«И ты меня переживешь…»

Леонид Школьник

 К 76-летию Леонида Школьника: многие слова, которые он написал о своем умершем друге-поэте, теперь относятся к нему самому

Из предисловия Леонида Школьника к собранной им книге Анатолия Кобенкова «Презумпция наивности»

Несколько слов для случайных и не случайных читателей.

Перед вами – не просто книга поэта. Перед вами – след

души, улетевшей в небо, но оставившей нам – его семье,

друзьям, коллегам – ПАМЯТЬ.

У каждого эта память – своя. Вскользь брошенное слово,

мимолетная улыбка, сигарета в кафе за углом, бутылка вина

на троих, песня под гитару, Бира на закате, иркутские

посиделки, московская слякоть – что кому помнится о земных

встречах с этим добрейшим человеком. С Толиком, Толей,

Анатолием Ивановичем Кобенковым.

И у меня – своё…

Дора Давыдовна, его мама, когда мы гурьбой приходили к

ним в гости, говорила нам: «Мальчики, вы кушайте, кушайте.

Остального вы в жизни и без меня накушаетесь…».

Не случайная стихотворная фраза о «смотрителе музея

Кобенкова» вспомнилась мне тоже не вдруг. Перебирая

архивные фотографии, наткнулся на одну, где Толя снят –

еще не осененный славой, но уже заглядывающийся на

поэзию, как на симпатичную девочку из поселка Сопка на другом берегу Биры.Тот наш круг общения – Людка Божок, Таня Агалакова, СветаАллилуева, Боря Майзель – памятен мне и сегодня. Как

памятен и тот мальчик в пионерском галстуке, внимательно

вглядывающийся в завтрашнее свое поэтическое будущее, —

он остался в памяти и живет в ней со времени нашего общего

«кинопроизводства» в детской киностудии «Биробиджанский

пионер» под руководством Ефима Николаевича Фельдмана,

недавно скончавшегося в курортной Нетании, на берегу

Средиземного моря.

Мы пропадали на студии с утра до вечера, не оставляя

времени ни на футбол, ни на девочек, ни на стихи. Сема

Эпштейн (кстати, у меня с ним образовалось творческое

содружество ШЛЭПС – по первым буквам наших фамилий и

имен), Митя Фельдман (сын Ефима Николаевича), Галя

Михайлович, Володя Месамед, Лёва Звенигородский.

Между прочим, именно Лёвчик, двоюродный и старший (на

две недели…) брат Толика был на студии «Биробиджанский

пионер» режиссером первого тогда любительского в стране

мультфильма «Однажды…». И он, да и все мы до сих пор

помним стихотворные строки Толи, с которых начинался тот

фильм :

Однажды…

А может, не однажды,

В одном каком-то городе,

А может, не в одном…

Все члены комитета,

А может быть, совета,

А может быть актива,

Сидели за столом…

Фильм был сатирическим, критиковал формализм в детских

пионерских отрядах и дружинах. Помнится, 1964 году во

время поездки в Москву студийцы показали этот фильм

тогдашнему руководителю Всесоюзного сатирического

киножурнала «Фитиль» дяде Степе Михалкову, и он обалдел,

посмотрев 10-минутный фильм юных биробиджанцев, даже

хотел использовать его в своем журнале, но, увы, фильм был

черно-белый и по тогдашним критериям из-за этого его не

могли взять в журнал (как сказали бы сегодня, «неформат»).

Стихи Толя писал по ночам, ранними утрами, любил читать

вслух, любил, когда девочки (да и мальчики тоже) ахали,

пораженные красивой строчкой, ярким образом, доброй

улыбкой. Уже в те времена (как мне, сегодняшнему, кажется)

Толя впитывал в себя неповторимый цвет, запах и свет

города своего детства, и этот запах дальневосточной

(точнее – близковосточной) родины солнышком теплым висит

над всем его творчеством.

Простите, бабушка. Так нужно.

Я не могу прийти домой,

Когда опять рисует лужи

Апрельский снег на мостовой.

Ведь я не слесарь, не бездельник,

И с понедельника для всех

Я начинающий отшельник

И самый добрый человек.

Простите. Это так. И это –

Не выдумка, не ерунда.

Читайте местную газету

«Биробиджанская звезда».

Я там печатаюсь как лекарь.

Я написал в газете той:

«Лечу угрюмых человеков

своей апрельской добротой…»

Публикуя ранние стихи Кобенкова, разысканные в газетных и

журнальных архивах Биробиджана и Хабаровска, мы не

только чтим память о поэте, но предпринимаем попытку

показать его творчество в развитии и делаем первый шаг к

будущему (несомненному!) полному собранию сочинений.

… Толя уедет из Биробиджана, оставив в нем бабушку, маму,

брата Мишку, друзей и подруг, милых его сердцу стариков в

скверике у кинотеатра «Биробиджан».

Уедет, попрощавшись с газетой, впервые напечатавшей его

стихи, махнув рукой своим учителям – Ицику Бронфману,

Любе Вассерман, Бузи Миллеру, Науму Фридману, Вите

Соломатову, молодым поэтам, публике, которая любила

наши поэтические вечера в читальном зале областной

библиотеки им. Шолом-Алейхема, где нас привечала

тишайшая и добрейшая Юлия Александровна Каляпкина,

светлая ей память.

Вспоминаю, как однажды поздно вечером мы забрели на

огонек в редакцию той самой «Биробиджанской звезды», о которой Толя написал и где в тот давний вечер дежурный

редактор Валерий Ильич Панман дочитывал полосы ее

завтрашнего выпуска. Мы с Толей были весьма навеселе и

предложили Панману выпить с нами. Он отказался: мол, вы

чего, разве не видите, я номер должен дочитать. А потом

вдруг сказал: «Вы бы лучше помогли мне». – «А что надо

делать?» – медленно соображая, спросили мы. – «Вот тут

фотография Миши Шестопалова, вроде фотоэтюда –

мальчик с девочкой лакомятся мороженым из одного

стаканчика, и подпись под снимком: В жаркий полдень.

А я предлагаю вам придумать другое, менее заезженное

название» – сказал наш дорогой Ильич.

Мы переглянулись с Толей, стали, насколько это было

возможно, рассматривать снимок. Вдруг Кобенков, победно

улыбнувшись, сказал: «Есть подпись!» – «И какая же?» –

скептически, учитывая наш не совсем «товарный» вид,

спросил Панман. На что Толя задал ему «встречный» вопрос:

«Они ведь уже по стаканчику съели?» – «Да, съели. И,

видимо, решили еще съесть. А денег на два не было», –

ответил Ильич, еще «не врубаясь» в ход рассуждений

Кобенкова. И Толя тогда торжествующе выкрикнул: «Третий

стаканчик».Так эта подпись под фото, им придуманная, стала

украшением газетной страницы…

Потом был Иркутск, откуда он изредка приезжал в

Биробиджан. Приезжал разный – вальяжный, озабоченный,

«не в фокусе», но всегда готовый что-то прочесть,

подсказать, похохмить. Привозил и дарил друзьям свои

книжки, вышедшие в Иркутске, стихи из них читал на наших

посиделках, просто бродил по городу своего детства – сам,

молча, медленно, то и дело присаживаясь на уличные

скамейки, чтобы раскурить неизменную трубку свою.

Последняя наша с ним встреча произошла в редакции

газеты «Биробиджанер штерн», где я в ту пору работал

ответственным секретарем. Анатолий сидел в моем

двухметровом кабинетике-пенале и говорил: «Старик, давай

посмотрю твою рукопись, сделаем хорошую книжку. А то тебя

эта работа окончательно уведет не в ту степь». А я

отмахнулся – мол, действительно, некогда, как-нибудь потом,

в другой раз.

Другого раза не оказалось.

5 сентября 2006 года его сердце не выдержало.

Московский поэт Олег Хлебников назвал свой некролог

памяти Толи так: «Ушел лучший сибирский поэт» (я бы

сказал – не только сибирский).

Вот строки из этого некролога:

«…На него писали некрологи при жизни. Неоднократно. Не

по ошибке. Им очень хотелось, чтобы Анатолия Кобенкова

не было. Чтобы никто не мешал им ксенофобскую

графоманию выдавать за гражданскую лирику. Чтобы не

существовало в Иркутске никакого «демократического» Cоюза

писателей и не приезжали на Байкал, на ежегодный

международный фестиваль, лучшие российские и

зарубежные писатели, не любящие ура-патриотической

риторики. Удивительно, что заклятым врагом для

провинциальных черносотенцев стал такой мягкий и добрый

человек, как Толя. Но в том-то, наверное, и дело, что их

попросту бесили его интеллигентность и бесспорная

поэтическая одаренность. Всем, что Кобенков писал и делал,

он напоминал об утраченной норме, хорошем вкусе,

необходимости знать и чувствовать родной язык… Господи,

почему подавляющее большинство наших нынешних

«патриотов» так плохо пишут и говорят по-русски!»

Трудно и больно читать эти горькие строки поэта. Феномен

Кобенкова до сих пор не разгадан, не изучен в полной мере.

Провинциальный мальчик, ставший всероссийским поэтом, –

кто проследит этот путь к вершине, кто соберет все его

записки на салфетках и строки из писем друзьям, кто шаг за

шагом пройдет по его следам по родной стране – от

заваленных листвой биробиджанских улочек до сегодняшних

иркутских фестивалей, им организованных, до московских

ночных посиделок с друзьями-поэтами?

Нам еще предстоит эта работа – в полной мере открыть

стране и миру поэта неповторимого обаяния и голоса, понять,

человека какой мощи и правды мы потеряли…

И я хочу дать слово самому Анатолию. Пусть его голос –

потрясающе добрый и чистый – прозвучит здесь и сейчас:

И ты меня переживешь,

мой ангел, а пока

переживи со мною дождь,

дорогу, облака,

сирень, которая цветет,

а завтра отцветет,

свирель, которая поет,

а завтра отпоет,

и смерть, которая придет

и к деду отведет…

Переживи меня, мой друг,

не покидай, мой друг,

ни первый луч,

ни дальний луг,

ни предвечерний звук…

Ты рядом, но уже сейчас

я говорю: любил, —

чтоб свет, которому без нас

и белый свет не мил,

светил тебе и в дальний час,

как час назад светил…

Иерусалим, июнь 2016

28 сентября, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook