Мандельштам – это вроде ихнего Пушкина

Ян Топоровский, Евгений Берлинг

Арестантское «дело» поэта «хранят вечно» в Магадане и никому не показывают

Литератор Евгений Берлинг из Магадана показал мне свои находки: копию титульного листа «Дела Осипа Манедльштама», снимки поэта в Бутырской тюрьме, и три странички текста к этим удивительных документам. Но прежде, чем представить читателю рассказ (см. ниже) журналиста и исследователя Евгения Берлинга, я решил расспросить его как он оказался на краю света, в Магадане, где и когда обнаружил эти удивительные документы.

— Как вы оказались в магаданских, по–другому говоря, столь отдаленных местах?

— В 1959 году после окончания Владивостокского политехнического института я распределился на Колыму. Работал там в самом северо-западном, Сусуманском районе, который граничит с Якутией и «полюсом холода». В этом районе размещались лагеря Колымского отделения ГУЛАГа. Когда я приехал, лагеря еще не уничтожили – сняли только колючую проволоку. А в бараках жили добровольцы-золотоискатели. Пришлось в них пожить и мне, геологу. Может быть, с того самого часа лагерная тема и стала моей «болезнью». Она была мне близка не только «по биографии семьи» (мой отец был репрессирован), но и по общению с личным составом моего разведучастка, где из сорок пяти человек персонала только шестеро не сидели. А так – все бывшие зэки. Я помню их устные рассказы. Некоторые я сегодня пытался переложить на бумагу, правда, они при этом здорово теряют. Но сделать так, чтобы эти истории из лагерного жизни, не канули в небытие, мой долг.

— В России, как сообщает пресса, архивы открыты для исследователей (а ранее и для всех родственников). И о небытии уже не стоит говорить. Не так ли?

— Считается, что открыты и в них можно работать. Но на деле архивы закрыты. А если в них допускают, то весьма дозированно и определенных людей. В Магадане, например, по лагерной тематике работали два человека, и оба придерживаются прокоммунистических убеждений. Один из них – бывший собкор АПН. Для меня это уже характеристика. Второй же исследователь ранее работал над историей советского периода освоения Магаданской области, писал панегирики ВЛКСМ, КПСС, коммунистам и прочим общественным деятелям советской Колымы. Вот для этих людей и открыты были архивы. Сейчас один из вышеупомянутых составляет (составил) «Книгу памяти», и только он получил доступ – персональный – к спискам имен расстрелянных, которые внесены в компьютер МВД. Только ему разрешают пользоваться этой компьютерной информацией.

Я же окольными путями добрался до рукописи «Книги памяти», которая готовилась в местном издательстве, и попросил разрешения сделать выписки. Но составитель категорически запретил показывать мне эти списки, хотя мы с ним хорошо знакомы и работали в одной газете. «Слушай, Саша, — сказал я ему, — меня интересуют только евреи, дай я вытащу только их имена!» Но в МВД к компьютеру (или спискам) меня не подпустили.

— Каким образом вам стало известно, что в магаданском областном архиве МВД находится «Дело Мандельштама»?

— В «Магаданской правде» появилась сенсационная информация одной журналистки, которая. По всей видимости, самого дела и в руках не держала, а использовала только информацию и выкопировки из дела, которые получила от своей знакомой, работавшей в местном ФСБ. Кстати, в «Деле Мандельштама» хранится переписка этой сотрудницы ФСБ, которая запросила дело и сделала выписки, которые и передала журналистке из «Магаданской правды». Но все дело в том, что на основании этих «вырванных из контекста» документов получилась сенсация… с дезинформацией. Журналистка сделала вывод, что «Мандельштама надо искать на Колыме, он похоронен где-то в лагерях». Когда я ознакомился с делом, то увидел, что для подобного вывода нет абсолютно никаких оснований.

— Как вам удалось получить доступ к документам?

— Когда я узнал, что дело все-таки есть, но к нему невозможно подступиться, то обратился в областную прокуратуру к помощнику прокурора по связям с прессой. В результате меня пригласили в МВД и разрешили ознакомиться с «Делом Осипа Мандельштама» (кстати, с меня взяли подписку, что я приобщился к «делу»), но потом, когда я начал проявлять к документам неподдельный интересе (в первый день мне дали возможность ксерокопировать обложку и тюремные снимки поэта), дело опять для меня закрыли. Стали говорить, что оно куда-то пропало, что его кто-то затребовал. Я опять обратился к помпрокурору, который сказал: «Да никто его не затребовал. Просто они опасаются публикаций о евреях». Между прочим, когда я во второй или третий раз появился в МВД, то около дежурного стоял какой-то местный чин. Этот чин (они же меня знают, я столько лет там проработал) поинтересовался: «Чего это тут Берлинг ошивается?». Чин удивился: «А кто такой Мандельштам?» Ответ последовал весьма примечательный: «Да это вроде ихнего Пушкина».

— Как я понял, такая еврейская тема (расстрельный список евреев, «Дело Мандельштама»…) находилась в то время под запретом?

— Если позволить сделать выписки и опубликовать еврейские имена, например, из «расстрельного списка», к которому меня не подпустили, то окажется, что погибших евреев в списке больше трети. А раз так, то вывод можно будет сделать противоположный «дежурному»: евреев как раз больше всех уничтожали. Вначале я хотел опубликовать свои находки в журнале «Воля», который издается (издавался?) в Москве Семеном Самуиловичем Виленским, бывшим узником ГУЛАГа. Впрочем, это даже не журнал, а альманах бывших заключенных, но «Воля» не имеет финансовой поддержки, и неизвестно, когда увидит свет очередной номер. И я передал эти документы вам.

— Вы сказали, что, держа в руках «Дело Мандельштама», чувствовали «особую энергетику» ее страниц. Опишите «дело» и чувства.

— Тоненькая обложка, очень старая – все-таки шестьдесят (на тот момент!) с лишним лет. Светло-коричневая. Потертая. Со множеством пятен. Понимаешь, что к ней прикасались не только те, кто мучил поэта, но и сам Мандельштам… В деле есть анкета с подписью заключенного поэта. Я думаю, что вместе с бумагами-отписками, которые появились позже и с отказами начальства тем, кто пытался до дела добраться (в том числе и Надежда Мандельштам, желавшая установить дату смерти мужа, и Фонд Мандельштама), в деле около тридцати страниц.

— Нет никаких протоколов?

— Нет. Это не следственное дело поэта Мандельштама. Это лагерное дело зэка Мандельштама.

— Во время репатриации в Израиль вы проехали через Воронеж. Что можно сказать о последнем, перед лагерем, пристанище Осипа Мандельштама?

— Дом, в котором он жил, находится на улице Фридриха Энгельса, 13. Именно по улице одного из классиков марксизма-ленинизма некогда брели со своими пожитками Надежда и Осип – в последний путь в Москву. А оттуда одному предстояло отправиться в лагерь, а другой – в ссылку. По дороге к этому дому (в конце 90-х) можно (было?) неоднократно наткнуться на обращение РНЕ (Российская национального единства) к воронежцам: «Бей ж..!», «Россия, проснись!», «Уважай – или уезжай!» — и так далее. На доме, где жил Мандельштам, — барельеф поэта. Нижняя часть – видны следы молотка или трубы на каменной полке – отбита.  А деталь памятника – раскрытая книга в виде птицы – и вовсе исчезла без следа. Так было в 1998. Может, ныне восстановили? Надеюсь!

— С момента вашей репатриации прошло много лет. Но есть некоторые удивительные события, такие, как знакомство с «Делом Мандельштама», отпечатываются в памяти. Какие события в далеком Магадане помнятся вам до сих пор?

— Однажды ко мне обратился молодой человек, который назвался Сашей, и предъявил удостоверение сотрудника ФСБ. Он пожелал поговорить со мной на «еврейскую тему», ибо, как он объяснил, он является работником «еврейского отдела» ФСБ Магадана и, получив информацию от одной стороны, хотел бы получить ее от другой (то есть от самих евреев) – информацию взвешенную, не злобную. Я ему не поверил. И на следующий день перезвонил в ФСБ и попросил подтвердить, действительно ли этот человек является их сотрудником и в чем состоит интерес этой организации к моей особе. Через некоторое время со мной связались и сказали, что действительно приходил их сотрудник, но он «испытывает ко мне только личный интерес». Из этого можно сделать вывод, что «еврейский отдел» действительно существует в ФСБ Магадана и области, а если он создан в городе, где почти нет евреев (всего тридцать семей на сто десять – сто сорок тысяч жителей), то уж поверьте, что в системе этой организации такие отделы созданы и в тех городах, где на самом деле живут евреи.

Ян Топоровский

Евгений Берлинг

ЧЕРНАЯ РЕЧКА КОЛЫМЫ

Это «Личное дело №662 на арестованного Бутырской тюрьмы ГУГБ НКВД» вполне могло затеряться еще на многие годы среди сотен тысяч таких же серых, невзрачных, потрепанных руками и временем папок. На картоне чернилами хорошо знакомое имя: «Мандельштам Осип Эмильевич», и можно было бы предполагать, что сотрудники архива МВД Магаданской области все-таки выделяли эту папку в ряду ей подобных. Хотя с чего бы вдруг? Ведь эти ряды бумажных гробов, хранящих «останки» загубленных судеб, протянулись на три с половиной километра! Такова длина архивных полок, плотно заставленных «личными делами» бывших узников.

Среди них были не только носители знаменитых в минувшие годы или и поныне известных имен… Но и знаменитостей нелегко отыскать: это ж сколько часов надо перемещаться вдоль захоронений, где для всех одна категория и одно обличье? Для архива МВД они просто «бывшие зэки»…  А случалось, что и не находили, хотя очень старались! После смерти космического академика С.Л. Королева приехавшая в Магадан его дочь настойчиво добивалась возможности познакомиться с лагерными документами отца. Не нашли! Все перерыли – как в воду кануло «Личное дело на заключенного Королева С.П.» Его, конечно, не утопили, его, надо думать, сожгли… Но кто, когда и по чьему повелению – остается загадкой.  

А документам О.Э. Мандельштама больше повезло: они сохранились. Потому что… факт безвинного ареста, неправосудного заключения и бессмысленной трагической гибели поэта не больно-то волнует охранников документальных свидетельств. «Ну, был зэк О.Э. Мандельштам, ну, не стало зэка О.Э. Мандельштама – мир же не перевернулся».  И когда мне, удивляясь настойчивости журналиста, дали возможность заглянуть в бумаги, пожелтевшие от времени, то сотрудница архива авторитетно проконсультировала:

— Обратите внимание: его судили не за то, что еврей, и не за стихи, как теперь говорят, а за то, что был эсером, за контрреволюционную деятельность.

— Но в анкете-то отмечено: «б. эсер», значит, бывший эсер, надо полагать… И в приговоре о деятельности ничего не сказано, — попытался я усомниться.

— Все они бывшие, когда их забирают! – такое было последнее уточнение.

А потом начальство отправило подальше слишком уж словоохотливую сотрудницу: мало ли как приказано или хочется думать, но надо знать, что журналистам говорить…

Меня в это милицейское хранилище документов привело сенсационное сообщение в местной прессе: Осип Мандельштам закончил свой жизненный путь на Колыме. А свидетельством тому – наличие в архиве вот этой серой папки с его именем на обложке и кое-какими, на взгляд публикатора, сомнительными документами внутри… Надо сказать, что автор этой публикации, которая, как выяснилось, и папку-то в руках не держала, профессионально подтасовала некоторые факты: в результате родилось предположение, что Осип Мандельштам доплыл до бухты Нагаева и где-то здесь, в области, надо искать его безымянную могилу. И даже куплет колымской лагерной песни приведен в доказательство:

«И у костра читает нам Петрарку

Фартовый парень Осип Мандельштам».

А вообще-то, как говорится, есть вопрос… Где похоронен Осип Мандельштам? Кто был свидетелем его смерти? Когда это случилось? Что послужило причиной гибели?

Для предположений и мистификаций – сколько угодно оснований. Начнем с того, что жена поэта Надежда Яковлевна Мандельштам книгу «Воспоминания» закончила фразой:

«Мне страшно думать, что, когда я успокоилась, узнав от почтовой чиновницы о смерти О.М., он, может быть, еще был жив и действительно отправился на Колыму в дни, когда все мы уже считали его мертвым. Дата смерти не установлена. И я бессильна сделать еще что-либо, чтобы установить ее».

Книга эта издана впервые в США в 1970 году (в России – в 1989), за десять лет до смерти вдовы поэта… И когда она терзала себе душу неизвестностью, здесь, на одной из архивных папок, спокойно лежала упомянутая папка с делом «б. эсера»… Ну конечно, частная переписка с женами осужденных не входит в обязанности архивистов! Но все-таки, все-таки, все-таки…

Впрочем, это о другом…

…Его действительно никто, кроме лагерных медиков, дактилоскописта, наверное, кого-то из начальства пересыльного пункта, да еще работников похоронной команды, не видел, и никто из тех, для кого имя Осипа Мандельштама хоть что-то значило, мертвым не видел.

А потом родилось не одно предположение. Якобы Юрий Домбровский (бывший политзаключенный, автор известных романов «Хранитель древностей» и «Факультет ненужных вещей») встретил в том же пересыльном лагерном пункте на Второй речке под Владивостоком бородатого старца, носившего прозвище Поэт, и окликнул его: «Здравствуйте, Осип Мандельштам!»  А старик оглянулся… Было это уже в апреле 1939 года… Но сколько же в те годы томилось в лагерях людей, которые оглянулись бы, услышав такое! В эти же годы по тому же маршруту и к тому же финалу шел, к примеру, и Бруно Ясенский…

В автобиографической книге «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург, тоже высказывал предположение, что Осип Мандельштам закончил свой жизненный путь на колымской каторге, где его якобы еще в 1938 году встречал некий агроном В. Меркулов. Правда, другой бывший узник, Давид Злотинский, опроверг это сообщение сомнительного очевидца… Зеленский встречался с О. Мандельштамом буквально за день-два до его исчезновения. Но вот как он закончил свое письменное свидетельство, направленное И. Эренбургу:

«Однажды утром я пошел искать его по зоне: мы решили повести его (хотя бы силой) в медпункт – туда он боялся идти, т.к. и там, по его словам, ему угрожала смерть от яда. Обошел всю зону – не мог его найти…»

Значит, и Давид Злотинский не видел умершего Осипа Мандельштама… Якобы похожего человека в бреду подобрали в канаве санитары и увезли в другу зону в больницу.

Почему в конце декабря под Владивостоком (в ту пору и там уже зима!) заключенные дневали и ночевали по канавам – тоже загадка. Но хоть что-то проясняет теперь уже раскрытая гулаговская тайна? Той осенью 1938 года в пересыльных лагерях под Владивостоком свирепствовала эпидемия сыпного тифа. Поэтому и доставка каторжников на Колыму была прервана еще в начале сентября: очевидно, энкавэдэшное начальство все-таки опасалось завезти опасную заразу на Колыму. Тут не о защите здоровья и не о гуманности речь: был же план золотодобычи у «Дальстроя», и, не торопясь со смертью, зэк должен был добыть какое-то урочное количество «металла»… А если мор начнется – какая же эффективность производства?!

Нет, надо полагать, исхудавшего до состояния ходячего скелета, шатавшегося от голода, потерявшего рассудок, изъеденного вшами «б. эсера», осужденного за контрреволюционную деятельность («к.р.д.»), оставили умирать под Владивостоком.

… Но на всякий случай я запросил сведения в Магаданском морском порту: был ли зимний рейс плавучей тюрьмы «Джурма» в 1938 году из Владивостока в Нагаево. Подняли документы: нет, это было бы невозможно, потому что ни судов ледового класса, ни ледохода обеспечивающих проводку тогда еще не существовало…

Так где – на основании документов из личного «Дела №662» умер О.Э. Мандельштам?

Вот Акт № 1911 о смерти:

«Положен в стационар 26.12. Мы, нижеподписавшиеся, врач Крисанов, дежурный м/фельдшер Дешкян составили настоящий акт о смерти умершего в больнице ОЛП СВИТЛ НКВД О.Э. Мандельштама. Осужден Особым совещанием 2 августа 1938 г. статья – К.Р.Д., срок 5 лет. Последнее м/ж – г. Калинин. Причина смерти – паралич сердца, а/к склероз. Ввиду ясности смерти труп вскрытию не подвергался.

Подписи.

Дата – 27 декабря 1938 года».

Но с одним этим актом проводить узника в мир без классовой вражды было не по правилам. Есть еще и «Протокол отождествления»:

«Я, старший дактилоскоп ОУР РО УГБ НКВД по «Дальстрою» Аверинов, произвел сличение с отождествленными пальце-отпечатками снятых на дакто-карте умершего 27 декабря 1938 г. з/r, числящегося в санчасти ОЛП согласно ротной карточке под фамилией Мондельштам Осип Эмильевич, с пальце-отпечатками на факто-карте, взятой из личного дела №117794. Оказалось, что строения папиллярных линий, узоров и характерных особенностей пальце-отпечатков по обеим сличаемым факто-картам между собой совершенно тождественны и принадлежат одному и тому же лицу».

Тут же в папке еще один документ, который, надо думать, свидетельствует о кем-то проявленной повышенной наблюдательности и безупречной бдительности:

«СПРАВКА

Мандельштам находился на излечении, 26 декабря скончался. При осмотре трупа оказалось, что на левой руке на нижней трети плеча имеется родинка. В особых приметах не указана. 27 декабря осмотрен.

Подпись (нерзб)

Все: зафиксирована смерть, установили причину, описали, сличили, удостоверились – и свалили в какую-то яму… Ни гроба тебе, ни холма, ни камня могильного, ни надписи!

…Меня озадачила указанная в АКТЕ №1811» причина смерти: «Паралич сердца, а/склероз» и при этом: «Ввиду ясности смерти труп вскрытию не подвергался».

Паралич сердца, т.е. его остановка, наблюдается абсолютно у всех мертвецов. А вот как установлен без диагностического вскрытия «а/к склероз», т.е. артерокардиосклероз – непонятно. Пришлось обратиться к знакомому специалисту — и доктор медицинских наук, в прошлом – патологоанатом Э.Е. Шубарт объяснил:

— В пересыльном лагере был тиф. Умирали истощенные зэки, наверное, десятками ежедневно… Какое вскрытие? Зачем? Да, этот диагноз ровным счетом ничего не значит, так – предположение… Но большего и не требовалось.

Но ведь нет и никаких описаний состояния организма умершего. Известно, что голодал, страдал от педикулеза, были слухи, что убили уголовники… А по документам – ничего.

Хотя кому это надо-то было: делать такие детальные описания? Умер – и ладно. Это ж лагерная документация: она была нужна только для снятия с учета осужденного – в связи с досрочным убытием на тот свет.

Но «родинка на нижней трети плеча левой руки»? родинку заметили, а выступавшие от голода ребра – нет! И если убили – то следы ушибов должны же отметить…

Со мной в архив УВД отправился в прошлом главный криминалист, а на тот момент помощник прокурора области Б.А. Пискарев. И мы снова пролистали от обложки до обложки «Личное дело №662».

 — Обрати внимание: Осип Эмильевич здесь назван по фамилии и Мандельштам и Мондельштам, и Мондальстон, — и однажды по имени Осип Емильевич, а Осип Емильевич Мондельстон, — это же кто-то другой, может быть…

— Нет-нет, — сказал мне специалист по разгадыванию криминальных секретов, — основания для сомнения отсутствуют. Уверяю, если бы это была фальшивка, а жертва инсценировки оказалась бы где-то в другом месте для других целей, то подделка была бы без сучка и задоринки – на высоком профессиональном уровне. А здесь – во всем небрежность. Что касается описей примет, так надо ж убедиться, что похоронен именно тот, кого зарегистрировали мертвым.

Значит, Осип Эмильевич Мандельштам действительно умер с 26 на 27 декабря 1938 года в пересыльном лагере УСВИТЛа (Управления Северо-восточных исправительно-трудовых лагерей) на Второй речке под Владивостоком.

Но почему же папка лежит в Магадане, рождая беспочвенные предположения и надежды?

Оказывается, это «Личное дело №662 арестованного Бутырской тюрьмы» и осужденного на пять лет Колымской каторги все равно проделало бы свой путь в «столицу» УСВИТЛа, даже если бы О.Э. Мандельштам умер не под Владивостоком, где был пересыльный лагерь, а по дороге, где- нибудь в Омске или Чите. Таков был «порядок»: если не «тело», то «дело» довозили до пункта назначения. А здесь уж и хранили вечно, оберегая мрачные подробности от родственников, журналистов, даже от своих излишне любознательных коллег. В этой папке и я оставил свою фамилию в графе учета приобщившихся к источнику сведений о судьбе Поэта.

Теперь уже можно, хоть и со строгим учетом… А вот жене Осипа Эмильевича так и не ответили на запрос, и в папке подшита рукопись ее умоляющего письма: «Мне известно, что мой муж заключенный Мандельштам Осип Эмильевич умер во Владивостоке (СВИТЛ. II барак, 5 лет, к.р.д.), так как мне был возвращен денежный перевод «за смертью адресата». Дата смерти определяется между 15.12.38 г. и 10.1.39 г. Прошу Управление лагерей проверить мои сведения и выдать мне официальную справку о смерти О.Э. Мандельштама.

Надежда Мандельштам».

Много ли надо было трудов – ответить вдове загубленного «просто так» Поэта – ну не в 1939 году, когда она обратилась с письмом, а хотя бы… через сорок лет после смерти Осипа Эмильевича Мандельштама? Ведь старая женщина, виноватая лишь в том, что разделила долю автора не таких, как надо режиму, стихов, еще успела бы узнать подробности о смерти мужа… и не казнила бы себя напрасно?

Но тогда это был бы другой режим! А я на прощанье мысленно оглядываю стройные ряды серых папок – личные дела периода властвования «тонкошеих кремлевских вождей»… Столько, сколько знать необходимо? Вряд ли…

…Признаюсь, поисками свидетельств о колымском периоде жизни О.Э. Мандельштама я занимался с почти безумной надеждой… обнаружить его «арестованные» или где-нибудь припрятанные стихи. Невероятно, но чего не бывало в потустороннем мире ГУЛАГа? Вот ведь другая «контрреволюционерка» с 10-летним сроком – автор «Крутого маршрута» Евгения Гинзбург – ухитрилась же отправлять иногда отсюда письма матери и родственникам… Вдруг и Осипу Мандельштаму каким-то чудо удалось выжить!!! Нет, теперь я в это не верю… Да и была ли бы более желанной ему его участь, если бы привезли его умирать на колымской земле?! Сомнительно.

Однако в Магадане, представьте себе, поэта оболгали… после смерти. Правда, это могло случиться и нечаянно, по невнимательности, небрежности или еще по какой-то аналогичной причине…

Но – по порядку. В 1990 году местное книжное издательство выпустило сборник его стихотворений. Спасибо, тираж приличный – 50 тысяч экземпляров. Жаль, что в предисловии – предельно скупо о судьбе Поэта, хотя, как нам теперь известно, упомянутое «Личное дело» лежало в сотнях метров от книжного издательства.

Но в книжке зато – и «арестные» его стихи. Одно теперь очень хорошо известно: «Мы живем, под собою не чуя страны». Это там, где «сброд тонкошеих вождей» вокруг «кремлевского горца», которому «что ни казнь у него – то малина». За это стихотворение Мандельштама «взяли» в 1934 году. А вот и другое – самое главное и определяющее в его несчастной судьбе: «Если б меня наши враги взяли…» В магаданском варианте оно заканчивалось строчками:

«И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин».

Простит ли мне подозрение Осип Эмильевич?

Но я подумал: все грешны мы слабостью духа, когда обстоятельства вынуждают… угождать бездушной власти. Вот и загнанный в угол Поэт попытался что-тог такое угодническое преподнести кремлевскому горцу. Ведь – 1937 год, а Осип Мандельштам уже давным давно без публикаций, работы и хоть каких-нибудь доходов. Только «будет будить» — как–то странно для акмеиста.

И вдруг в книге «Воспоминание» нашел у Н.Я. Мандельштам то же стихотворение, но… «будет ГУБИТЬ разум и жизнь Сталин»!

Он точно знал, что с ним сделает палач: «Будет губить разум и жизнь»!

Предвидение? Да знаем ли мы, с кем общается душа Поэта, когда его рука записывает строчки на бумаге?

                                                                                                                                                    Магадан-Ашкелон

31 октября, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook