Бобэ-майсэс

Борис Сандлер

Продолжаем публикацию новой книги Бориса Сандлера. Часть 8-я. С праздником Суккот!

В редакции !Форвертс»

Жених с того света

Первый рассказ моей бабушки

Когда-то в своем родном городе Бельцы я услышал от бабушки Эльки одну странную историю. Вообще-то бабушка рассказывала ее не мне, а маме, когда они вдвоем сидели у печки и горстями бросали в огонь сухую шелуху от подсолнечных семечек. Уголь и дрова в тот год были нарасхват, что удавалось раздобыть, тем и топили.

Шелуха сгорала сразу, как только к ней прикасались языки пламени, и приходилось все время подбрасывать новую порцию. Иногда бабушка, увлекшись рассказом, замирала над мешком с шелухой; лицо окрашивалось багровыми отблесками огня, будто скрывалось под призрачной маской, и мне казалось, что бабушкин голос тоже становится призрачным, приглушенным, далеким…

И вот что она рассказывала:

«Жили когда-то два друга. Всегда вместе Тору изучали. Но один из них взял да умер совсем молодым. Прошло время, второй жениться собрался. У евреев не принято, чтобы перед хупой жених оставался в одиночестве, но как раз в ночь накануне свадьбы пожар случился, все тушить побежали. Жених тоже посмотреть пошел.

Только потом поняли, что пожар неспроста начался. Едва жених вышел на улицу, подходит к нему умерший друг и спрашивает:

– Ну, как поживаешь?

Тот сперва испугался, но вскоре страх прошел, и жених рассказал, что сегодня у него свадьба. А умерший друг и говорит:

– Пойдем со мной, покажу тебе, как я живу.

Жених отвечает:

– Как же я пойду, если мне вот-вот на свадьбу ехать?

А друг не отстает, упрашивает:

– Да это же на минутку всего, не больше.

Жених и согласился. Друг привез его в красивый, роскошный дом за городом. На столе Талмуд лежит, и друг говорит жениху:

– А давай-ка посмотрим, кто из нас лучше Учение помнит.

Сели они за стол, начали Талмуд изучать, да так и прозанимались полторы сотни лет.

Через сто пятьдесят лет жених покинул роскошный дом за городом и отправился к отцу невесты, чтобы хупу ставили, ведь ему казалось, что прошло всего несколько минут. Подходит он к дому будущего тестя, смотрит, а дом-то совсем другой, все перестроено. А люди на улице увидели человека, одетого как сто пятьдесят лет назад одевались, и смеяться стали.

Жених все-таки зашел в дом, начал о своей невесте расспрашивать, а на него смотрят как на сумасшедшего. Но одна старушка, что в углу сидела, когда услышала имена невесты и ее отца, вспомнила, как бабушка рассказывала ей про жениха, который полторы сотни лет назад исчез ночью накануне свадьбы…»

Все свои истории бабушка заканчивала моралью, потому что знала, что я тоже слушаю. И в этот раз сделала вывод специально для меня, ведь я, навострив уши, сидел у мамы с бабушкой за спиной.

– Нельзя нарушать обычай, – громко сказала бабушка. – Надо слушаться старших и делать, как они говорят!

Сейчас, когда я приезжаю в бруклинский район Вильямсбург или хасидский городок Монси, у меня возникает впечатление, что эти люди накануне своей свадьбы по какой-то причине исчезли и вернулись сюда только через сто пятьдесят лет.

Смейся, паяц…

В Кишиневе, в самом центре, между зданиями старого Государственного оперного театра и Органным залом располагался чудесный зеленый садик, сзади огороженный гостиницей «Молдова». Как только наступали теплые весенние дни, на скамейках под ветвистыми акациями рассаживались местные пенсионеры, в основном евреи. Днем, после репетиции в Филармонии, где я работал, и которая находилась недалеко от «Плэцл», как завсегдатаи садика его называли, я использовал немного свободного времени до второй работы в Консерватории, чтобы услышать еврейское слово от старых кишиневцев.

Они уже узнавали меня и, увидев, что я направляюсь в их сторону, начинали тяжело двигать задами, освобождая для меня краешек скамейки. Видно, благодаря футляру со скрипкой я вызывал у них доверие.

О чем они говорили? По правде сказать, меня больше занимало не «о чем», а «как»: мне нравился их ядреный бессарабский идиш. Он сыпался, будто картошка с чердака, пощелкивал на языке, словно кукурузные зерна в чугунке на печи, когда они превращаются в легкие, воздушные «кокошес»: так называли у нас кукурузные хлопья, слегка присыпанные солью. Истории тянулись, как сны, цеплялись одна за другую: кто-то на скамейке еще не успевал договорить, а кто-то уже начинал рассказывать. То ли терпения не хватало дослушать, то ли просто боялся, что свою историю забудет, – так их речь и витала в пространстве, разворачивалась, как пергаментный свиток в огне времени, без начала и конца. Посторонний, наверно, принял бы их разговор за бессмысленное старческое бормотание. Но если бы существовала техническая возможность эти разрозненные куски упорядочить и соштуковать, как это делает звукоинженер с помощью специальных приборов, то, возможно, получилось бы целое произведение об уходящем периоде еврейской бессарабской жизни.

Помню, однажды разговорчивые старики на скамейке дружно взяли и замолчали. Бывает, так замолкает симфонический оркестр, повинуясь дирижерской палочке. В музыке это называется «фермата над паузой». И мои собеседники сидели на скамейке, выдерживая фермату жизни.

Только теперь я услышал, что из открытых окон оперного театра на втором этаже раздается душераздирающая ария Канио из «Паяцев» Леонкавалло. Видимо, местный Карузо репетировал перед вечерним спектаклем.

Мой сосед по скамейке, только что увлеченный беседой, слегка вздрогнул. Из окон доносилось: «Смейся, паяц, над разбитой любовью, смейся и плачь над горькой судьбой!»

Подняв глаза ко второму этажу, старик вздохнул:

– Тяжело ему, бедняге… Целый день орет, надрывается и нам тут слова сказать не дает!

Бедные сироты

Второй рассказ моей бабушки

Начинался этот рассказ старинной бессарабской пословицей: «Лучше укус красавца, чем поцелуй урода». Немного подумав, бабушка добавляла: «Но не всегда оно так…» И, наверно, для примера рассказывала уже саму историю:

«Малкелэ и ее младший брат Арелэ остались сиротами. Жили они в доме с отцом и мачехой, и эта недобрая мачеха всю свою злость на детей изливала, больше на Малкелэ. Приказывала допоздна по дому и по двору работать, а ночью сидеть и ее ребенка баюкать. За Арелэ никто не приглядывал, кроме сестры, когда у той свободная минутка выдавалась, и ходил он все время голодный, голый и босый.

Недалеко от дома заброшенный колодец был. Воды из него давно не брали, но и засыпать рука не поднималась. А возле колодца яблоня росла. Ветки ломились от яблок, но отведать их – боже упаси! Кто хоть яблочко съест, тотчас в зеленую лягушку превращался или еще в какую тварь, еврейскому ребенку лучше и не знать. Но что поделаешь, когда от голода помираешь? И подумал Арелэ, что Малкелэ его пугает, просто потому что яблочки еще зеленые!

Если суждена беда, от нее не спасешься. Пустой желудок погнал Арелэ к дереву. Влез на яблоню мальчик, а спрыгнула с нее гадкая зеленая лягушка. И тотчас бедная Малкелэ почувствовала, как у нее сердце закололо, будто иглой. Выбежала девочка из дома, а братишки во дворе нет. «Арелэ…» – И бросилась к колодцу, сердце ей туда дорогу указало. – «Арелэ. Братик, где ты?» И вдруг слышит из-под дерева: «Ква-ква!» Смотрит – сидит у ее ног зеленая лягушка. Тут Малкелэ все и поняла. Наклонилась к лягушке, а у той из выпученных глаз слезы текут».

На этом месте бабушка всегда останавливалась и спрашивала, не хочу ли я поесть, перекусить чего-нибудь. До сих пор не понимаю, почему она прерывала рассказ именно здесь. Может, боялась, как бы я с голоду тоже не слопал что-нибудь ядовитое и не превратился в какую-нибудь мерзкую тварь; а может, у бабушки в горле слезы стояли от жалости к бедному сироте Арелэ. Так или эдак, но мне приходилось напоминать, что история еще не закончилась.

– Само собой, не закончилась, – кивала бабушка и добавляла: – У хорошей истории должен быть хороший конец.

Вообще-то я и так знал, чем все кончится, ведь я эту историю уже сто раз слышал. Ее конец я прекрасно помню до сих пор: злая мачеха хотела избавиться от Малкелэ, только подходящего случая искала, ходила за девочкой по пятам. Увидев однажды, что Малкелэ стоит у колодца, держит в ладонях огромную гадкую лягушку и разговаривает с ней, будто с братиком, мачеха сразу смекнула, что случилось, и подумала, злодейка, что лучшей возможности ей не представится. Подбежала к Малкелэ и столкнула ее в колодец.

Разумеется, на этом месте история тоже не могла закончиться, ведь хорошо стало только злой мачехе. С другой стороны, а с чего это ей стало хорошо, если теперь она сама должна была делать всю работу по хозяйству. Но поди пойми злодейку!

А дальше было так. Однажды жарким днем к колодцу подошел парень, неместный. Наверно, пить захотел. Наклонился он зачерпнуть воды, и вдруг из колодца выпрыгнула огромная зеленая лягушка. «Нет, – подумал парень, – это не колодец, а болото». И тут увидел ветвистую яблоню с румяными плодами. Парень обрадовался: теперь он сможет утолить и жажду, и голод.

Подошел он к яблоне, потянулся за веткой. И вдруг слышит тихий девичий голос: «Не ешь, берегись!»

Оглянулся по сторонам – никого. Видно, почудилось. Опять протянул руку к яблоку, а из колодца тот же голос: «Яблоки красивы, да сок их ядовит!»

И тут зеленая лягушка начала прыгать вокруг колодца и квакать что есть мочи. «Что такое?» – думает парень. Снова подходит к колодцу, заглядывает в него и видит в глубине: бледное лицо смотрит из-под воды…

Да, парень смог вытащить девушку из колодца. Но, как говорила бабушка, «утонула так утонула». И все-таки у сказки должен быть хороший конец. Зеленая лягушка подпрыгнула и поцеловала девушку прямо в бледные губы.

«И представьте себе, – тут бабушкин голос начинал звучать торжественно, будто она обращалась не ко мне, а к целой аудитории, – именно этот поцелуй мерзкой лягушки оживил Малкелэ!»

Мама зовет

Мы гуляли в парке. Мама и я. Мне тогда было года четыре, пять. В какой-то момент я остановился, засмотревшись на щенка. Моя рука так и застыла, поднятая вверх. И вдруг я почувствовал, что кто-то опять взял меня за руку и повел. Но это была какая-то неприятная ладонь, потная и холодная. Я поднял голову и наткнулся взглядом на улыбающееся лицо. На верхней губе хихикала, подрагивая, черная бородавка.

Я услышал мамин голос. Она звала меня по имени. Я все еще держался за чужую руку, но смотрел на маму: она стояла сзади, всего в нескольких шагах, и разговаривала с подругой. Я вырвал руку, которую держали довольно крепко, и бросился к маме, уткнулся лицом в ее колени и разревелся…

Может, я просто испугался, как бывает с ребенком, который вдруг спохватился, что потерял маму. Но это был особый случай: мгновение между тем, как я понял, что потная ладонь – не мамина, чужая, и услышал, что мама зовет меня, – так сильно врезалось мне в память, что не отпускает меня всю жизнь, до сих пор.

Раньше, когда мама была жива, где бы я ни был, если вдруг что-то не ладилось, я терялся, не знал, как поступить, то всегда звонил домой, маме. Ее голос успокаивал меня, прогонял сомнения, помогал мне сохранять равновесие, чтобы дальше танцевать  на проволоке жизни.

С тех пор как мамы не стало, эти страхи живут в моих снах. Нередко я вижу, как блуждаю один по чужим улицам, в чужом городе, где говорят на чужом языке. Я не понимаю ни слова, и в кармане ни гроша… И я обливаюсь холодным потом, когда думаю, что буду вечно странствовать здесь, в чужой стране, и никогда не попаду домой. И когда я уже готов упасть в бездну отчаяния, в мой сон неожиданно врывается голос и зовет меня по имени, как тогда, в раннем детстве. И наступает утро…

Перевод с идиша Исроэла Некрасова

20 сентября, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook