек и подушечек — спи-почивай!

Спохватился он ночью. Огляделся и понял, что он все еще в лесу.  Сильно испугавшись, мальчик заплакал:

— Я хочу домой!

И в это же мгновение он оказался на пороге дома своих родителей. Назойливая муха жужжала у него в ухе, и мальчик услышал: «Я исполнил три твоих желания!».

Эта сказка так врезалась мне в память, что я вспоминаю ее всю жизнь. Не намертво врезалась, но время от времени она начинает вдруг шевелиться, как голодный червячок под «ложечкой» у того мальчика. Особенно, когда я очень хотел, чтобы какое-то мое желание сбылось; тогда я мечтал: ах, если бы я сейчас встретил того старичка… Но мне в жизни не суждено было встретить такого щедрого и доброго волшебника.

И все же почти все мои желания, о которых я, конечно, же попросил, если бы его встретил, исполнились. Я долго мечтал иметь велосипед — и папа мне велосипед купил. Правда, он меня сначала предупредил, что я должен учиться на 4 и 5. Позже я из кожи вон лез, чтобы победить в конкурсе скрипачей, и я этого добился. Я по уши влюбился и желал только одного — жениться на одной девушке, и она стала моей женой. Потом я хотел иметь сына — и моя суженная родила мне двоих сыновей…

Годы шли. Мои желания становились все более редкими и скупыми, но детская сказка осталась. Иногда я думаю: возможно, все-таки существует старый дедушка, «ламед-вовник». И хотя я его никогда не встречал и никакой услуги ему не оказывал, мои желания все же дошли до него. Хочу надеяться, что его добрые дела вкусили и другие, не только я.

Слово

Слово нужно обдумывать в контексте предложения. Предложение в контексте параграфа. Параграф — в контексте главы. Главу — в контексте книги. Книгу — в контексте времени…

Что тут можно возразить? Началом всех начал в основании мира лежит слово.

Цветок

Кусту шиповника, который растет у меня на заднем дворике, было непросто укорениться на куске земли, отведенном для него на новом месте. В первый год он выпустил слабые, но колючие ветки, словно экономя на цветках и с осторожностью наблюдая, стоит ли это место того, чтобы здесь пустить корни и расти. Был ли у куста выбор?

Еще год спустя, весной, он вытянулся и уже в первые летние дни хвастался передо мной своими девственно-сочными розовыми цветами. В их нектаре купались и пировали пчелы и осы. Я им завидовал.

Прошло еще несколько лет. Куст шиповника стал гордым принцем среди других растений на моем заднем дворике. Он не скупился на роскошь и цвел до середины осени, когда цветы-кубки раскрывались и сбрасывали на землю тысячи бархатных осколков своей увядающей красоты.

Жизнь куста однако шла дальше. Пришло время зрелости. Цветы, как водится, кормят пчел не напрасно. Бурное цветение обратилось тяжелыми плодами — ягодами шиповника. Они красными лампочками усыпали кончики ветвей. Кого они приманивали на сей раз? Двух белок-лакомщиц — только они одни не боялись оцарапаться о колючие ветви и добирались до вкусных ягод.

В начале января от ягод шиповника не осталось и воспоминания. Только тут поутру я увидел красный цветок, завернутый в блекло-зеленые листочки. Он выглядывал из-под свежевыпавшего снега, как курносый девичий носик, чуть замерзший на морозе. В этом цветочке была скрыта и едва билась трепещущая сила, — то ли воспоминание о нашумевшем «вчера», то ли обещание еще не рожденного «завтра».

Здравствуй, елка, Новый год

Первая неделя января в моем детстве всегда была самой веселой и светлой — почти каждое утро случалась новая новогодняя радость с настоящим Дедом Морозом и Снегурочкой; с раздачей пакетиков со сладостями, орешками, и, конечно же, мандаринками; с веселыми песенками и хороводами вокруг елки… Да, новогодняя елка сияла и украшала собой праздник, принося из леса свежесть и ощущение сказки.

В новогодние дни елка была желанной гостьей в каждом городе, деревне и поселке по всей советской стране. Она стояла посреди городской площади, стройная, высокая, украшенная длинными гирляндами с нанизанными на них игрушками и разноцветными электрическими лампочками. На самой верхушке сияла сверкающая красная звезда, как будто перемигиваясь с тысячами других таких же новогодних елочных звезд; и все они вместе — с прекраснейшей и красивейшей рубиновой звездой на главной башне Московского кремля. Вот с таким новогодним антуражем мы росли и были счастливы.

Городская елка и праздничное настроение, которое она приносила в город, на время вытесняла повседневную серость и печаль, притягивая к себе всех, от мала до велика, детей и взрослых.

Наша маленькая домашняя елочка — мы с мамой ее украшали цветными блестящими стеклянными игрушками — стояла в углу, подальше от раскаленной печи, в спальне родителей, которая была больше остальных двух комнат. Прекрасные елочные шары всех цветов и размеров, сказочные фигурки животных и серебряные сосульки, весь год лежавшие спрятанными в широком диване — каждая игрушка аккуратно завернута в вату — мы доставали из картонной коробки и осторожно развешивали на колючих ветках. Самую верхушку нашей новогодней елки мы увенчивали не красной звездой, а стеклянным конусом, который почти упирался в потолок.

Вся наша семья радовалась новогодней елке, и только дедушка, которого я приводил за руку, чтобы он тоже порадовался нашей зеленой красавице, бросал на меня косой взгляд и ворчал себе в бороду: «Дерево в дом притащили!».

Тем не менее никому в атеистической советской стране не приходило в голову истолковать этот «гражданский» и государственный праздник с его традиционным застольем, развлечениями и культурными мероприятиями как религиозный ритуал. Не одно поколение советских людей встречало и отмечало Новый год с радостью и надеждой, что именно вот этот наступающий год будет лучше и счастливей прежнего, и что все надежды и желания сбудутся.

Это было много лет спустя после моего советского детства, юности и зрелости. В начале девяностых еврейская волна эмиграции перенесла многих советских граждан с их атеистическим багажом в страну Израиль. И оказалось, что на Святой земле, Новый год — это «гойский» обычай, пережиток нашего советского галута.

А в Америке, где католики отмечают их Кристмас, а православные христиане — Рождество, Новый год остался только у еврейских безбожников, как ностальгическое воспоминание о тех советских годах, когда среди тайных желаний советского еврея в ночи нового года трепетала надежда вырваться на Запад и греться там под лучами свободы и счастливой жизни…

Синичка

Несколько птичек уселись на густые ветки шиповника, который растет на моем заднем дворике в Бруклине. Летом я бы их даже не заметил, так густо куст усеян листьями и цветами, но сейчас, в начале марта,  птички свободно пританцовывали, перепрыгивая с одной ветки на другую. Между проржавленных воробьев я заметил синичку, она выделялась своей желтой грудкой, черным галстуком, белыми щечками и черной шапочкой с темно-синим отливом. Краешком глаза я следил за подвижной синичкой, а сам шарил внутренним взором в глубинах моей памяти, как тонким лучом карманного фонарика в темноте, пока не наткнулся на то далекое воспоминание…

Коля Трифонов сидел на школьной скамейке посреди класса, так зажав в кулаке птичку, так что только головка выглядывала наружу. Черные круглые глазки сверкали и маленький ротик клевал пальцы Трифоновова, пытаясь вырваться. Коля ухмылялся и дразнил плененную птичку. «Ци-пи-ци-пи», а птичка ему отвечала: «ин-чи-ин-чи»

— Понимает! — пояснил Трифонов на человеческом языке и рассмеялся.

Весь наш третий класс окружил Трифонова. Мы лезли через голову, чтобы увидеть такую удивительную находку. Городские дети, для всех птичек у нас было одно название — «птица», никаких различий между воробьем и синицей никто не делал, и вот нате вам — прямо перед глазами живая птичка, которую Трифонов называет «синичка».

Сам Коля Трифонов был тот еще фрукт. Он жил чуть ли не на краю города, и его старший брат был своим человеком на местном птичьем рынке. Кроме голубей, он торговал певчими птицами: канарейками, скворцами, чижиками, чечетками и другими птичками, каждая из которых выглядела по-своему и пела на свой манер, но у нас они назывались одинаково: «птичка»! Коля иногда помогал своему брату ловить птиц. Они вместе шли в близлежащий лесок и расставляли там птичьи ловушки.

Не все в классе об этом знали, но мне Коля доверял свои тайны. Заработок его брата, оказывается, тоже был тайной, потому что ловить и продавать птиц было запрещено.

Уже прозвенел школьный звонок, но никто не торопился сесть на свое место. Коля Трифонов, который во время уроков редко поднимал руку, чтобы ответить на вопрос, поставленный учителем, теперь раздавал ответы направо и налево:

— А что едят синички?

— Что попадется, то и едят, не перебирают.

— Где они живут?

— В дуплах деревьев.

— Сколько у них детей? 

— Сколько ушей, столько детей…

Все засмеялись. И тут Инна Шнайдерман сказала:

— Можешь дать мне птичку подержать?

Наступила тишина. Понятно, что Коля не выпустит синичку из кулака. Неожиданно для всех, он протянул руку к подставленной ладошке Инны и осторожно разжал пальцы, пока ладони девочки не сомкнулись. Дрожащая синичкина головка снова высунулась, но теперь уже в Ининой ладошке.

Наверное, никогда прежде в классе не бывало такой тишины. Мы даже не слышали, как в класс вошел наш учитель Сатар Федорович.

— Мне тебя так жалко, — почти прошептала Инна Шнайдерман, как будто не она, а ее старая бабушка проговорила ее губами.

Но сказала это Инна, все это слышали, и с этими словами она раскрыла ладошки, как обложки учебника…

Синичка, видимо, не сразу поверила, какое счастье ей выпало. Но это длилось всего мгновение, в следующий миг птичка взмыла в воздух. У класса вырвался крик в 32 голоса — именно столько учеников значилось по списку в нашем классном журнале. Коля Трифонов тоже что-то кричал. Как только птичка вырвалась из ладоней Инны, Коля кинулся к одному из двух окон. Замахал руками, как будто сам тоже собирался взлететь и поймать синичку. Никто не слышал, как он кричал, чтобы не давали синичке приближаться ко второму окну. Все принялись гонять по классу с задранными головами, c писком и улюлюканьем, a бедная птичка носилась под потолком из одного угла в другой.

На мгновение она застыла в воздухе и с силой рванулась ко второму окну. Раздался тупой удар, синичка упала и осталась неподвижно лежать на подоконнике. Влажное красное пятно показалось на стекле…

Слетевшиеся на куст шиповника гости ненадолго задержались на моем бруклинском дворике. Синичка, как будто дразня меня, махнула гордо выставленным хвостиком и устремилась на свободу, в небеса…

Три синдрома

Из всех синдромов и бедствий, которые выпадают на долю человека, синдромы, открытые мною в течение жизни, вовсе не опасны. Никаких болезненных и побочных эффектов они не имеют; одним словом, с ними можно прожить жизнь и даже их не заметить.

Я не принадлежу, к сожалению, к тому сорту людей, которые имеют «золотые руки» и могут все в доме делать сами, не обращаясь к мастеру… Нет, забить гвоздь в стену, повесить картину я еще могу, но если нужно исправить, например, кран в душевой, или другую сантехническую неполадку, мне приходится вызывать мастера.

Я заметил, что каждый сантехник, побывавший в нашем доме, стоило ему бросить взгляд на сломавшуюся деталь, сразу начинал спрашивать: «Кто вам ставил этот кран? Настоящий калека! Тут все нужно переделывать…».

По правде говоря, мне приходилось выслушивать подобное не только от сантехников, но обнаруженный синдром я назвал «синдромом сантехника».

Будучи человеком, который никогда не имел собственного автомобиля и потому пользуется общественным транспортом, свой второй синдром я открыл прямо на автобусной остановке в утреннее время, когда все едут на работу и буквально по головам лезут, чтобы попасть в автобус и не опоздать на работу.

Тот, кто стоит снаружи, бедняга, принимается шуметь и кричать на того счастливчика, который уже оказался внутри: «Подвиньтесь… еще немного… там полно места!». Но как только он оказывается внутри, он принимается кричать теперь уже на тех, кто пытается попасть в автобус снаружи: «Куда вы лезете? Вы что не видите, что тут и так уже переполнено… Места больше нет!»

О моем «автобусном синдроме» я вспоминал не раз, приехав в Израиль. Те евреи, которые не собирались перебираться в Израиль, заявляли, что в крошечном Израиле, бедняжке, кнопке уже некуда упасть, куда же там ехать?! Те же, кто уже переехал, вздыхали, что другого выбора все равно нет, придется вертеться и затянуть животы, пока не освоятся.

Мой третий синдром получил название «синдром внезапности».

Люди в моем возрасте довольно часто начинают его чувствовать — «внезапно» наступает кризис, «внезапно» колет сердце, «внезапно» подскакивает давление… Одним словом, одна внезапность уходит, другая приходит. Что делать с таким «синдромом внезапности»? Мой совет: черпайте наслаждение в промежутке от одной «внезапности» до другой…

Перевод с идиша Юлии Рец

10 июля, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook