Еврейский космос

Борис Сандлер

 Фрагменты новой книги Бориса Сандлера, часть 11-я

Двенадцатого августа…

В 1984 году в Москве, в издательстве «Русский язык», вышел русско-еврейский (идиш) словарь, который по цвету переплета сразу стали называть «красным». Судьба этого словаря в известной мере отражает судьбу всей еврейской литературы и науки в послевоенном СССР. Путь словаря начался в 1946-м в стенах киевского Кабинета советской еврейской литературы, языка и фольклора при Академии наук Украины. Их было четверо – тех, кто дни и ночи отдавался работе над словарем: Мойше Шапиро (1899–1973), Хаим Лойцкер (1898–1970), Рувен Лернер (1912–1972) и Мойше Майданский (1900–1973). Во главе этого грандиозного проекта стоял еврейский лингвист академик Эли Спивак.

К 1949 году первоначальный вариант словаря был составлен. Но тут пришли в движение средневековые жернова советской инквизиции. «Еврейский кабинет» в Киеве закрыли, как и прочие еврейские организации по всей стране, сотрудников – кого арестовали, кого пока просто уволили. Рукопись русско-еврейского словаря конфисковали и заперли в подвалах НКВД без надежды на освобождение.

Когда я учился в Москве на Высших литературных курсах, мы, пятеро слушателей, набрались наглости и заявили главному редактору журнала «Советиш Геймланд», что неплохо бы составить русско-еврейский словарь, пока есть еще на свете люди, способные это сделать. Что такой словарь существует, но отбывает бессрочное наказание, мы, разумеется, понятия не имели. Арон Вергелис отделался от нас хитрой улыбкой и туманным ответом, мол, если долго жить, то доживешь… Он прекрасно знал печальный смысл этой еврейской поговорки.

Возможно, Вергелис тоже приложил руку к освобождению многострадальной рукописи, и через десятки лет русско-еврейский словарь выпустили из заточения. Из старой бригады Мойше Шапиро уже никого не осталось: в начале семидесятых они друг за другом сошли в могилу.

И тут на сцене появился Мойни Шульман. Выпестованный советской системой еврейского культурного строительства, он прошел путь еврейского редактора от харьковской газеты «Юнге гвардье» до московской «Эйникайт», а когда прекратились гонения, продолжил работу в «Советиш Геймланд» и издательстве «Советский писатель».

Когда дошло до издания словаря, Шульман согласился не сразу.

К тому времени мы сдружились, и я услышал его возражения от него лично. По сути он был прав: словарь десятки лет пылился в подвале и изрядно устарел. Появилось много новых слов, выражений. Изменились и сами принципы лексикографии, представления о том, каким должен быть современный словарь. Но в Шульмане больше говорили профессиональные амбиции, а также обида за тех, кто заплатил жизнью за то, что был еврейским писателем, еврейским филологом, за то, что служил родному языку…

В предисловии к словарю указано, что «смерть ответственного редактора – видного лингвиста, члена-корреспондента АН УССР, доктора филологических наук профессора И. Г. Спивака надолго прервала дальнейшую работу». Даже в начале восьмидесятых не решились назвать истинные причины ни смерти Спивака, ни прекращения работы над словарем.

Теперь мы знаем страшную правду: Эли Спивак был арестован в Киеве 13 сентября 1949 года и доставлен в Москву как обвиняемый в сотрудничестве с Еврейским антифашистским комитетом. Допрашивали Спивака следователи Рюмин и Меркулов, известные своими садистскими методами: шантажировали, пытали, били ногами в лицо и в пах. Кормили арестованных соленой рыбой, а потом не давали воды. На одном из таких зверских допросов Спивак умер от внутреннего кровотечения.

Красный цвет переплета совершенно оправдан: словарь окунули в еврейскую кровь.

Вскоре после того как он наконец-то увидел свет, я пришел в гости к Шульману. Гостеприимный хозяин открыл красный том на сто двадцать первой странице и указал пальцем на русское слово «двенадцатый». А дальше, как пример, уже на идише: «Двенадцатого августа». Мы молча переглянулись. Да, 12 августа 1952 года в казематах Лубянки была поставлена последняя кровавая точка в деле Еврейского антифашистского комитета…

Таким образом редактор Мойни Шульман тихо увековечил дату расстрела еврейской литературы.

«Не молчать! Говори!»

Каждый кишиневец знал двухэтажное здание на улице Ленина и очень надеялся, что никогда туда не попадет. Это здание даже называли не Комитет государственной безопасности или, проще, КГБ, а, будто для конспирации, как было принято в его стенах, Планетарий. Почему Планетарий? Потому что это научно-популярное учреждение, где рассказывают про космос и далекие планеты, находилось здесь же, по соседству с главной цитаделью советской власти, ее «щитом и мечом».

В январе 1991-го я набрался смелости и, получив разрешение ознакомиться с «уголовным делом» группы еврейских писателей Молдавии, арестованных в феврале 1949-го, сам постучался в ворота этой крепости.

С того дня миновало тридцать лет. О своей скромной работе над «уголовным делом», которому был присвоен номер 5390, я написал эссе, изданное в Иерусалиме отдельной брошюрой. За это время вышли десятки книг, научных исследований, а многие еще готовятся к изданию, ведь документы, относящиеся к тем «добрым временам», до сих пор заключены в казематах архивов. Меняется власть, но преступления прежних властелинов хранятся за семью печатями. Недоступно сегодня и Дело № 5390. Когда-то я вглядывался в его пожелтевшие страницы, исписанные во время длящихся сутками без перерыва допросов, и пытался понять: что же такое следователи хотели выбить из арестованных еврейских писателей, если приговор был вынесен заранее?

И я понял. Не правды палачи хотели добиться, а наоборот, ложь им была нужна от избитых, измученных узников. «Не молчать! Говори!» И писатели говорили, сочиняя более или менее правдоподобные небылицы про себя и других.

Настоящие имена сплетались с вымышленными событиями, а следователь протоколировал все это слово в слово. Так Янкл Якир в своем простом, незатейливом стиле, с юмором рассказывает следователю, как встречался с Давидом Гофштейном:

«В августе 1944-го я возвращался домой из эвакуации. Я ехал в Кишинев через Киев, и в дороге меня обокрали. Единственным человеком в Киеве, с которым я был знаком, точнее, не столько с ним, сколько с его трудами, был профессор Эли Спивак. Я разыскал его и попросил чем-нибудь помочь. Спивак разрешил мне переночевать, но за материальной поддержкой послал к председателю украинского Союза писателей. Тот меня внимательно выслушал и велел идти к председателю еврейской секции при Союзе писателей Давиду Гофштейну. Я отрекомендовался Гофштейну как еврейский писатель из Молдавии. Давид Гофштейн сказал, что мое имя ему неизвестно. Посмотрел на мой весьма потертый костюм и спросил, почему я так одет. Я объяснил, что меня обокрали, забрали чемодан с вещами. Тогда Гофштейн спросил, нет ли у меня с собой моих произведений. Чтобы его не задерживать, я прочитал ему короткое стихотворение “Восточные мотивы”, в котором я критикую мусульманские мечети и еврейские синагоги. Выслушав меня, Гофштейн сказал: “За что вы так проклинаете синагоги с мечетями? Они вам дорогу перегораживают или солнце заслоняют? – И добавил: – Ваши стихи под стать вашим рваным брюкам!..”»

Следователь легко мог бы выяснить, что эта история – чистая выдумка, потому что и известный еврейский лингвист Эли Спивак, и великий поэт Давид Гофштейн уже были арестованы и сидели на Лубянке. А в тот день сорок четвертого, когда Якира «обокрали», они оба еще находились в Уфе, в Башкирии, куда эвакуировались в сорок первом.

Но следователя это не беспокоило. Ему главное, чтобы арестованный на допросе не молчал, а говорил. Надо же что-то протоколировать.

Пастораль-3

Она сидела перед ним, скрестив под собой босые ноги, как восточный божок. Прямые золотистые волосы спадали на обнаженные плечи, словно она стыдливо накинула на них прозрачную шаль.

Она играла на свирели, и свирель играла у него внутри. Каждый звук мелодии сперва рождался у него в сердце. Как пастушка, кормила она его любовь, и он кормился у ее колен, как кроткий ягненок.

Он был счастлив. Настолько счастлив, что даже начал сомневаться, происходит все это наяву или во сне. Иногда, ловя взглядом грациозные движения ее тела, он думал: «Нет, это наваждение. Я сплю. Она мне снится…»

И чем больше он об этом думал, тем тише звучала в нем любовная мелодия ее свирели.

Утром его разбудил холод одиночества.

– Где ты, моя пастушка?

И чей-то голос отозвался далеко в горах:

– Ловушка… Ловушка…

Он вскочил на ноги, готовый броситься в погоню за ночным видением, и наступил на свирель, которая лежала в росистой траве.

Зама[1] с кроликом

Тем летом я окончил начальную школу и уже считал себя взрослым. Через несколько домов от нас, тоже на улице Шолом-Алейхема, жил мой друг Андрей Барбиеру. Он был на три года старше, но в пятый класс мы должны были пойти вместе, потому что из третьего класса Андрея исключили за плохое поведение, а в четвертом он просидел два года.

Мама не очень-то радовалась нашей дружбе, но попробуй запрети двум мальчишкам дружить, тем более что у Андрея на чердаке была самая настоящая голубятня, а на заднем дворе – целое королевство живых кроликов. Весь день они свободно гуляли, а вечером Андрей запирал их в клетки. Каждый кролик прекрасно знал свою клетку и сам в нее запрыгивал.

Мне нравилось ходить с Андреем на луг за травой. Серпа мой друг мне не доверял, а то еще поранюсь. Кроме того, он объяснил мне, что надо знать, какую траву срезать: есть хорошая трава, а есть и ядовитая, от которой кролики сдохнуть могут. Моя работа заключалась в том, что я сгребал срезанную траву граблями и заталкивал в предусмотрительно захваченный мешок.

О кроликах Андрей знал всё: когда выпускать из клеток, когда кормить и поить, когда загонять обратно. Иногда мой друг давал мне кролика подержать. Заходил в огороженную часть двора, ловко выхватывал из копошащейся кучи любопытных зверьков первого попавшегося – белого, черного, белого с коричневыми пятнами – и, держа за уши, передавал мне. Я брал кролика, обнимал обеими руками и сразу чувствовал, как в меня перетекает его живое тепло. Но бедный кролик дрожал от страха, прижимал к спине бархатные уши и прятал мордочку у меня под мышкой.

– Дрожишь! – говорил Андрей, и в его голосе слышалось что-то недоброе. – Знаешь, что тебя ждет.

Я не понимал, о чем он. Грелся о теплый мех и трогал кончики длинных, мягких кроличьих ушей.

Однажды я увидел, как один кролик запрыгнул на другого и так прижал к земле, что чуть не раздавил. Его короткий хвостик быстро-быстро затрясся. Потом верхний кролик вздрогнул, отвалился в сторону и задрал вверх все четыре лапки. Неожиданно и очень смешно. Мы с Андреем расхохотались. Я спросил:

– Что это было?

– Случка! – кратко ответил Андрей с видом знатока и, увидев мою удивленную физиономию, объяснил: – От этого крольчата рождаются.

Я тогда был уже достаточно большим, чтобы знать: детей не в капусте находят, и не аист приносит их в длинном клюве. Мамы вынашивают их в животе и потом рожают. Другой вопрос, откуда в животе дети берутся.

Быстро пролетело лето. Я стал во дворе у Андрея настоящим пастухом. Кролики уже узнавали меня, подпускали к себе. День выдался прохладный, и один кролик прижался ко мне, согрел пушистым тельцем. Он был белый, а глаза оранжевые, как морковка, поэтому я ему имя придумал, чтобы на еврейское слово «морковка» было похоже: Меерка. Я гладил его и что-то шептал ему на ухо, уже не помню что. Тут во дворе появился Андрей. Перед этим отец позвал его в дом. Андрей быстро подошел ко мне, выхватил у меня из рук Меерку и, держа за задние лапы, начал крутить его в воздухе. Это выглядело забавно, но вскоре кролик перестал дергаться. Что происходит? Что за дурацкие фокусы? До сих пор я не видел ничего подобного. Хотел спросить Андрея и вдруг заметил у него в другой руке полено. Он размахнулся и со всей силы ударил им кролика по голове…

Я застыл с открытым ртом, будто поперхнулся криком, который так и не вырвался наружу, застрял у меня в горле. Я услышал спокойный голос Андрея:

– Любишь заму с кроликом?

Я почувствовал, что из живота к горлу поднимается тошнота. Вот-вот вырвется наружу вместе с замершим криком. Оттолкнув Андрея с убитым кроликом в руках, я пулей вылетел со двора.

В школе Андрей задержался ненадолго. Где-то в середине седьмого класса они с двумя дружками изнасиловали девушку с меховой фабрики. Все трое пошли под суд и загремели на приличный срок в исправительную колонию.

Больше я не встречал Андрея Барбиеру. Только слышал, что в середине восьмидесятых его выпустили, потому что у него оказался запущенный туберкулез.

[1].         Молдавское национальное блюдо, крестьянский суп с мясом и лапшой (прим. автора).

Редколлегия «Советиш Геймланд» в музее Звездного Городка. Фото из архива Хаима Бейдера

Выездное заседание редколлегии

В начале восьмидесятых редакция московского еврейского журнала закрутила роман с покорителями космоса. Кстати, первый полет советского космонавта Юрия Гагарина и выход первого номера «Советиш Геймланд» произошли одновременно, в 1961-м. Не думаю, что стоит искать какую-то связь между этими событиями, но неожиданно начавшаяся через двадцать лет дружба космонавтов с еврейским журналом носила явно пропагандистский характер.

Гости, уже немолодые, но по-прежнему стройные, подтянутые офицеры отряда космонавтов, появлялись в журнале обычно во время заседаний редколлегии, чтобы еврейские писатели, приезжавшие из других городов, тоже могли получить удовольствие от этих встреч. Заранее заготовленного сценария не было, встречи проходили спонтанно; и космонавты, и члены редколлегии чувствовали себя легко и непринужденно, разве что глаза старых писателей светились удивлением и восторгом, будто при виде чуда с небес.

Флирт с космонавтами для журнала вообще и для главного редактора в частности был прежде всего идеологическим трюком: дескать, мы им покажем! Ну, а будут «они», то есть евреи на Западе, на это смотреть или не будут – это уже мелочи. Важнее все-таки был другой момент, так сказать, внутренний. Подразумевалось, что «космическая тема» подвигнет еврейских писателей наконец-то вырваться из дня вчерашнего, с местечковой ограниченностью и поднять глаза к звездам.

Журнал обязательно отчитывался перед читателями о «круглом столе с космонавтами», фотографии и подробный репортаж всегда занимали в свежем номере почетное место.

Однажды осенью, в восемьдесят первом, редколлегия собралась на очередное заседание. Пригласили и слушателей группы идиша на Высших литературных курсах. Из всей пятерки пришли только трое: Мойше Пэнс, Велвл Чернин и я. Неожиданно оказалось, что заседание будет проходить не в кабинете главного редактора, а… в Звездном Городке. Так назывался закрытый поселок километрах в двадцати с лишним от Москвы, в котором жили и работали советские космонавты и вообще все, кто имел отношение к космосу. Увидев нас, Вергелис пошутил: «Сегодня еврейские писатели летят в космос. Готовы стать частью команды?»

Вот так я случайно попал в команду вместе с Самуилом Гордоном, Тевье Геном, Григорием Полянкером, Ихилом Шрайбманом, Нотэ Лурье, Хаимом Бейдером, Борисом Могильнером и Ароном Вергелисом во главе.

Встретил гостей Павел Попович. Тогда всех героев космоса помнили по именам и по порядку, по крайней мере, первых десятерых. Попович был четвертым, хотя полетел в космос только на день позже своего товарища Андрияна Николаева. Они оба в разное время уже посещали редакцию еврейского журнала, так что Попович принял нас как старых друзей и поздоровался по-еврейски: «Шолом-алейхем!» Поначалу слегка оробевшие писатели сразу почувствовали себя увереннее. Полянкер, земляк Поповича, ответил по-украински, назвав его «Павло».

Попович пробыл с нами недолго. Пожал каждому руку, представил нам офицера, капитана, который должен был стать нашим проводником по Звездному Городку, тепло распрощался и ушел.

День выдался пасмурный, по-осеннему сырой, промозглый; к счастью, бравый капитан вскоре привел нас в просторный павильон, где располагалась выставка космических экспонатов: тренажеры, скафандры, макеты и настоящие летательные аппараты, побывавшие в космосе и вернувшиеся на Землю. Некоторые из них, в том числе и первый спутник, висели под высоким потолком, казалось, готовые снова отправиться в полет. А старые писатели, затаив дыхание, слушали симпатичного экскурсовода и размышляли, как бы перевести его пояснения на родной еврейский язык. Ведь для него пока даже нужных слов, нужных терминов не придумали.

Подойдя к огромной модели космического корабля «Союз», покоившейся на пьедестале – внушительной металлической конструкции, капитан неожиданно предложил:

– Кто хочет, может подняться в кабину, почувствовать себя космонавтом.

Тут же раздался насмешливый голос Полянкера:

– Ну, Нотка, на такой лошадке ты еще не скакал.

Нотэ Лурье, автор романа «Степь зовет», тоже за словом в карман не полез:

– Если ты пойдешь, то и я пойду.

И оба живых советских еврейских классика друг за другом взобрались по узкой лесенке и скрылись в кабине космического корабля.

На обратном пути мы с Ихилом Шрайбманом сидели в автобусе позади двух новоиспеченных космонавтов, Лурье и Полянкера.

Шрайбман не удержался.

– Ну, Гершл, Нотэ, – спросил он взволнованным голосом, – вы ведь, наверно, даже во сне увидеть не могли, что будете сидеть в кабине космического корабля?

– Ты прав, Ихил, – ответил Полянкер. – На нарах в лагере мы видели совсем другие сны.

Больше Шрайбман вопросов не задавал. Ехали молча. Вдруг Лурье повернулся к нам и тихо сказал:

– А все-таки Рыжий – молодец!

А Рыжий, как писатели за глаза называли Вергелиса, сидел один на переднем сиденье, как положено командиру, и смотрел вперед, на бегущее навстречу широкое шоссе…

Перевел с идиша Исроэл Некрасов


5 ноября, 2021

Обсуждение статьи – на странице "МЫ ЗДЕСЬ – форум" в Facebook