Ключ от небес

Борис Сандлер

Рассказы из новой книги Бориса Сандлера. Часть 10-я

Найденная открытка

Бывает, что вещи куда-то пропадают, о них забываешь, но они живут дальше, только уже как призраки. Мы натыкаемся на них, но не замечаем. Пока не настает момент, когда наши глаза прозревают, а вещи становятся осязаемы.

Так случилось у меня с одной почтовой карточкой. Я захватил ее, когда собирал свои бумаги в дорогу – сначала в Израиль, потом в Америку. Уже в Нью-Йорке, когда я просматривал свой архив, из папки вдруг выпала эта почтовая карточка, пожелтевшая, но все-таки неплохо сохранившаяся.

Уже не помню, как она оказалась в моих бумагах, но к моей семье она точно не имела отношения.

А давайте-ка ее рассмотрим, тем более что старые вещи часто могут рассказать что-нибудь интересное.

Во-первых, очевидно, что открытка была отправлена из Палестины. Сверху написано по-французски: Palestine. И ниже: Union postale universelle.

Посредине, чтобы не оставалось никаких сомнений, – британский герб, точно такой же, как на палестинских паспортах времен Британского мандата.

В правом углу две марки. Одна красная, номиналом восемь милей (была тогда в ходу такая мелкая монета), напечатана на открытке; вторая, желтая, пять милей, дополнительно куплена отправителем и наклеена рядом с красной. На красной марке виден купол мечети Омара, на желтой – часть стены старого города и Башня Давида. На обеих марках по-английски, по-арабски и на иврите написано «Палестина». По штемпелю видно, что открытка была отправлена 5 марта 1946 года.

Слева  и сверху на иврите указано: «С этой стороны писать только адрес». И ниже – по-русски:

Казахская Советская Республика

Акмолинская обл.

Станица Макинка

Ул. Ворошилова 102

Гехман (для Бер Файги)

На другой половине карточки написан тот же адрес по-английски и добавлено: RUSSIA.

Ниже отправитель указал по-английски свои данные: Iosef Wronsky, Tel Aviv, 4 Melech Koresh St. Palestine.

По круглому штемпелю поверх обоих адресов мы видим, что открытка  благополучно пришла в столицу Казахстана Алма-Ату в июне. Даже сейчас письмо из Израиля в Нью-Йорк может идти несколько недель, а по тем временам – это вообще рекорд!

Прочитав фамилию отправителя – Вронский, я, конечно же, сразу вспомнил графа Вронского из «Анны Карениной» Льва Толстого. Откуда у еврея из Тель-Авива эта графская фамилия?

Но давайте прочитаем само письмо. Оно написано 26 февраля 1946 года на идише.

Дорогая сестра!

Думаю, больше я уже не получу от тебя ни одного письма, пока ты не будешь вместе со Шлойме и Янклом. Не понимаю, почему ты не пишешь. Ведь я так и не знаю, получила ты посылки или нет. Две почтовых карточки от Фейгеле, и стоп, на этом всё. От Шлойме пришло письмо, он пишет, что ты все-таки получила мое письмо и посылку. Дорогая Фейга, я хотел бы, чтобы ты уже была вместе со Шлойме и Янклом, и вы все были со мной.

Обнимаю и целую тебя от всего сердца. Твой брат Йосл. Огромный привет Фейгеле и всем родным.

Мне и раньше приходилось читать подобные письма, отправленные родным из Израиля или Америки; они полны тоски, заботы, надежды, что в конце концов «все будут вместе», и, конечно, это не означает «вместе в СССР». Примерно те же вопросы, которые Иосиф Вронский задает о «письмах и посылках», я встречал и в других письмах. Отправители с Запада не могли уразуметь: почему им не отвечают? Что случилось с их родственниками?..

Что касается нашей открытки, то сестра Фейга и другие родственники не могли ответить Вронскому, потому что, кроме других причин, они просто ее не получили. Об этом свидетельствуют три слова, по-русски написанных твердым почерком почтового служащего: «Возврат. Адресат выбыл».

Эта надпись может означать только, что вся семья покинула станицу Макинка, где находилась в эвакуации, и наконец-то вернулась домой. Остается вопрос: где был их дом? Поскольку открытка попала ко мне в руки в Кишиневе, можно сделать вывод, что семья была из Бессарабии. И еще: кто-то из родных эту карточку все-таки получил.

Дождался ли Иосиф Вронский сестру Фейгу и остальных родственников? Судя по тому, как дальше развивались отношения новообразованного государства Израиль с Советским Союзом, в это слабо верится.

Остров в океане времен

В этом году исполнилось шестьдесят лет, с тех пор как в Москве увидел свет первый номер журнала «Советиш Геймланд». В связи с этой датой мне вспомнилось, как в 1986-м отмечали двадцатипятилетний юбилей журнала – широко, с русским размахом и советским лицемерием, будто крича на весь свет: «Посмотрите, как советские еврейские писатели отмечают свой праздник!»

В гостях недостатка не было. На торжество приехали из Израиля, Соединенных Штатов, Франции, Уругвая, Аргентины, Польши… – проверенные «товарищи», больше левых активистов, чем писателей: далеко не у всех литераторов были дружеские отношения с главным редактором журнала.

Меня как «молодого писателя» и выпускника Высших литературных курсов – живого свидетеля важного исторического начинания — тоже пригласили из Кишинева. Та поездка в Москву сыграла в моей жизни важную роль, прежде всего потому, что я смог лично встретиться с людьми «с той стороны еврейского квартала». Была среди них и поэтесса Дора Тейтельбойм.

Нас с ней познакомил в своем гостиничном номере Леонид Школьник. За пару лет до того он возглавил газету «Биробиджанер штерн». Его приезд в Москву был явной пропагандистской уловкой: вот, в Еврейской автономной области выходит живая еврейская газета! С другой стороны, Школьник, едва став редактором, сразу показал, что не собирается быть марионеткой в руках А. Вергелиса и будет развивать газету, как сам считает нужным. Так Школьник пополнил длинный список врагов московского главного редактора.

Стихов Доры Тейтельбойм я не читал. Она жила в Париже и хотя входила в левые круги, в «Советиш Геймланд» ее не печатали. Западную еврейскую литературу Вергелис оценивал по собственной шкале.

Стройная, в элегантном костюме, она казалась выше не только из-за туфель на высоком каблуке, но и из-за высокой прически, всегда прикрытой ярким платком, изящно завязанным на затылке. Создавалось впечатление, что под платком у нее бигуди. Среди приехавших она была единственной женщиной и держалась в стороне, будто стремилась показать, что не имеет отношения к этой «шумной лавочке».

Всех гостей, и иностранных, и советских, Союз писателей, покрывший все расходы на еврейскую гулянку, поселил в самой большой и шикарной московской гостинице «Россия». В номер к Школьнику мы пришли после встречи в Центральном Доме литераторов, организованной иностранной комиссией Союза писателей. Особенно запомнилось выступление русского писателя Анатолия Алексина. Он толкнул пламенную речь о братской семье советских народов, в том числе еврейского. В начале девяностых, напуганный потоком черносотенных страшилок, в котором отчетливо выделялся хор исконно русских писателей, Алексин, урожденный Гоберман, уехал в Израиль.

От давней встречи в номере у Школьника у меня сохранились кое-какие записи. Теперь они помогают мне восстановить события тех нескольких часов.

Прямо с порога Дора направилась к мягкому креслу и опустилась в него, совершенно разбитая. Тяжело вздохнула:

– Москва – очень красивый город, но все это уже не для меня.

Школьник, как радушный хозяин, поднес ей стакан воды:

– Боржоми! Лучшая минеральная вода у нас в стране.

Через минуту, будто минералы и правда взбодрили ее и придали сил, Дора заговорила мягким, приятным голосом:

– А ведь я тоже имею к сегодняшнему торжеству некоторое отношение. Наверно, вы не знаете, но мой муж, Гершл-Мейер, был профессором медицины и видным марксистом. Большой друг Советского Союза, его не раз приглашали в Москву поучаствовать в каком-нибудь международном симпозиуме. В том году, когда журнал начал издаваться, Герш-Мейер, Луи Арагон и Поль Робсон встречались с Сусловым и разговаривали с ним о еврейской культуре, о том, что ее надо развивать и поддерживать. Это будет важным начинанием, оно улучшит отношения с Западом…

На минуту она задумалась. Мы, как истинные джентльмены, помогли ей тем, что не нарушили молчания.

– С Гершлом-Мейером мы тридцать восемь лет прожили душа в душу, в полной гармонии… Наверно, он больше, чем многие приглашенные, был бы достоин присутствовать на этом торжестве. Но вот, не дожил… Он любил рассказывать притчу о еврее – старом, больном, но большом мудреце, а рядом с ним в колыбели спал маленький ребенок. И вдруг – пожар! Кого надо спасать? В первую очередь ребенка, продолжателя рода, а не мудрого старца. Так и с нашим еврейским языком. Он наш ребенок…

Уже собираясь оставить нас и уйти к себе в номер, Дора по моей просьбе написала в моей записной книжке свое стихотворение:

          Дни

          Как птицы

          Покинув сгоревшие гнезда

          Стремятся

          Бездомные

          В теплые страны

          Минувшего

          И усталые падают

          На острова

          В океане времен

Я больше не встречался с Дорой Тейтельбойм. В Москву она приехала уже больная, после химиотерапии. Все последующие годы она боролась со смертельной болезнью. В 1992-м она умерла.

Плач больного ребенка

Когда я впервые в жизни столкнулся со смертью, я воспринял ее на слух. Тяжелые, печальные звуки музыки шли из репродуктора – огромной, черной тарелки на стене. Мне было три года, и я болел корью. Мама, держа меня на руках, металась по комнате. Я горько плакал. Мне было плохо не только из-за болезни. Я чувствовал, как звуки музыки проникают в меня, будто их против моей воли по капле вливают мне в уши, эти капли растекаются у меня внутри, достигают сердца, а в нем затаился крошечный червячок и питается ими.

Тогда я, конечно, не мог знать, что по радио исполняют Шестую симфонию Чайковского, точнее, финал его последнего произведения. И точно так же я не мог знать, что сейчас вместе со мной плачут миллионы людей по всему миру, ведь умер Сталин…

Прошли годы. Я не раз слышал и сам играл в симфоническом оркестре великое произведение Петра Ильича Чайковского, и всегда при первых звуках последней части во мне начинал плакать маленький больной ребенок.

Роговы

Мы с женой познакомились с Давидом и Ниной Роговыми вскоре после нашего приезда в Нью-Йорк, и они сразу стали нашими добрыми друзьями. Вообще я не знаю ни одного человека, который сказал бы об этой паре худое слово; более того, за все годы до смерти Давида в 2007-м я ни разу не видел, чтобы Роговы от кого-то воротили нос. Надо сказать, Давид Рогов, известный актер, любил импровизировать не только на сцене: мог разыграть пародию, добродушно подшутить над каким-нибудь надутым индюком – видным функционером «на ниве идиша». Давид шутил ярко, остро, но не зло. В такие минуты стоило посмотреть на Нину: какой любовью, каким счастьем светились ее глаза!

Собственно говоря, он и делал это прежде всего ради нее, чтобы ее позабавить, и ждал ее оценки, ведь Нина прекрасно разбиралась в актерском ремесле. Иногда я слышал, как она ему говорила: «Вот тут ты переигрываешь». Она имела право так говорить, потому что с актерской профессией была знакома не только по их многолетней семейной жизни. Ученица Мойше Рафальского, известного режиссера и педагога, основателя Еврейского государственного театра в Минске, Нина сама не один год играла в театре. Театральная сцена и свела их и повела по жизни дальше – в Новосибирск, куда во время войны эвакуировался театр, потом в Мюнхен, где они выступали в лагерях еврейских беженцев, а потом в Америку, где они стали играть для местной еврейской публики.

Для меня Роговы были одним целым. Когда я пригласил Давида участвовать в моей радиопрограмме «Ди Форвертс-Шо» (Час Форвертса) на радиостанции WEVD, где он раз в неделю читал какой-нибудь рассказ или главу из более крупного произведения, Нина обязательно приходила вместе с ним. Мы втроем сидели в студии, надев наушники, и слушали, как Давид читает. По Нининому лицу я видел, как она вслушивается в текст и ловит каждый звук. Я даже не сомневался, что дома они работают над текстом вместе.

В молодости Нина была красавицей – высокая, стройная, и огромные черные глаза. Художники любят изображать такие лица, думал я, глядя на ее старые фотографии. Когда я сказал ей об этом, она улыбнулась и ответила: «Вы угадали». Тогда она открыла мне секрет: образ женщины на известном памятнике героям Варшавского гетто скульптор Натан Раппопорт сделал с нее. Он подружился с Роговыми в Новосибирске, куда бежал из Польши после немецкой оккупации. Именно Нинин портрет Раппопорт использовал для героического женского образа на своей скульптуре; она стоит с винтовкой в руках позади центральной фигуры.

Нина осталась красивой женщиной и в пожилом возрасте. О такой красоте говорят, что она идет из души. У них умерла единственная дочь, Лили, и Давид ненамного ее пережил. Не выдержало сердце. В те мрачные месяцы после смерти ее самых близких людей я понял, почему художник Раппопорт выбрал для своей скульптуры лицо Нины.

Нина и Давид очень любили провести неделю на пароходе, отправиться в круиз по океану. Однажды мы поехали с ними. Вечером, на мероприятии в роскошном пароходном театре, ведущий спросил со сцены, есть ли среди присутствующих пара, которая недавно справила золотую свадьбу. Две пары подняли руки. Мы с женой знали, что Нина и Давид только что отметили шестидесятитрехлетний юбилей совместной жизни. Жена не постеснялась и крикнула с места: «А шестьдесят три годится?» Ведущий тут же позвал Нину и Давида, они поднялись на сцену, и весь зал встал и взорвался аплодисментами. Когда стало тихо, Давид сказал по-английски: «Всю жизнь я был еврейским актером, сыграл немало ролей, но ни разу мне так бурно не аплодировали, и к тому же за такую роль, как сейчас…»

Настоящее чудо

Мой друг детства вышел на пенсию. Мы и здесь, в Бруклине, остались соседями. Первое время он буквально места себе не находил, но потом его осенило: он составил список телефонных номеров всех своих друзей, родственников, знакомых, живущих теперь по всему миру, распределил их по часовым поясам и обзванивает с понедельника по пятницу. В субботу он ходит в синагогу. Не потому, что стал верующим; говорит, там, в синагоге, он лучше чувствует связь с отчим домом. Там он разговаривает сам с собой на идише…

По воскресеньям мы встречаемся на прогулке, и он отчитывается передо мной обо всех общих друзьях и знакомых, с которыми поговорил за неделю.

– Понимаешь, – постоянно твердит, – этот WhatsApp – настоящее чудо! Звони куда хочешь, говори сколько хочешь – и все совершенно бесплатно!

Ключ от небес

Десятки лет после Второй мировой войны в Советском Союзе старались не говорить о том, что евреи мужественно сражались на фронте, о том, что сотни тысяч евреев погибли на оккупированных территориях, о тысячах братских могил, хотя прекрасно знали, чьи останки в них гниют. Знали, но предпочитали молчать. А если даже ставили на братской могиле памятник, редко, когда позволяли землякам указать на нем еврейское происхождение погибших. Просто – «советские граждане».

В рассказе М. Цанина* «Ключ от небес» повествуется о простой еврейке из польского местечка; даже муж ни разу не называл ее по имени, только «женщина». Но она знала, что «небесные врата – из железа, и каждый должен сам заслужить ключ от них, чтобы войти внутрь…»

Однажды она заблудилась и усталая, замерзшая, набрела на долину, где накануне была кровавая битва между русской и польской армиями, «будто обе договорились сражаться до последнего человека и так покончить со всеми войнами на грешной земле». И в обеих армиях, как заклятые враги, сражались и погибали сыны Израиля.

Несчастная женщина стояла, испуганная, и не знала, что делать. «Вдруг она засучила рукава, склонилась над мертвым и расстегнула его солдатские штаны. Всмотрелась в ту часть тела, которая ей открылась, потом в лицо мертвого и прошептала, как мать над уснувшим младенцем: “Не волнуйся, малыш. Тебя похоронят по еврейскому Закону”. И ладонью мертвого солдата прикрыла обнаженное место на его теле…»

Так она ходила от одного убитого к другому и, не обращая внимания на мундир, искала среди них евреев, чтобы их похоронили по Закону Торы.

Железные ворота советского режима рухнули. Но многие ли из нас заслужили ключ от небес?

Под старым орехом

Вспомнилось: мы с дедушкой крутимся под старым, раскидистым ореховым деревом, которое растет у нас во дворе. Ищем в траве упавшие орехи; потом бабушка приготовит из них лакомство – пахлаву. Я собираю орехи за пазуху, дедушка – в глубокие карманы пиджака. Мы не соревнуемся, кто больше наберет, но спешим, обшариваем глазами каждый уголок двора. Вдруг мы одновременно бросились к одному и тому же ореху и столкнулись лбами. Засмеялись и растянулись на прохладной траве.

Пару минут мы тихо лежали, глядя в небесную синеву.

– Прекрасен мир Божий! – вздохнул дедушка.

– А наш учитель в школе говорит, Бога нет.

Дедушка повернулся ко мне, выставил вперед бороду.

– Вот как? Но мир же есть.

– Да. – В этом я уверен, учитель не говорит, что мира нет.

– А значит, – улыбнулся дедушка, – и Бог есть. Иначе кто бы этот мир создал?

Довольный, он опять посмотрел наверх, в самую высь над кроной ореха – на небо, будто мог получить оттуда подтверждение своих слов. Я приподнялся и оперся на локти. Посмотрел на дедушку и удивился.

– Дедушка, ты плачешь?

– Что вдруг?

– У тебя слезы на глазах.

– Так они устроены, – сказал он, не открывая глаз. – Бывает, загрустишь, задумаешься…

Вдруг его веки вздрогнули и приподнялись, словно орех раскололся на две половинки. Зрачки быстро стали расширяться, расплываться, будто хотели охватить всё вокруг со мной вместе. И я почувствовал, как тону в них…

Дрова больше не понадобятся

Третий и последний рассказ моей бабушки

Все лето восемьдесят седьмого стояла изнурительная жара. Мы с женой решили провести неделю отпуска на пароходе, порадовать себя морским путешествием от Одессы до Батуми и обратно. Старшего сына мы взяли с собой, а младшего, еще слишком маленького для такого плавания, оставили у дедушки с бабушкой в Бельцах.

Когда я приехал к родителям, бабушка сидела на скамейке в тени перед домом. С утра палило солнце, но она была в байковом халате с длинным рукавом, в чулках, на голове платок. Бабушке уже было за девяносто. Низенькая, полненькая. Сколько ее помню, она не сидела без дела ни минуты, всегда хлопотала по хозяйству, все успевала, и любая работа спорилась у нее в руках. Постоянно занята. Даже поздно вечером, когда она ложилась ко мне поперек кровати и, подперев голову рукой, в полудреме рассказывала мне очередную историю, ее ноги слегка покачивались в воздухе, будто все еще куда-то спешили…

Сейчас, на скамейке, бабушка напоминала узел, в который уже увязали все вещи, нужные в дорогу.

Она взяла меня за руку и прижала мою ладонь к своей мягкой щеке. Я почувствовал прохладное прикосновение. Бабушка пережила дедушку почти на двадцать лет. Но и в глубокой старости осталась милой, обаятельной, как молодая. Раньше я не думал, что и в ее возрасте женщина может быть красива. Говоря, она по старой привычке покачивалась из стороны в сторону, будто баюкала ребенка.

Не выпуская моей руки, она показала глазами, чтобы я сел рядом.

– Всё, хватит, – тихо сказала она, словно подводя итог разговору, который начала со мной еще до моего приезда. – Устала я. Дожила, слава богу, до внуков, до правнуков, даже до праправнуков… Хватит! Тяжело мне уже…

– Бабушка, – попытался я ее приободрить, – даст бог, мы через недельку вернемся из отпуска, и я тебя ненадолго в Кишинев возьму. Ты тоже отпуск заслужила.

Она подняла на меня глаза, и я увидел взгляд, хорошо знакомый мне с детства. Он всегда обещал что-то сладкое: доброе слово, веселую песенку, чудесную сказку. И теперь бабушкин взгляд тоже что-то мне пообещал.

– Расскажу-ка я тебе, Бореле, одну историю.

– Да, бабушка, я слушаю.

И бабушка начала:

– Пришла старая женщина на могилу к мужу и жалуется ему, бедная, что и больная она, и одинокая, и еле-еле концы с концами сводит, с хлеба на воду перебивается… Одним словом, пусть побежит и попросит Всевышнего за нее. Наплакалась, нарыдалась, пошла домой и вдруг у кладбищенских ворот спохватилась: забыла мужу еще кое-что сказать! А уже стемнело, к могиле не вернешься. Вдруг видит, идет ей навстречу шамес, служка в синагоге. Обрадовалась она, попросила его, чтобы сходил на могилу к ее Мойше и напомнил ему: пусть еще дров для нее попросит на зиму. На другой день спрашивает у шамеса, не забыл ли он к Мойше на могилу сходить и про дрова напомнить. Шамес ее успокоил, сказал, все сделал, как она велела. Вдова спрашивает: «И что Мойше вам ответил?» А шамес говорит: «Он ответил, что дрова на зиму вам больше не понадобятся!»

Полностью смысл бабушкиной истории я понял неделю спустя, когда мы вернулись из поездки и я узнал, что бабушки больше нет. Она всегда стоит у меня перед глазами, моя бабушка, такая, как я запомнил ее в тот далекий жаркий летний день.

* Цанин, Мордехай (Иешаяhу Мордехай; 1906, Соколув-Подляски, Польша, – 2009, Тель-Авив), израильский публицист, прозаик, переводчик и редактор. Писал на идише. Многолетний председатель Союза журналистов и литераторов еврейских (идиш) писателей Израиля.

Перевел с идиша Исроэл Некрасов

16 октября, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook