Легенда о комиссаре Мордвинове

Марк Зайчик

Рассказ известного израильского писателя. Часть 2

Окончание. Начало http://newswe.com/2021/07/26/legenda-o-komissare-mordvinove/

Рис. Бориса Бейдера

Понятно, что в этой огромной стране что-то постоянно происходило, шумело грандиозное строительство, рокировали министров, забирали тысячами людей и отправляли в лагеря, гремели съезды, стучали по рельсам грузовые поезда с зэка, щелкали в подвалах пистолетные, а то и пулеметные выстрелы, откапывались водные каналы. Семен всего этого не замечал, не хотел замечать, не до песен ему было и не до приговоров. Помимо заданий начальников, выполнявшихся им очень добросовестно, помимо подробных отчетов о проделанной работе, помимо Нади, телом которой он был увлечен безмерно, помимо настойчивой учебы, помимо обязательных литературных салонов и не менее обязательных знакомств, он еще писал сказки и басни для детей. Семен изредка печатал свои произведения все в той же «Пионерской правде» и других схожих изданиях. Миллионные тиражи, неплохие гонорары, экономическая стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Уверенность, говорите?

Семен был известен среди пионеров и вожатых, комсомольцев и сокурсников, с ним здоровались известные писатели и благосклонно беседовали. Судьба вздорного малоприятного польского еврея, который, по слухам, был гением еще в царской неправильной жизни, Семена интересовала постольку-поскольку. Ну, хорошо, ну, Воронеж. А что? Нечего писать и сатириковать. Вождь милостив и добр. Он все видит, понимает, он знает, что и кого, ведь так?! А тут нате вам, поэтический образ:

Что ни казнь у него, то малина

И широкая грудь осетина.

«Ну, куда это годится, просто безобразие, фармазон какой-то», — думал осуждающе и несколько испуганно Семен. Он осматривался, нет ли кого вблизи, и с облегчением выяснял, что никого нет, слава Богу. Он совсем не был трусом, все тогда так в СССР, и не только, себя вели.

«С этим сумасшедшим и неказистым все могло быть много хуже, — шепнула Семену Людвигу нервная дама в литературном доме, — а так он жив и здоров, правда?! И сыт, главное». Однажды Сеня видел этого человека, который быстрым, каким-то прыгающим шагом шел под руку с женой по Потаповскому переулку. Зрелище было тяжелым.

«Бойся только Бога и того, кто не боится его», — так сказал однажды совсем молодому Людвигу крепенький бородатый старичок, по виду еврей, на улице возле дома в Марьиной роще. Туда Семен был направлен по заданию начальства. Он шел как бы в ту комнату где «… А в комнате опального поэта, Дежурят страх и муза в свой черед». Непонятно было, почему этот старик обратился к Семену, выглядел он обычным прихожанином, какие оставались тогда при новой, построенной Советской властью в единственном числе синагоге для граждан страны еврейской веры в Марьиной роще. Может быть, старик искал защиты или помощи, неизвестно. Или просто вычислил аида (из одноименной оперы) и возрадовался, наивняк. А тут обычный советский молодой человек. Ну, не шейгец, ну, не совсем обычный, ну и что?

Энергичный Сеня эту встречу и эти слова все-таки запомнил. Он был молод и все запоминал независимо от того, кто что произносил, это было врожденное и профессиональное качество.  Иногда он вспоминал, что надо бояться того, кто не боится Бога.  В той комнате стоял столик и матрас на ножках. Ничего Сеня там не узнал нового для своего отчета. Ему это зачлось потом. Где только?

«На всех ведь тебя не хватит», — думал Семен, аккуратно и подробно описывая разговор с нервной дамой в отчете. Сказки его были оригинальны и ярки, ими зачитывались, они были несомненны. Свое будущее он видел в розовом свете. Особые сомнения его не посещали, все пройдет мимо, это же очевидно. Очевидно?

Мордвинов посматривал на него своим быстрым взглядом вечерами без проявления особых чувств, но с интересом, что, мол, за животное такое крутится рядом. Ну, хорошо, прошу меня извинить, не животное, а насекомое. Да?

Надя была добродетельна, хороша собой, умна и образована. Очень хорошо к Сене относилась. Но она была больна, каждый день ей нужно было делать укол от диабета, каждый Божий день. Это тревожило Семена, потому что она могла ослепнуть или получить удар от этой болезни, или Бог знает что еще. «Инсулин», — повторял Семен ежедневно, как заклинание. В его произношении это слово звучало как блин. Его регулярные отчеты начальнику отдела по поводу проделанной работы с представителями творческой интеллигенцией были подробны и обстоятельны. Он был не чужд и много читал. Им были довольны, как он считал.

Москву активно асфальтировали. На Пятницкой лежали кучи горячего дымящегося асфальта, кипела смола в котлах, чумазые парни в спецовках набрасывали совковыми лопатами на разрыхленную дорогу черное покрытие, по которому медленно и тяжело катил каток, оставляя за собой стену густого пара.

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

Так писал тогда романтический поэт похожий на индейского вождя из племени ацтеков. Поэт этот не был откровением, но был интересен многим. Потом некоторые сидельцы и страдальцы говорили о его грехах и падениях, но, так или иначе, он все искупил сполна. (Сполна? Это неизвестно, конечно, никому).

Семен был с ним знаком, часто пересекался и с интересом беседовал на разные литературные темы. Откровением-то как раз был тот нервный, неказистый, почти сумасшедший, загнанный коллегами 40-летний дядька с неспокойными блестящими глазами. Он был одет в кожаное, коричневое пальто. Находился в полдень на солнечной стороне Потаповского переулка. Семен шел ему навстречу, но по другой стороне. Даже издали можно было почувствовать тревогу, сопровождавшую эту необычную пару. Поэт быстро шагал вместе с женой в непонятном платье в сторону Чистых прудов. Семен о поэтическом откровении этого человека мог только догадываться. И догадывался, скажем, к его чести. Два-три стихотворения строптивца убедили Людвига.

Никто ничего не знал. Доходили только слухи. Сначала взяли Мордвинова, комиссара ГБ Первого ранга. Это произошло в кабинете усатого хозяина, куда Кирилл Алексеевич был приглашен с утра. Вроде бы, усатый выразил свое неудовольствие службой Мордвинова, не предложив тому сесть. Вызванный на беседу Мордвинов, которого отозвали от срочной работы, был очень недоволен, опять же по слухам. Не скрывал своего негативного отношения.

«Вот и Николай пишет… Мы намерены тебя сместить?»,  — вроде бы сказал усатый хозяин. — «У меня работа горит, меня Ленин поставил на это место, неужели вы можете что-то предпринять против Ильича?»,  — удивился Мордвинов. Ленин для всей этой революционной братии был чем-то вроде святого и непогрешимого божества. Усатый поглядел на него своими желтыми глазами кроткого тигра и отпустил восвояси. «Ступай, работай, Кирилл. Иди на все четыре стороны. Не гори главное, хе-хе». Они были знакомы лет 27, еще с сибирской ссылки. Николай уже был во время этой кремлевской встречи пламенным наркомом, «зоркоглазым и умным», как написал народный поэт.

В приемной секретаря усатого Мордвинова скрутили два сотрудника в штатском, арестовали и увели, не произнеся ни одного слова в пользу законности своих действий. Это было очевидно и не нуждалось в объяснениях. Третий сотрудник забрал кожаный портфель Мордвинова, положил в него пистолет, изъятый у секретаря, и заторопился следом.

«В Сухановке он, Людвиг», — шепнул Семену его начальник, чем-то недовольный, встревоженный. Еще бы. Сухановская тюрьма была особорежимным и страшным объектом. Слухи об этом учреждении даже в наркомате передавались шепотом. Заключенных было немного (150-200 человек), их избивали, пытали, расстреливали. Очень многие сходили с ума, многие умирали во время следствия. По слухам там постоянно действовал крематорий. Располагалась тюрьма в здании бывшего монастыря. Называлось это место «Спецобъект номер 110».

Сеня помчался домой, где все еще продолжался обыск, который начали в 7 утра. Семен вышел из дома в 6:30 и не увидел коллег, которые были тогда на подъезде. А теперь они вовсю действовали в квартире Мордвинова. Надя и ее мачеха сидели в гостиной у стола и смиренно и безучастно наблюдали за происходящим.  Три человека раскрывали книги и трясли их лицом вниз, сбрасывали стопки белья с полок в шкафу, рылись в серванте среди чайных чашек и тарелок, которыми гордились хозяйки. Старший группы, непреклонный человек с соответствующим профилем, стоял подле пары растерянных понятых, изъятых из соседней квартиры и попавших как кур в ощип. Они молча сидели в одной позе, глядя перед собой расширенными от ужаса глазами, в которых светился отблеск огромного счастья от того, что все это происходит не с ними и скоро они пойдут домой.

Старший группы, интуитивно и привычно изображавший прусского офицера при штабе командования, был одет в темно-серое комбинированное пальто-плащ «реглан» из шерсти и высокие сверкающие сапоги в которые были безукоризненно заправлены темно-синие бриджи с малиновым кантом. На его крепкой башке ладно сидела синяя фуражка с краповым околышем и малиновым кантом. Воротник его рубахи цвета хаки был обшит золотым кантом, согласно которому он был, по меньшей мере, майором службы ГБ. Плюс хромовые сапоги.

Можно было потерять голову от всего этого сверкания и роскоши. Вот так он и стоял в гостиной с 7 утра, сейчас было уже 12 часов дня. Короткими приказами он раскидывал подчиненных по разным углам дома, прыткими глазами указывая на пропущенные служивыми предметы, как, например, настольная лампа, крышка фортепьяно и нотный сборник баркарол Шуберта на нем.  Старший не уставал, ему не было жарко, его взгляд был пристален и суров, он привык, он не уставал никогда. Он был безупречен, но все-таки смертен.

Сему к Наде не подпустили и он присел с другой стороны обеденного стола, с которого была сдернута и валялась на полу белая скатерть. Он все пытался что-то сказать старшому, но тот сделал знак рукой, что я знаю все ваши слова, претензии и мысли, не волнуйтесь так, гражданин еврей. Все не будет хорошо уже никогда. Это Сема понимал и так, и без него.

— Собирайтесь гражданка Людвиг и гражданка Мордвинова, — сказал старшой, когда все его ребята вернулись к нему со скудной добычей – комиссар ГБ Первого ранга Мордвинов К. А. не был большим собственником. Его страсть была другой, известно какой. Сеня поднялся и прошел в кухню. Там он взял с подоконника то, что осталось со вчерашнего позднего ужина: нетронутую буханку вчерашнего хлеба, две луковицы, четыре крутых яйца и большой кусок «Краковской» колбасы, которую с недавних пор стал выпускать мясокомбинат им. наркома А. М. Микояна. И щепоть соли в газетном листе. Все он поделил пополам и каждую порцию завернул в чистые кухонные полотенца, которые вывернул обыскивавший кухню сержант на пол. Хлеб и другие продукты он оставил на месте нетронутыми – это было святое.

Сеня показал содержимое полотенец майору и тот кивнул, оглядев все быстро и оценивающе правильно. Женщины стояли у стола, каждая с крепкими  кошелками на застежках, в  которых были теплые вещи, белье, чулки и вязаные шарфы с шапками. Сеня передал им продукты, и они взяли их, осторожно сложив внутрь. Финские кошелки эти служили еще Мордвинову в царской ссылке, были прочными и вместительными. Надя поцеловала Семена. Лицо у нее было мокрое то ли от слез, то ли от пота. Она долгие часы находилась в напряжении, в квартире было жарко. У него дрожали руки.

Нетопырь старшой с одной золотой звездочкой в петлице, без единого седого волос в безупречной прическе, кивнул. Все нешумно пошли по лестнице вниз, где их терпеливо ждали три легковых автомобиля марки «Газ-М1», знаменитые «черные воронки». Один бесстрашный сержант с обшитым серебряным кантом рукавом форменной рубахи, с расстегнутой пистолетной кобурой на правом боку страховал всех на пролет ниже, лицом вперед. Другой сержант, такой же смелый и сильный, страховал идущих, находясь на пролет выше от них, так предписывала инструкция наркомата для препровождения особо опасных преступников из места их проживания на место проведения следственных мероприятий.

Воронки, как звали их в народе, были большой и опасной редкостью для жителей советских городов. Они состояли на службе в наркомате совсем недавно, двигатель у них был 2,4 литра, они служили своим хозяевам верой и правдой, были безотказны. Не было случая, чтобы они ломались или портились не там, где надо. Они всегда урчали на страже. Прототипом этой великолепной машины был американский  «Форд-40» 1932 года выпуска. Лицензию на производство советские купили у прагматичного американа Генри Фонда за золото, так что все было правильно, в СССР издавна уважали закон и его букву. Кроме двух-трех исключений, когда не уважали, а так – уважали. Машины эти были вместительны и быстры, очень подходили для нужд наркомата. Нелепые, на первый взгляд, потуги скопировать американский автомобиль удались русским инженерам вполне.

Невозмутимые и несуетливые шофера, которых невозможно было запомнить в профиль, отреагировали мгновенно. Этих шоферов рассматривали при надобности лишь в фас. Парни эти подобрались, добавили газа сильными ногами в форменных коричневых ботинках и машины одна за другой вывезли всех с тенистого двора на магистраль и быстро примчали на мягком ходу к хитрому и невеселому зданию на площади Дзержинского к глухим боковым воротам, раскрывшимся бесшумно, безнадежно и ненасытно навстречу черной кавалькаде.

Но здесь речь не о них. Обе арестованные женщины семьи комиссара ГБ Первого ранга Мордвинова не имеют больших шансов на продолжение жизни, их просто нет. Обе получат 10 лет заключения и умрут  от болезней. Надя больна, хотя на вид этого не скажешь, ей нужно делать укол инсулина ежедневно. Кто ей сделает этот укол? Каждый день? Каким образом это произойдет? Вопросы были риторические, но важные. Мачеха Нади, которая часто бывала грубой, у которой отсутствовало чувство юмора, но которая обладала необычайной женской привлекательностью, была много старше падчерицы и, вероятно, поэтому чувствовала себя ужасно. Крушение, связанное с арестом, было для нее неотвратимой трагедией – она больше теряла.

Весь этот день прошел для Семена в нервном возбуждении и тумане. Он понимал, что его свобода и жизнь висят на волоске. Он совсем не был розовощеким наивняком. Все-таки в прошлом беспризорник, все-таки в настоящем секретный агент, все-таки наблюдательный малый, который многое узнал в жизни и вузе.

Он помнил из университетского курса и иногда повторял их,  глядя на происходящее вокруг, такие слова: «Не бойся ничего!.. Нет ни сатаны, ни преисподней. Твоя душа умрет скорее, чем твое тело: не бойся ничего!».  Но у него не всегда получалось не бояться и не тревожиться. Жизнь вокруг, ее действительность были сильнее его характера. Он понимал, что сейчас должны взять его, счет идет не на дни, а на часы. Он настойчиво думал о бегстве. Куда угодно только подальше от Москвы и этих парней из группы страшного старшего майора, бесшумно приезжающих на черных машинах в любое время дня и ночи. Сеня думал о Мордвинове и Наде. Понимал, что помочь им нельзя. «Надо передать ей инсулин, надо передать ей инсулин», — исступленно думал он, собирая вещи и еду в поруганной квартире. Семен пересчитал свои наличные деньги и положил их в нагрудный карман рубахи, подаренной ему Надей к Новому году. «Ничего, уйду и не найдут», — подумал он. Семен выпил как компот стакан водки из початой бутылки, которую обнаружил в кухонном шкафчике. Все было готово для бегства. Он хотел только занести коробку с пузырьками инсулина первой жене Мордвинова, маме Нади, чтобы та отнесла лекарство в тюрьму.

Он не хотел понимать ничего. Он мог и хотел успеть. Враг нашел Семена Людвига без особых усилий, не иголка в темной комнате все-таки. Тоже мне конспиратор. Возле квартиры его забрали два оперативника в штатском, дважды ударив под дых и затолкав в машину вместе с вещевым узлом и инсулином. Никто ничего не объяснял, не показывал ордера на арест, все было так, как должно быть. Соседская бабка в платочке, всегда сидевшая на лавке у подъезда и не пропускавшая ничего, отвернула голову в сторону от этих противных не пьяных мужиков так резко, что платок ее сбился на сторону. Бормоча непонятные слова под нос, кажется, ругательства, она поправила платок рукой и продолжила наблюдать жизнь выцветшими глазами по-женски внимательно и по-старчески критически. Машина уехала, как будто ее и не было.

Через два часа Семен, потрясенный и ошарашенный, сидел напротив следователя наркомата, который изучал бумаги, лежавшие перед ним на столе. Через несколько минут следователь поднял голову и спросил Семена: «Ну, что? Как жизнь, гражданин Людвиг?». Он был молод, подстрижен под Петра Олейникова, даже похож. Волосы зачесаны назад, затылок и виски выстрижены, смелое решительное лицо умного хулигана. Небывалый сильный запах одеколона. Девки обожают таких за ловкость и находчивость, за хорошо подвешенный язык, за выносливое тело уголовника.

Олейников был самым популярным киноартистом Советского Союза в тот год. Он, смышленый, народный детдомовский типаж, сыграл лихого поваренка Петьку в кинофильме «Семеро смелых». Все мальчики и юноши страны хотели походить на него. В петлице следователя  были три серебристые звездочки, он был капитаном ГБ, он знал все. На столе его ярко горела лампа под зеленым абажуром, хотя был разгар сентябрьского дня.

— Фамилия, имя, отчество, — сказал капитан быстро. Он был мастером перевоплощения. Научить этому нельзя, потому что это врожденное.

— Людвиг Семен Феликсович, — ответил Семен. «Жук иб клис», получилось у него, но капитан понял как надо. У Семена кружилась голова. Он не боялся, ему было очень тревожно, он был неуверен и не в себе. Конечно, побудешь в таком месте самим собой, как же.

— Видишь, какое отчество мараешь, — проворчал капитан зло. – Ну, признавайся немедленно, сукин сын.

Семен смолчал, так как говорить ему было нечего, горло пересохло, признаваться тоже было не в чем.

— Хорошо, гордый значит, хорошо, — сказал капитан негромко и не зло. Он поднялся, как бы разминая ловкое тело, гибким движением обогнул стол и, легкой походкой подойдя к Людвигу, ударил его своими раскрытыми, небольшими, нерабочими ладонями по ушам. Получилось очень больно, Сеня вскрикнул от неожиданности, схватившись за зазвеневшую голову. Из носа у него обильно потекла кровь.

— Вот видишь, — сказал капитан примирительно, — сдохнешь здесь, аки пес зловонный,  немедленно признавайся.

Сеня Людвиг был совершенно обычный человек. Когда его били, когда ему причиняли боль, то ему было больно. А когда его не били, то ему больно совсем не было. А вы что подумали?

— В чем признаваться? – спросил Сеня. Интересно, что он говорил внятно и правильно, исчезли все дефекты речи, по всей видимости, из-за стрессовой ситуации.

Капитан ударил его еще раз по ушам. Сеня, который в детстве и юности часто дрался, был привычен ко многому, был на последней грани нокаута. Не было и мысли дать сдачи. Здесь сдачи не дают, здесь нету сдачи, здесь платят по полной цене.

— Признавайся, сволочь, пархатая, — сказал капитан, — я тебе яйца оборву.

Он говорил без особого воодушевления и, наверное, из-за этого ему можно было верить. Да, конечно, оторвет, да, наверняка забьет.

— Будешь говорить, или нет? – спросил капитан. Сеня кивнул, что будет говорить.

Капитан вернулся за стол и пристально, специальным пронизывающим взглядом, посмотрел на Семена Людвига. Добивал гада.

— Я тебе скажу, а ты подтверждай, — сказал он. Сеня опять кивнул.

— Я, такой-то и такой-то, сотрудничал с германской и японской разведками. Я снабжал их агентов секретной информацией, которую мне передавал мой тесть, шпион Мордвинов Кирилл Алексеевич. Он меня и завербовал. Я намеренно скрывал от органов НКВД важную информацию о вражеских настроениях среди писательской интеллигенции Москвы. Я передал английскому шпиону Джону Шварцу, работавшему в Москве под прикрытием журналиста лондонского издания «Таймс», точные и подробные данные о местонахождении дач руководителей советского государства. По его просьбе я планировал убийства товарищей Кагановича, Молотова, Микояна и других. Называй имена тех, кого ты завербовал, я записываю, — сказал капитан.

Семен собирался с мыслями, думал, силы у него были пока.

— Хорошо, что ты не спрашиваешь о Мордвинове и жене. Еще рано что-либо знать и говорить, сутки прошли. Но скажу тебе, что Мордвинов уже во всем сознался, назвал тебя сообщником, так что выбирай, колись пока я добрый. Я записываю, диктуй, — доброжелательно и мягко сказал капитан. Семен Людвиг вспомнил фразу, которую ему кто-то сказал на ходу, почти небрежно, а он запомнил: «Тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе». Но все это были слова, которые здесь потеряли силу.

— Я жду, — сказал капитан.

— Я все сейчас продиктую, но скажите мне, как Надя, можно ли ей передать инсулин, с ней может все что угодно случиться без лекарства, — попросил Семен, жалобным тоном, которого он за собой никогда не знал прежде. Капитан взглянул на него с интересом.

— А вот и помоги ей, напиши все, что тебе известно и я тут же передам инсулин для нее, и медсестра сделает ей инъекцию, и завтра и послезавтра, и вообще всегда, понимаешь, Людвиг? Весь срок она будет получать инсулин ежедневно, слово офицера.

Его тон был спокойным и незаинтересованным, голос его был баритональный, насыщенный, артистический. Он вообще был артистичен, этот капитан. Согласно его словам, весь 10-летний или 25-летний срок, в зависимости от приговора (других вариантов не было, ну, возможен был и расстрел, но это было маловероятно) Надя Людвиг где-нибудь в лагере под Вологдой или Карагандой могла получать ежедневный укол инсулина. И так капитан это все сказал, такой у него был тон, такая доверительная, братская интонация, что Сеня немедленно ему поверил, как родному брату, как самому честному и благородному человеку на земле. Напомним, что Сеня не был так прост и наивен, наоборот. За минуту до невероятного взрыва доверия у Сени этот капитан наносил ему изощренные и страшные удары по голове, ругая жуткими словами и требуя назвать имена невинных людей. Сеня это позабыл.

— Пишите, — сказал Сеня Людвиг. Он внятно продиктовал по буквам имена 74 человек, многих из которых знал понаслышке. Капитан аккуратно все записал. Семен ясно и внятно произносил фамилии и имена, которые за несколько минут до этого не мог даже попытаться выговорить. Никаких помех в произношении слов у Людвига не было, все это можно было бы объяснить пограничной ситуацией, сложившейся  в следственном кабинете наркомата. Над бесконечной страшной пропастью смерти, перед падением в нее, с людьми происходят невероятные, невозможные трансформации.

Воображение Семена Людвига, все, чего он опасался прежде, не погубило его, а помогло ему. Хотя, конечно, как знать.

Ветер неожиданно начал бросать в высокое окно с кремовой шторой горсти сильного сентябрьского дождя. Это прибавило уюта, примирило с происходящим. Ну, так показалось Семену.

— Это все? Больше не вспомнишь еще кого из вредителей и шпионов? Смотри, если узнаю, что кого-то скрыл, я тебе глаз выну, — миролюбиво сказал милый капитан, — вот этой вставкой.

Вставка – это деревянная лакированная палочка, к которой крепилось перо, макаемое в чернильницу. Он показал вставку Людвигу, который заметил, что капитану, имя которого осталось за рамками кабинета, очень к лицу румянец возбуждения, безвкусная, ладная форма сотрудника наркомата и вверенная ему власть. Как бы тебя самого не расстреляли, вдруг подумал Семен. Капитан, обладатель некоторых способностей, разгадал его мысли и поперхнулся воздухом, потому что такой вариант развития событий был вполне реален и возможен. Больше он Людвига не бил на этот раз. Людвиг был помещен в одиночку, в которой он не заснул, несмотря на жуткую усталость. Тело и душа его очень болели. «Ну, хоть инсулин Надя получит», — подумал Семен беспорядочно и закрыл глаза. Потом он вспоминал Мордвинова и представлял, что с ним сделали юные мясники. Ничего хорошего не получалось их этих видений. Через два часа за ним пришли. Он распрямлялся довольно долго, у него затекли ноги, идти ему было очень тяжело. Совершенно разрушенный, между двумя здоровенными парнями один впереди второй позади, он, задыхаясь, как астматик, добрел до знакомого кабинета.

— Слушай, Людвиг, мы не охватили с тобой троцкистско-вредительскую группу шпиона Мордвинова и твое участие в сионистско-бундовском подполье, давай по-быстрому, а то я тоже устал чего-то, уже ночь на дворе, — деловито сказал капитан, свежий как апрельская заря. Шторы на окнах были широко раздернуты, видно было темное московское небо с низко плывущими, как дирижабли, толстыми облаками.

Капитан посмотрел на Людвига, сидевшего с видом человека, которому уже все равно. «Делай и говори что хочешь», — произносил язык его разобранного на части тела. Как будто этот капитан нуждался в его разрешении, можно подумать. Этот капитан шел к цели, пленных он не брал, ему было на все наплевать, на все эти рассуждения и мысли врага.

— Ты признаешь участие в троцкистско-вредительской группе шпиона Мордвинова? А?! Людвиг!

Семен никак не мог собраться с силами, он не очень хорошо понимал происходящее. Требует признания, подумал он сумрачно.

— Да.

— Ну, вот, молодец Людвиг, а уж бундовцы и сионисты это совсем ерунда, признаешь?

— Да.

— Меня не волнует, кто они и что они, великие, там, загадочные, знаменитые, меня волнует раскрытие преступной группы, кто убил, за что и почему, потому я  с тобой тут цацкаюсь, Людвиг, — рассказал капитан. Семен все не знал его имени, а спросить ему было неловко.

«Ну, потом, прочту в деле, — подумал он, — да и что мне, в конце концов, до его имени, все кончено. Инсулин у Нади, слава Богу». Идея фикс, владевшая Семеном последние сутки, была осуществлена, он вздохнул с облегчением.

Коробки с лекарством на столе капитана не было. Вместо инсулина на столе лежал пистолет ТТ, советский самозарядный пистолет Ф.В. Токарева, надежное и безотказное оружие наркомата и Красной армии.

— А инсулин, простите меня, вы передали? – спросил Сеня.

— А как же, уже и вкололи, чувствует себя ваша супруга великолепно, гражданин Людвиг, не волнуйтесь, — весело сказал капитан, которому нельзя было не поверить, просто невозможно. И Людвиг успокоился, потому что он понял, что все это ужасное приключение было с ним не зря. И душу свою бессмертную он не просто так сдал этому бесу.

На столе у капитана лежал пистолет ТТ, вероятно, его личное оружие. Сталь его была прочна, великолепна. Ничто не истина, все дозволено. «Не бойся ни сатаны, ни ада. Ничего не бойся», сказать легко.

Капитан взял пистолет в руку, играя, легко перебросил его в другую руку и навел на Людвига:

— Ну, что, троцкист, вот и пришел твой час?

— Туть шебуршуть, — Сеня опять стал произносить свои закодированные тексты. Ему было очень трудно существовать.

Капитан, прищурившись, посмотрел на него через прицел оружия:

— Конечно, шушуть, шучу я. Но на четвертак потянешь вполне, троцкист, бундовец и шпион Людвиг Семен Феликсович, зять врага народа Мордвинова, ого. Понятно? Четвертак это 25 лет лагерей, поясняю, вдали от столицы, на кусок черняшки и баланду, понял все, Людвиг?

— Ше ич, узи лял, кол тягай, — сказал Сеня. Это значило, что все понял товарищ капитан, только не стреляйте.

«Вот, дурак ты, какой. Меня же вовсе не интересует, преступник ты или нет, кто там кого убил и за что, кто чего навредил и нашпионил, это меня не интересует, правда. Меня интересует твоя подпись под допросом и признанием и это весь мой интерес. Даже приговор твой, заранее известный, мне не важен, хе-хе», — хотел сказать подследственному безукоризненный капитан. Но все-таки не сказал. Зачем? Пусть живет так, если сможет.

Вот, собственно, и все. Но кое-что добавим о судьбе наших героев.

Людвиг получил через несколько дней свои законные 10 лет заключения и был отправлен по этапу в отдаленный лагерь, находившийся неподалеку от порта Печора в Автономной республике Коми. Занимались там рубкой и транспортировкой деревьев. Так называемый, лесоповал. Железная дорога Котлас – Воркута. Место, конечно, еще то, но выжить было можно. Людвиг выжил. В лагере его проблемы с речью исчезли сами собой полностью, как корова языком слизнула. Людвиг начал говорить совершенно нормально, как все другие обычные люди. Он отсидел весь положенный срок, освободился. Он женился. Через полтора года его взяли повторно, и он отсидел еще 6 с половиной лет, ожидая освобождения после смерти вождя народов 3 года. Вернулся с семьей в Москву. Был реабилитирован. Стал членом союза писателей. Написал несколько книг. Ни в чем предосудительном замечен не был. Наоборот. Подписывал письма протеста, помогал диссидентам, арестованным, боролся с властью всеми доступными способами. Искупил свои грехи. Покаялся.

Его книга о том времени, об аресте, следствии и лагере вышла во время, так называемого, процесса перестройки и имела большой успех. Людвиг был уже очень пожилым человеком, но воспринял все почести соответственно. Потому что ученик, это учитель учителя, как известно.

Мать его жены Нади исчезла бесследно. Дела ее не нашли, постановления об аресте тоже, несмотря на усилия. Мачеха Нади умерла от пеллагры в лагере. Сама Надя скончалась от инсульта через неделю после того разговора Людвига со следователем. Инсулин ей не кололи, потому что его не было и это, вообще никого не интересовало. Говорить не о чем. Безымянного капитана того, который обещал под честное слово офицера передать инсулин для Нади и не сделал этого, через год после этого события расстреляли без объяснений. Николая тоже расстреляли, несмотря на должность, а может быть именно поэтому. До расстрела его пытали и били в той самой Сухановке. И могил этих людей нет, как будто их и не было на свете. Стрельбы в этом месте было много больше, чем любви, это очевидно, и тогда и потом тоже.

Расстреляли и Мордвинова. Людвиг часто вспоминал о них всех, размышляя, что и как было с ними. Это все о семье комиссара Мордвинова, которого сегодня никто не помнит и не знает ни в России, ни за ее рубежами. А ведь было время, когда его имя произносили шепотом с ужасом и восторгом.

Невозможно не рассказать здесь такую историю.

Уже в конце 50-х реабилитированный, битый-перебитый и потерявший все и всех Людвиг встретил на Кузнецком мосту старого знакомого. Когда-то служили вместе не за страх, а за совесть. Он уже был пенсионер, чуть ли не персональный. Обрадовался. Зашли в пельменную неподалеку и выпили по 150 гр. водки. Знакомый сразу же рассказал, морща лицо, Людвигу, что Мордвинова тогда 20 лет назад не расстреляли. Николай, тот самый с Путиловского завода комиссар, сделавший бешеную карьеру, был к нему привязан и очень благодарен за все. В тюрьме нашли уголовника, который был очень похож внешне на Мордвинова. Его привезли в Москву и расстреляли вместо комиссара. Мордвинову изменили внешность, дали новые документы, деньги и отправили в провинциальный город. Там он, все-таки старый подпольщик, работал счетоводом, не высовывался, семьи не заводил. «Не пил и не курил даже», сказал знакомый Людвига. — «Да он и прежде не пил и не курил», — сказал Семен. Выпили еще. «И что?». — «Да, ничего, может это все легенда. Ну, невозможно это, слишком известный был человек». Удивленный Людвиг, который старался не показывать волнения, спросил: «А город, хоть какой, ну, ведь называли? А имя новое?». — «Ничего не знаю, думаю, что он и сейчас жив, а что ему сделается, курилке, а?!». Они выпили еще. Бутылка кончилась.

Людвиг потом долго и настойчиво разыскивал Мордвинова, интересовался в разных местах, включая загсы и архивы, благо время было не жесткое, позволяло. Но ничего так и не обнаружил. Потом уже прошел слух, что Мордвинов умер в середине 60-х в маленьком приволжском городе. Никаких подтверждений этого Людвиг нигде так и не нашел. Возможно, все это было некоей сладкой легендой, придуманной в опасные годы в опасном месте. Такие истории необходимы людям определенного душевного склада, скажем русским или русским евреям. Людвигу казалось, что все это правда, он был убежден, что, правда. Она совпадала почему-то с тем, что он думал о том Николае с Путиловского завода.  Мордвинов и его невероятная, непонятная, фантастическая судьба тревожили душу Людвига много лет. «Теряй легко», — написал один мудрец. Но, попробуй, проживи согласно мудрецам.   

Людвигу часто снился этот человек в своем распахнутом бежевом плаще, мятой коричневой шляпе, насмешливый и любопытный. И то, как он серьезно говорит своему верному Николаю, за обеденным столом с винегретом, студнем, икрой и другими русскими яствами: «Все куришь, Николка, расти не будешь, разве мамка не говорила?» — «Конечно, говорила, так ведь что поделаешь, когда это сильнее меня, Кирилл Алексеевич», — отвечал Николай ростом в полтора метра с кепкой. — «Ну, если сильнее, тогда кури, Николай», — говорил Мордвинов почти ласково. — «И потом, успокаивает курение, будит мысль», — оправдывался Николай. Он отучился в школе 1-й класс, но был хитер как почти всякий хулиган из пригорода. Хотя были и хитрее его и коварнее во всей этой истории. Иначе, как же все с ним получилось так, а?

«Ну, если успокаивает, если будит, то все возражения снимаются». — «Вы сами закурите, попробуйте, сами убедитесь», — предлагал Николай. — «Нет, Коля, у меня и так грехов выше крыши, куда еще один, курите сами».

Николай с удовольствием продувал и закуривал свой «беломор», и силуэт страшной ненасытной черной бабы с косой за его неширокой шевиотовой спиной был виден Людвигу отчетливо и ясно.   

2015 год

27 июля, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook