Парк культуры
 
Реанимация души

Изабелла СЛУЦКАЯ, Тель-Авив

Российский фильм "Путешествие с домашними животными" получил главный приз на ХХIХ Московском Международном фестивале. Автор сценария - Аркадий Красильщиков, наш соотечественник, которого мы знаем как интересного писателя и бескомпромиссного журналиста.

А. Красильщиков со своей собакой Басей

Без сомнения, фильм будет показан и на других фестивалях, в том числе и на израильском, но я была рада возможности увидеть его сейчас и поздравить автора с успехом.
Оказавшись на эксклюзивном сеансе наедине с героями картины, я смеялась и плакала, наверное, так же, как зрители в больших фестивальных залах. Этот фильм я могу пересказывать по кадрам, потому что режиссер Вера Сторожева со своими коллегами создала талантливую картину, где, на мой взгляд, нет пустот - всё значимо.
Железнодорожный полустанок. Ранняя весна, земля уже обнажена, но на пригорках еще лежит грязный снег. Женщина в платке долго пытается поймать что-то невидимое, неожиданно ей удается дотянуться и сбросить с голой ветки… воздушный красный шар. Как он залетел в этот унылый, забытый Богом уголок? В ветхом доме живет эта женщина со своим мужем - путевым обходчиком, мрачным мужиком. С отрешенным видом она устало доит корову, бидон с молоком хозяин относит к проходящему здесь поезду, выручает какие-то деньги. Неожиданно он умирает. Одна, совсем одна стоит молодая женщина, словно окаменевшая. И похоронить- то не знает как...
Обычная действительность российской глубинки: здесь и равнодушие, и грустное, и смешное - всё перемешалось… Потом мы узнаём, что Наталья, так зовут героиню, из детского дома в 16 лет была продана хозяину, долгие годы была вынуждена жить под его гнетом. Теперь она пытается как-то реанимировать свою душу: Наталья сбрасывает с себя серую одежду, рассматривает свое отражение в зеркале, которое впервые принесла в дом, и лицо ее постепенно оживает. Так начинается ее возвращение к жизни, к самой себе. Можно сказать, второе рождение.
Многое из нашего разговора с Аркадием оказалось для меня неожиданным.

- Не возражаете, если я начну с цитаты из вашей статьи по поводу книги А. Солженицына "200 лет вместе": "Кончился наш роман. Разбежались. Ушли друг от друга. Не было никогда любви между нами в невольном браке". Неожиданным образом эти мысли перекликаются с вашим фильмом, очень русским… Вы оставили Россию, как многие из нас, в силу разных обстоятельств, но получается, что Россия не ушла из вашей души?
- Этот сценарий написан перед отъездом из России, я так прощался с нею… Расставаться надо не со злобой и ненавистью, а с любовью и прощением в душе. Вообще этот фильм и о моей репатриации. Уехал тогда не из-за того, что не было в магазине колбасы или вдруг стал сионистом, а по каким-то личным серьезным мотивам. У меня там вышло 20 фильмов, но всё равно я не чувствовал себя на своем месте… Мне не нравилось, как я жил, с кем жил и что делал. Хотелось других ощущений, возвращения к своему еврейскому естеству. Человек ищет свободу, новое состояние души, тот образ жизни, который его устраивает. Я оставил людей, с которыми жил долгие годы, квартиру, дачу, машину и прочие радости, и уехал с двумя детьми и стариком-отцом, с теми, кого любил… Теперь у меня и внучка родилась - израильтянка.
- Откуда у вас возникла тема деревни? Ведь вы городской житель, родились в Ленинграде?
- Я любил Питер как красивый город-музей. Но быт у нас был чудовищный: двор - колодец, коммуналка, тесные комнаты. И когда у меня появились дети, я по полгода жил на даче в деревне и неплохо ее узнал. Мне не очень нравятся городские люди, я, наверное, их меньше понимаю и чувствую. А когда пишешь о том, что любишь, то и текст получается другой.
- Вы и здесь нашли такое место: оттолкнувшись от названия вашего фильма, я знала, что еду в дом, который будет стоять на земле, и была уверена, что встречу здесь собаку. Все подтвердилось.
- Да, этот израильский пейзаж ближе моему сердцу - отсюда недалеко апельсиновая роща, поля. Тут пространство и горизонт. Я к господу Богу, к природе, к животным отношусь с большим доверием, чем к людям.
- Я теперь понимаю, что сценарий был вами выстрадан и населен домашними животными не случайно, потому он получился глубоким, настоящим… Вам понравилось, как Вера Сторожева его воплотила в фильм?
- Очень понравилось, потому что это был сложный сценарий. Я написал его в 1995 году, показал режиссеру Кире Муратовой, ей он тоже пришелся по душе, но время тогда было не подходящее для производства кино. Вера Сторожева, очень способный человек, много работавшая с Кирой Муратовой, влюбилась в этот сценарий. Теперь наступили другие времена и в Госкино, и нашлись понимающие продюсеры, откликнулись спонсоры, и фильм запустили.. Когда я на три дня приехал на съемку картины на Селигер, увидел, как любовь творит чудеса: буквально все на площадке, от осветителя до рабочего, читали и знали сценарий. И вот от этой любви и родился "ребенок"… И дело вовсе не в наградах. Режиссер сделала картину, к которой критика, как всегда, относится по-разному, но зритель сразу ее принял, несмотря на то, что нет в нашем фильме привычных манков: лихо закрученного сюжета, погонь…
- При просмотре этой картины происходит настоящая магия кино: с первого кадра на экране зритель захвачен тем, что происходит на экране, он находится внутри событий, рядом с героиней, вслушивается в каждое слово… Диалоги выверены, ничего лишнего… А чья такая вдумчивая камера, такое образное видение?
- Оператор Олег Лукичев - фантастический парень, чувствующий кадр, понимающий, что он снимает.
- Ну, и, наконец, главная героиня, которую совершенно удивительно сыграла актриса "Театра Петра Фоменко" Ксения Кутепова. Она создала очень цельный женский характер, ее Наталья - самородок, "особый размер". Это редкая тонкая актерская работа…
- Ксения Кутепова - настоящее чудо. Я думаю, что ее ждет успешная судьба не только в театре, но и в кинематографе. Был бы материал достойный.

К. Кутепова

- На переезде, где живет Наталья, на минутку останавливаются поезда. Мимо нее проносится другая жизнь. А ей так хочется романтики, красоты! В фильме присутствуют метафоры, элементы сюрреализма. На маленьком перроне Наталья поставила деревянную качалку, потом вдруг нарядилась в красный брючный костюм, несуразный бант и дефилирует, привлекая к себе внимание пассажиров… В роскошном белом платье невесты она исчезает просто в даль… Ей хотелось попасть в другой мир, уехать или перелететь так же свободно, как воздушный шар - почти одухотворенный, трогательный и веселый, с ушками…
- Знаете, с шарика все и началось… Однажды мы с дочкой купили воздушный шар и положили его в багажник. Потом, забыв про него, я открыл багажник, и шарик вылетел. Дочь, бедная, чуть не заплакала. Я, в утешение ей, стал рассказывать историю о том, что шарик улетел к хорошему человеку. С этого и начался сценарий…
- У вашей героини еще, наверное, будет настоящее женское счастье. Но она не захотела потерять обретенную свободу даже по случаю встречи с молодым мужчиной, которого, кстати, играет очень хороший актер - Дмитрий Дюжев, сильный, искренний.
- Да, но его герой - человек хоть и не злой, но заземленный, а Наталья - натура совершенно особенная, со своим простым представлением о человеческом счастье, где на первом месте свобода и любовь.
- Верно, ее женская интуиция уловила непонимание ее душевного настроя, а значит, ее вновь ждут унижения. Когда Наталья возвращается в детский дом, предлагает мальчику взять его к себе, лицо ее впервые по-настоящему светится счастьем. Теперь она с рыжим мальчишкой и собакой Кащеем, подобранным ею ранее, плывет куда-то в лодке… Хотелось бы надеяться, что к новой радостной жизни. Конечно, в ленте есть некоторые кадры - корова на дрезине, прогулка с козой, тоннель и железная дорога в заповедном крае, напоминающие чем-то "Жизнь как чудо" Кустурицы, или дребезжащий стакан на столе, когда проезжает поезд, - "Сталкер" Тарковского.
- Эпоха великих изобретений в кино прошла. Единственное достояние, отличное от Феллини, Антониони, Тарковского и других знаменитых режиссеров, - это свое чувствование, своя интонация, свое видение у создателей фильма. У каждого человека - своя песня, своя мелодия. Если он рассказывает не заемную историю, а свою, только тогда может что-то получиться в искусстве. "Путешествие с домашними животными" - это история и моего личного путешествия. Наша героиня возвращается в свое детство, к себе настоящей, не изуродованной чужим человеком и той жизнью. Вот и я сделал эту попытку - вернуться к самому себе. Хочется думать, что она мне удалась.
- Остается пожелать вам чувствовать себя независимым творцом, живя у себя дома и реализуя творческие замыслы там, где вам это будет интересно. Успехов!


ЕВРЕЙСКИХ СЛЕЗ СВЯЗУЮЩАЯ СИЛА

Юрий КАМИНСКИЙ, Бат-Ям

Я принадлежу к тем счастливым читателям, у которых есть свои авторы, чьи книги перечитываешь на протяжении жизни. А годы, отдалившие тебя от первого прочтения той ли иной книги, заронившей новые мысли и чувства, ставшие со временем твоими - радостными или мучительными, светлыми или горькими, - эти годы становятся строгими свидетелями становления твоей личности. Ибо, вновь погружаясь в читанную давным-давно книгу, впервые, быть может, по-настоящему, с высоты уже собственного опыта начинаешь осознавать, как умно и тонко "работала" в тебе все эти годы книга, как ненавязчиво, но неотступно лепила тебя сегодняшнего…
Мысли эти пришли ко мне совсем недавно, когда я вновь, через 25 лет открыл трилогию Григория Кановича "Свечи на ветру", вышедшую в издательстве "Советский писатель" стотысячным тиражом в 1982 году и после этого на русском языке больше не издававшуюся. И вот сейчас издательство "Дом надежды" возвращает книгу российскому читателю. Всего же книга выдержала 11 изданий на семи европейских языках (в том числе английском и немецком) и ее общий тираж перевалил за четверть миллиона экземпляров. А живучесть этой, по сути, первой большой прозы писателя подтвердил Интернет, в котором я на прошлой неделе столкнулся с запросом на трилогию и исчерпывающим ответом: "Свечи на ветру" в продаже отсутствуют". Как сказали бы мастера штампов: "комментарии излишни".
Но размышления возможны. У родителей, которые в те далекие годы впервые прочитали "Свечи на ветру", выросли не только дети, но и читающие уже внуки. Можно предположить, что мамы и папы, дедушки и бабушки могли им эту книгу рекомендовать прочитать. В этом я почти не сомневаюсь, потому что со мной произошло нечто похожее. Правда такую рекомендацию я получил от своей двоюродной тети Фиры, которая, приехав из Москвы в нашу глубокую украинскую местечковую провинцию, с первого дня погрузилась не в родственные разговоры после продолжительной разлуки, а в чтение привезенной с собой книги. Мама даже обиделась:
- Фира, ты приехала к нам читать книгу или…
- Рахэль, не нервничай,- перебила ее тетя,- завтра закончу и наговоримся.
А когда я в очередную пятницу приехал к родителям из областного центра, где работал в молодежной газете, тетя Фира двумя мощными волнами своей груди столкнула меня с крылечка и, прислонив к умирающей яблоне, полушепотом сказала:
- Мне дали в Москве запрещенную книгу и я ее прочитала.
- Какую? Кто автор?
Она замялась
- Стой здесь.
Через минуту она вышла с завернутой в "Известия" книгой.
- Вот. Канович. "Свечи на ветру".
Я взял книгу, открыл последнюю страницу с выходными данными и рассмеялся:
- Тетя, - выдавил я сквозь непрекращающийся смех, - тетя, посмотрите сюда.
- Что? Что? Что там?
- Тетя, она вышла в самом центральном издательстве страны стотысячным тиражом. Понимаете?! Какая же она запрещенная!
- Смешно. Тебе смешно?! А зря. Они все могут, ты этого не знаешь, ты этого не проходил. Они все с нами могут. Вот ты лучше послушай, что он пишет.
Она открыла книгу на загнутом листочке и прочитала:
- У каждого из нас (это о евреях) своя тюрьма здесь. Или вот: все мы (евреи, значит) везде чужие, кроме Палестины (то есть Израиля, значит).
Она посмотрела на меня снизу вверх и, снова перейдя на шепот, спросила: читал ты такое, а? Отвечай честно, читал? И, не дождавшись моего ответа, совсем-совсем тихо сказала: ты только никому-никому не говори, дай слово.
Слова я тете Фире, конечно, не дал, но книгу, которую она привезла из Москвы, прочитал, точнее, проглотил по двум причинам: потому, прежде всего, что книгу она мне с собой не разрешила брать и пришлось укладываться в оставшиеся два дня, а точнее, в оставшиеся до ее отъезда дни и ночи, а еще, что, на мой взгляд, важнее, я не мог оторваться от чтения ни на минуту, словно втянула она меня в какой-то неведомый жизненный водоворот. И это - последнее сравнение - истинная правда, потому что я, тогда уже активный читатель, такого еще не читал. И здесь моя тетя Фира оказалась совершенно права. Так я нашел еще одного своего писателя.
Хочу сразу сказать, что на многое, с чем я столкнулся, репатриировавшись в Израиль годы спустя, я, давний читатель Кановича, смотрел глазами художественного опыта писателя. Опыта, естественно, не всеохватного, но истинного и честного. Опыта, который всеми доступными ему средствами стремился подсказать: как легко быть человеком и как трудно им стать. Хотя ни одной фразой, ни одним словом писатель, начиная с первой большой прозы и во всех последующих романах и повестях (назову лишь некоторые: "Слезы и молитвы дураков", "Козленок за два гроша", "Продавец снов", "Парк евреев", Общий тираж книг Кановича, переведенных на многие языки составил более двух миллионов экземпляров) не претендует на учительство и - тем более - на поучительство.
Григорий Канович - первый в своем поколении русский писатель, который принес в отечественную литературу времен тоталитаризма, "еврейскую тему". "Свечи на ветру" - первая ласточка, взмывшая с кочки болотного социализма в литературное небо прежде "Тяжелого песка" А. Рыбакова.
"Свечи" появились на острие глубинного ощущения автором Катастрофы. "Убыванию характера", т.е. архетипа, которое Лидия Гинзбург подметила в западной литературе, Канович противопоставил становление, точнее, прорастание нового характера в непривычной для советской литературы среде еврейского местечка. Хочу подчеркнуть, что выбор писателем героя, среды, его окружающей, переломного времени, в котором происходит действие (десятилетие, предшествующее войне, вхождение Литвы в состав СССР и первый год войны) - этот осознанный выбор определил и первую и все последующие творческие удачи Кановича-романиста.

Родился Григорий Канович в 1929 году в Литве, в местечке Йонава. Потоки беженцев из Польши после 39-го, страх и надежды местных евреев и - наконец - все, что он узнал о Катастрофе после войны - обострило внутреннее отроческое зрение, навсегда поселилось в юной душе, чтобы потом определить взгляд писателя на мир и на человека в нем, на те нравственные ценности, которые испокон века помогали еврейскому народу выжить.
Трилогия "Свечи на ветру", повторюсь, - первое произведение писателя, в котором автор с тщательной любовью прослеживает внутренние метания своего юного героя на раздорожьях его реальной судьбы, изначально отмеченной знаком неблагополучия и беды (отец, которого он практически не помнит, - в тюрьме; бабушка умирает; дедушку забирают в дом престарелых, а его самого местечковая община решает отправить в сиротский приют, и только одноногий могильщик, забравший его к себе на кладбище, и приспособивший мальчика к своей работе, спасает героя от подобной участи), включает в эту судьбу исторический контекст, отслеживает влияние времени и связь с ним и - одновременно - отталкивается от этого времени в поисках духовных и нравственных начал, точек опоры.
Герой всем своим маленьким существом чувствует, что в окружающем его мире, начиная с бабушки и до вороны на кладбищенском дереве, не все благополучно, все не так чисто, честно и светло, как хотелось бы ему или как ему представляется. Он не желает быть похожим ни на кого: не хочет быть ни портным, ни сапожником, ни могильщиком, ни часовым мастером, ни парикмахером, не хочет "делать детей и деньги". Ему непонятен синагогальный служка Хаим, которого волнует в жизни один лишь вопрос: "что будет с полом синагоги, когда он умрет?". Отталкивает его и постулат парикмахера Лео Паровозника: "жизнь, брат, устроена просто: или ты стрижешь, или тебя стригут". А когда дед спрашивает: "Кем же ты, Даниил, хочешь стать?", отвечает: "свободным". И этим ответом как бы взрывает вековую толщу еврейского бытования, отрицает доморощенную мудрость чахоточного учителя, который в детстве мечтал стать мышью, потому что его каждый день колотили. Даниил чужой среди своих, но, к счастью, этого еще не осознает.
Его душа открыта навстречу жизни, по Кановичу - радости. Потому-то уже на первой странице эта радость входит в сознание и душу маленького мальчика: бабушка едет в город и берет его с собой, значит, он увидит впервые своего отца. Она, эта радость, такая большая, что не вмещается в нем и рвется наружу надсадным кашлем. И когда бабушка, которая "добрела в темноте, а при свете всегда была сердитой", строго спрашивает, откуда кашель, не заболел ли он, Даниил, испугавшись, что его не возьмут в город, говорит: "это я от радости кашляю". На что бабушка резонно замечает: "Если от радости кашляют, тогда самый счастливый человек в местечке чахоточник, учитель Генрих Раппопорт."
Но жизнь наваливается на мальчика почему-то чаще всего темными сторонами и потому естественны его горькие, не по возрасту, размышления: "Мою радость по поводу поездки в город вдруг омрачило непонятное чувство вины перед отцом, перед гусями, кошкой, перед всей землей, на которой не будет ни другой жизни, ни справедливости. Я не шибко понимал, что такое другая справедливость и что такое другая жизнь, но меня тревожило смутное сознание своей беспомощности. Мне казалось, что так и должно быть, что так будет вечно, и я привыкал к своей тоске и беспомощности, как к своему двору, улице, речке, катившей свои чистые и ленивые воды".
Я не без умысла позволил себе такую большую цитату. На мой взгляд, в ней просматривается "работающая душа" героя, который, подсознательно чувствуя свое сродство со всем окружающим миром и многое в нем не понимая, все время задает вопросы, на которые получает не всегда удовлетворяющие его ответы. "Бог создал слезы для облегчения души (так сказала бабушка), почему же он не сделал их сладкими?"
А писатель, прекрасно понимающий, что на этот и подобные вопросы невозможно найти исчерпывающие ответы (и в этом его авторская честность), вместе со своим героем пробивается к истине.

Если бы меня спросили, где происходит действие трилогии Кановича, я бы ответил: на кладбище жизни, что находится на планете Земля - одной из глубочайших провинций Вселенной. А на вопрос, кто живет, умирает, совершает поступки, дурные и добрые, а, главное, думает о себе, о жизни и смерти, отвечу: человек Земли, которого кладут в землю на еврейском кладбище в благословенной Йонаве, а на самом деле хоронят в той единственной стране, которая по определению писателя, единственная у евреев: "Другой страны, кроме памяти, у евреев нет". Писатель как бы подсказывает, что душа мальчика как и наши души, - это вневременное хранилище памяти, а всё, что происходит с нами, протекает здесь, в наших душах, на не зарастающем кладбище жизни.
Метафора памяти прорастает из сквозного образа кладбища. Счастливо найденная впервые в трилогии, она станет ключевой в эстетике писателя.
Всем строем своей прозы Канович стремится доказать, что ресурсы памяти, по сути, неисчерпаемы, что в ее колодцах сохраняется конституция общечеловеческой совести: "Лучше рисковать головой, чем памятью".
Потому, наверно, для его героев кладбище - не финал жизни, а лишь черта, за которой
связь с дышащим, страдающим и думающим миром становится интимней, глубже, нравственней связь эта приобретает новое качество, очистившись от страха смерти.
В самые критические моменты бабушка оживает в душе Даниила, он слышит ее и видит, а ее советы, напутствия и пророчества ведут его темными лабиринтами гетто, обещают ему радость встречи с любимой Юдифь, радость, с которой началась вся его сознательная жизнь. Память становится источником жизненной энергии.
Фраза "память - это и есть сон, который длится дольше жизни" - своеобразный ключ к вхождению во всечеловеческое историческое пространство, в котором и происходит действие прозы Кановича. А "ось" этого пространства - еврейское кладбище - длящийся свет человеческой памяти, то есть человеческой совести, а не только совести еврейской.
Душа Даниила прорастает сквозь страдание, которое очищает его душу и позволяет ей услышать и понять страдания других, осознать главное: собственную чужесть в конкретном (чужом и чуждом) окружении, а свою всевременную чужесть - в исторической перспективе. "Не выгоняйте его! Не высаживайте! Ему надо в город. У него отец в тюрьме." - это первый поступок маленького героя, пытающегося выручить своего литовского ровесника Пранаса. А в 16 лет он сам себе скажет, пройдя сквозь многие испытания: "Из-за меня никто не должен стыть и плакать".
Но, пожалуй, самое важное наблюдение он сделает чуть позже "Если что-то и роднит людей на этой земле, так это слезы, не слова, а слезы".
"У каждого должно быть право выбирать свой крест и свою собаку" - эта мысль приходит к Даниилу в гонимой в гетто колонне евреев. Зрелая взрослая мысль. Ей веришь, как веришь и тому, что юноша отказывается от свободы, за которую нужно заплатить смертью человека: "Но как же, как же, как жить убийцей". "Око за око" - этот библейский постулат не находит места в душе и разуме героя.
Автор не пытается навязать свою правду. "Человек должен быть выше правды" - не столько этический, сколько эстетический признак трилогии, ставший потом принципом всех последующих романов и повестей.
Но, вставляя в мои зрачки новые линзы обновления моего притупившегося зрения, писатель как бы говорит: смотри, есть еще и такая правда; и не в том суть, большая она или маленькая, а в том, что она есть.
Я думаю, что из этого полного доверия к читателю родились уже в этой трилогии и некоторые характерные стилистические особенности прозы Кановича: афористичность высказывания: "правда - сестра печали"; исчерпывающий лаконизм ситуативных описаний: "На рельсах сидели взъерошенные голодные воробьи. По шпалам расхаживал, как служка Хаим в молельне, черный грач" или "бабушка разговаривала с Господом, как со старым знакомым"; и - наконец - короткие, но многоговорящие портретные характеристики: "зубы у него крупные и тусклые, как свечные огарки", "и даже уши у него и те были толстые", "от Хаима пахло свечками и священными книгами".
Истины, на которых держится мир, как известно, банальны. И в этом, только в этом смысле банален сюжет трилогии, который разворачивается в душе главного героя вместе с ее созреванием. Собственно, само взросление души Даниила - и есть фабула трилогии. Но основанием сюжета, его фундаментом, я думаю, служит внутренний драматизм всей истории еврейского народа, которая закреплена в народном творчестве тем, что в обиходе называется "смех сквозь слезы". Вслушайтесь в еврейскую народную песню: даже там, где сплошное веселье, в глубине мелодии и слова ощущается набегающая слеза, неисчезающая горчинка. Вчитавшись в трилогию, можно обнаружить этот скрепляющий материал.
Если попытаться найти точку обзора, с которой внутреннему зрению откроется художественное пространство всей трилогии (как одно целое), можно, думаю, увидеть, что все это пространство просквожено всеохватной развернутой метафорой одиночества, а самое одиночество - свечи на ветру - главный герой этой (и всей последующей ) прозы писателя.
Одиночество воспринимается им как линия разлома между индивидуумом и остальным миром. С каждым веком разлом становится все шире. Ощущение это грядущей всечеловеческой катастрофы, художественное постижение ее социальных, психологических и философских корней и ее возможной эволюции - признак вершинных явлений мировой прозы. Проза Кановича с самого начала жива этим признаком.
Я говорю не о табелях о рангах, не о писательском месте под солнцем. Я говорю о художественном мышлении крупного масштаба, которое способно предощутить тектонические сдвиги в судьбе отдельного человека, народы, человечества.
И вот еще: читая трилогию, невольно задумываешься о пресловутой избранности, якобы дарованной евреям Богом. Задумываешься и начинаешь понимать, что изначально еврейскому народу было уготовано и даровано великое одиночество в творимом мире, в сонме народов. Отсюда, мне кажется, возник феномен еврейского национального мышления - предощущение катастроф. Отсюда наши пророки и мудрецы. Отсюда Бялик и другие. Отсюда и Канович, который в этом смысле глубоко национальный писатель, сумевший национальное соединить с общечеловеческим на эстетическом уровне.
Думаю, что сегодняшнему российскому читателю очень важно, пусть и через 25 лет, встретиться с правдой, которую Григорий Канович, по своему обыкновению, никому не навязывает, а только говорит: смотрите, есть еще и такая правда; и не в том суть, большая она или маленькая, а в том, что она - правда. И благодарить за эту встречу надо издательство "Дом Надежды"
А я договорю: в финале трилогии все - намек: жизнь в гетто продолжается (не все свечи задул, погасил ветер не слишком уютного для жизни времени); энергию для жизни герой получает из вечного источника - из любви ("Если ее найду, у меня будет свое небо"); продолжается и смерть; и мы чувствуем, что автор намерен еще вернуться к этим главным моментам человеческого существования, к этим непостижимым тайнам, перед которыми каждый отдельный человек - "литовец и еврей, русский и немец, выкрест и магометанин", - все и всегда чувствуют себя беспомощными, несмышлеными младенцами, стоящими на краю великой пропасти земного бытия.


Тем, кто любит творчество Кановича

Для московского издательства "Дом надежды" трилогия Григория Кановича "Свечи на ветру" - первое крупное художественное произведение на еврейскую тему в списке выпущенных книг. Понадобилось двадцать пять лет, чтобы вообще первый большой роман о евреях, написанный в послевоенные годы, еще до опубликования прославленного"Тяжелого песка" Анатолия Рыбакова, был переиздан в Москве.
Давние и хорошие отношения (сложившиеся еще при прежнем, ныне покойном, главном редакторе Анатолии Ананьеве) связывают израильского писателя и с журналом "Октябрь", на страницах которого в разное время были опубликованы такие произведения Кановича, как "Продавец снов", представленный редколлегией на соискание Букеровской премии, "Шелест срубленных деревьев" и "Парк евреев". В июльском и августовском номерах журнала должен появиться и новый роман Кановича "Очарованье сатаны", главы которого печатались в "МЗ".
По случаю выхода трилогии "Свечи на ветру" в Московском Еврейском общинном центре в Марьиной роще 9-го августа в семь часов вечера состоится творческий вечер Григория Кановича. Писатель приглашает вас!

Вернуться на главную страницу


ЧЕМ ТАК ЖИТЬ - ЛУЧШЕ УДАВИТЬСЯ

В пустой след прошедшего МКФ правозащитного кино

Александра СВИРИДОВА, Нью-Йорк

Читателю можно не беспокоиться: смотреть нечего. Можно даже дальше этой строки не читать. Фестиваль прошел, фильмы, показанные на нем, за исключением 2-3-х, никогда не найдут прокатчиков: крутить ленту, которую никто не будет смотреть, дураков нет. Может быть "Филм Форум" с зальчиком на 50 персон покажет, но, скорее всего, залатают ими дыры в сетке вещания телеканалов и тем дело кончится.
Зачем же я все-таки пишу? Десять лет кряду, как нанятая, каждый июль я старательно прописывала повестку дня этого фестиваля, заманывала, как могла, посмотреть на этот ад, который плохо виден из-за вашей занавески, но никогда - ни одного раза! - не увидела в зрительном зале русскоговорящего - кого угодно! - хоть зрителя, хоть представителя властей. Такой это специальный фестиваль, где на экране - кровь, а в зрительном зале - до мордобоя. Когда, например, элегантные европейцы - выходцы из мелких стран крупной некогда Югославии - едва не плюют друг на друга через центральный проход, - и когда рассаживаются, и после просмотра. Кто только не кипит там негодованием - на экране и в зале, - но не выходцы из бывшего СССР. Тем, кто там - в бэЭсЭсЭсЭр - дела нет до подобных фестивалей, тем, кто тут, - как оказалось, тоже. Но им - тире - нам, еще и дела нет до тех, кто там нуждается в помощи…
Независимых - русскоговорящих и русско-снимающих, которым охота о попранных правах затоптанного в пыль человека кино снять, в Америке показать и после этого в бэЭсЭсЭсЭр вернуться и дальше там жить - нет, как вида животных. Вымерли. И никакому Спилбергу ни из какого "рокового" яйца имени Булгакова уже не вывести этого динозавра - российского правозащитника-кинематографиста.
Последним, кто выставлялся на этом фестивале лет сто назад, был питерский документалист Александр Гутман с лентой "Три дня и больше никогда". Я писала об этом фильме. Там мальчика-призывника изнасиловали господа офицеры доблестной советской армии, и мальчик убил их, когда ему после присяги на верность отечеству оружие выдали. Прости, Господи, не помню, одного или двух убил. Я бы их всех перестреляла… И самый справедливый советский суд приговорил мальчика к смерти. И самая гуманная власть позволила маме мальчика посидеть с ним три дня на прощание. Как уж Гутман впрыгнул в эту тележку и поставил им в комнатку для свидания камеру, - не знаю. Знаю только, что снимать он не мог - плакал за дверью, а камера стрекотала сама себе. И настрекотала то, что он потом пообрезал по краям, склеил, да показал народу. И было это в те стародавние времена в той далекой стране, где единственный раз всенародно избранным Президентом был живой человек. И была у живого человека Комиссия по помилованию преступников, и в нее входили живые люди, которые на своей шкуре проходили "гуманность" советского суда. И увидел один член Комиссии по помилованию этот фильм, и пошел к Президенту. И тот кино посмотрел, да и отменил исполнение смертной казни…
И произошло это ровно в дни работы этого самого МКФ в Нью-Йорке. На сцену вышла бессменный директор фестиваля хрупкая юная женщина Бруни Буррес и зачитала телеграмму от А.Гутмана. Что только что Президент России Борис Ельцин по представлению никому в зале не известного Анатолия Приставкина отменил смертный приговор герою документального фильма, над судьбой которого плакали зрители Америки. И зал встал - большой такой зал, - можете пойти посмотреть, как чего интересного вам лично показывать будут, - Валтер Рид Театр Линкольн-центра - долго стоя аплодировал этой телеграмме и живому Президенту живой страны. Но более всего самой живой ЖИЗНИ.
Нынче не то. Нет Президента, у которого есть живые реакции, упразднена Комиссия по помилованию, есть изнасилованные солдаты, которые нынче предпочитают убивать себя, а не отцов-командиров. И желающих снять про это не так, чтоб анонимно в Ю-Тубе вертелось - нет. Нет и представителей замечательной некогда организации Хьюман Райтс Вотч, которые бы поехали по России, поспрошали у народа, нет ли пленки какой, чтоб показать, как вас тут убивают, насилуют, грабят… Американцам хватает полторы минуту по СиЭнЭн, и зарплата "правозащитников в законе" идет без перебоев. Андеграунд стал истеблишментом, что видеть невыносимо. И никому ничего не надо.
Ну и чего, казалось бы, занимать тогда площадь газетного листа? Кроме тюремного "На свободу - с чистой совестью", ничто меня не гонит. И этого достаточно, поскольку я уверена, что заточена в этом теле в это время в данной точке земного шара на время командировки, после которой - предстоять и отчитываться, не предъявляя билетов. И хорошо, если с чистой совестью.
Кинофестиваль прошел без нас.
Наши права, которые нам не нужны, обсудили другие люди. Даже не знаю, насколько успешно: были зрители в зале или только участники - члены съемочных групп и члены семей членов, те, кто в кадре, плюс - устроители, спонсоры, интерны Линкольн-центра и примазавшиеся. Их всегда набегает стая на фуршет и банкет открытия-закрытия. Я не участвовала в торжествах. Впервые за мно-о-ого лет. И потому что давно тошнит, и потому что не приглашали. Отцы-основатели, с которыми я хорошо знакома, вышли на заслуженный отдых, а сменившая их молодая поросль имеет своих знакомых. И пишу сейчас, ощущая себя полоумной Карениной: ложусь на рельсы, когда поезд - ушел и последний красный фонарик последнего вагона затерялся во мраке.
Но не могу не сказать вам, что с нами со всеми беда. И сколько бы страусами не совали мы голову в песок, нам придется однажды очнуться и узнать, что голая задница - тоже уязвимое место.

…надцатый Международный кинофестиваль правозащитного фильма представил десятки лент на сотне языков. Я посмотрела львиную долю. Что сказать тебе, читатель?.. Рада, что не удавилась. Никогда не было такого тяжелого осадка абсолютной безысходности и безвыходности после просмотра самых разных лент. Если об искусстве кино, о технике передачи реальности на белый экран - то общий уровень киноизложения вырос невероятно. Все снято, нарезано, склеено и озвучено очень технично. Души особо не наблюдается. Но самоигральные люди на экране, за которыми интересно следить - много искреннее, чем в минувшие годы. Может, именно от безнадеги. Они перестали бояться камеры. По золотому правилу советского зэка "Не верь, не бойся, на проси" - они не верят, не боятся и не просят. Они кричат в пустоту объектива - каждый из своей навозной жижи: "Я учительница была! Веришь?"
- Верю. Я сама тоже много кем была…
Лица - прекрасные. Одухотворенные, без идиотизма бравурных надежд, без пафоса. Жизнь и смерть на экране и в жизни начисто лишена сакральности, святости, таинства. Ничто не храм, никто не свят. Все грешники и все - правы, каждый - своей непостижимой правотой. Все очень внятно, мир поляризован, и полюса - в каждом миллиметре пространства. Как пометишь север - тут же тебе строго через дорогу напротив и проклюнется юг. Никакой терпимости, толерантности, придуманной белыми идеалистами в целях спасения малых сих - бедных не белых - в помине нет. Никаких тибетских глупостей о святости всего живого, включая мошку и птиц, никакой христианской блажи на тему "возлюби ближнего своего, как самого себя". Никто никого не любит, - ни себя, ни ближних своих.
Помню, какую прорву времени потратила когда-то, выясняя степень близости того гипотетического "ближнего", которого мне должно возлюбить, пока не указал мне один священник на издержки перевода и не пояснил, что в виду имеется "сокровенного" своего… Нет его ныне - такого человека. Весь вышел. Может, где и остался, но не в кадре этого МКФ. Этот экран завален свежими и не очень, обгорелыми до уголька или разложившимися до чистого белого скелета трупами взрослых и детей по всему шару. И какого цвета была их кожа - не имеет никакого значения, если на уровне скелета конфликт просматривать. В Африке, например… И вероисповедание тоже пропадает вместе с телом: скелеты вероисповедания не имеют.
А что в кадре не трупы, то сироты. Стадами они кочуют с фестиваля на фестиваль, из фильма в фильм - игровой ли, документальный ли. С соплями ли в шоколаде на тему, как хорошо усыновить-удочерить-вырастить, со страшной ли правдой о том, как хорошо сироту заманить и - в лучшем случае! - трахнуть. Но нынешний фестиваль внес новизну в эту, казалось бы, исчерпанную тему.

Фильм с примитивнейшим названием - строкой из слюнявой песни "Детство не воротится назад" - приоткрыл дверь черного хода в ад, поскольку парадный подъезд перестал пугать. Авторы - Сэм Лолор и Линдсей Поллок сняли и сложили огромный многофигурный перенаселенный людьми длинный подробный фильм о детях, которых и сиротами не назовешь. У них есть родители, но они от детей этих отказались. Могли б - убили б, но не сложилось. Потому - дети живут в приютах, в приемных семьях. Немножко живут, потому что недолго: достаточно быстро умирают. Правда, не все и не сразу. Их хоронят, как людей, приемные родители. И они же со слезами говорят в кадре о том, что родные родители этих детей даже на их похороны не приходят… Во-о-от. Думала, что не выговорю…
А проблема у этих детей одна: СПИД. Хворенькими они родились - те же родители "наградили" вирусом, либо - маленьких - их сразу заразили врачи в роддоме или в больнице при переливании крови. А дети эти взяли и не умерли сразу, как обещано наукой, а живут и живут… И девать их некуда: все от них врассыпную бегут - родители, детсады, школы. И куда им деваться - этим зажившимся на белом свете дольше положенного детям, не ясно. А они вырастают настолько, что у них возникает вопрос, чем они от других детей отличаются. Возникают вопросы, почему ни с того ни с сего умирают их друзья… И кто-то должен на эти вопросы ответить. Лекарства нынче такие стали, что дети так долго не умирают теперь, что половозрелого возраста достигли. И им хочется любви. А детей им иметь не надо… Потому что дети у них точно заразные родятся. И быстро умрут. Да и сами они родители никудышние: не жильцы на белом свете.
И стоит взрослая женщина в кадре и учит смущенных мальцов презерватив на огурец натягивать. И они хохочут, краснеют, но учатся. Потому что такая проблема - ВПЕРВЫЕ на шаре, что спидоносец - выжил и вырос. И, может, вообще никогда не умрет, - как мечтательно рассуждает невероятной красоты мальчишечка-подросток. И очень сосредоточенно выясняет: если случится, что согласится чистая девочка с ним поцеловаться, не заразит ли он ее слюной - через поцелуй?
- Нет, - говорит уверенно на прекрасном английском немолодая женщина с огурцом и презервативом в руках. - Только через кровь. Если прокусить губу…
И дальше страшное объясняет, что от СПИДА не умирают! Умирают от совсем невинных болячек - грипп, пневмония… Потому что СПИД подавляет способность организма сопротивляться невинным болячкам. И парень радостно хлопает в ладоши, что вот ведь как хорошо все знать! Можно же взять и, например, не заражаться гриппом и жить-жить-жить… До ста лет, например…
Он блаженно ложится на стол перед камерой, кладет щеку на согнутую в локте руку, и его сияющий взгляд с мечтой и просьбой о жизни прошивает тебя насквозь, и живи теперь, как булавкой проколотый…
Снято все это в Румынии. А деньги на все на это дала Англия! Врачи, психологи, социальные работники, - набежали в чужую страну и стали устраивать такие дома, где родителям - нанятым на работу условным папе и маме - платят зарплату за то, чтоб поселились у них дети. И жили бы, сколько Бог даст. Вы бы видели эти лица! И детей, которые счастливы, и родителей, которые плачут навзрыд, потому что вложили душу в детеныша, а он… умер. И надо оставшимся объяснять… И все - по-честному. Жуть.
Блистательный фильм. Не думаю, что нашлись на него дистрибьюторы. Не будут его смотреть: кого … волнует, скажем так… чужое горе?

Совсем другой, не менее убийственный, фильм - "Список Карлы" режиссера Марселя Шюпбаха. В кадре - Карла Дель Понте. Если не знаете, кто это - примите мои соболезнования, и поглубже - в песок - верхнюю часть туловища. Великая женщина, которой выпала великая роль на подмостках Истории. Так прежде бывало только в Голливуде, когда провинциальная красавица становилась звездой.

Карла - не красавица. Строгая, стриженная под мальчишку, скупая в жестах, простая в одежде, подтянутая, как стойкий оловянный солдатик, стоит первой во главе отряда бумажных солдат, питающих надежду переделать мир к лучшему. Одинаково собранная в кулак над развороченными могилами Боснии и Косово, сфокусированая, как луч лазера, на пресс-конференциях, эта женщина - глава Международного трибунала в Гааге.
По совершенно не понятной мне причине, она - собственной персоной - мечется по миру в прямом смысле: ее маленький самолетик - ее дом! - и уговаривает глав самых разных государств и правительств отдать ей под суд преступников. Такое впечатление, будто милостыню выпрашивает себе лично - для собственной выгоды. Словно это она самочинно придумала этот Трибунал.
Нелепость ее положения в том, что эти самые главы сами решили когда-то создать трибунал, посадить ее в кресло, назначить других глав на роль преступников, а потом… они же этих же преступников от нее же и стали прятать.
Ну, перечитайте это предложение медленно еще раз! (курсив - мой).
Карла дель Понте совершает подвиг: в изолганном мире фальшивок выбирает оставаться подлинной и проживает эту роль на протяжении всей недолгой истории существования Международного трибунала в Гааге.
Своей властью она позволяет съемочной группе следовать за ней шаг в шаг и прожить с ней кусок ее жизни. Она великолепно владеет собой, владеет ситуацией, понимает всю несложную драматургию игры в "кошки-мышки" и не зная ни сна ни отдыха, исполняет роль кошки, которая ведет переговоры о выдаче ей мышки. Ее обступают в разных странах влиятельные люди и на разных языках бойкие ангажированные журналисты задают бездарные вопросы. Она невозмутима и ведет свою партию. Она многих нашла, многих судила. Увы - не сложилось с Милошевичем: помер без приговора… Но список Карлы, в котором было 12 преступников, уменьшился до Караджича и пары его сподвижников. Карла знает из своих источников, что прячутся ныне бывшие главы государств другими главами тех же народов в православных монастырях и вытащить их оттуда уже не удастся: время истекает! Но пойти на нарушение всех законов и нелегальным путем Симона Визенталя найти, похитить и вытащить за ушко на солнышко этих новоявленных эйхманов, она не хочет. Потому ставший коротким список Карлы перечеркивается на стоп-кадре строкой о том, что мандат Международного трибунала заканчивается в сентябре 2007. Конец.
Недолго осталось монастырям крышевать убийц… Еще пару месяцев - и парни выйдут, и будут снова пригодны к выборам.
Если ты, читатель, не знаешь, что такое Международный трибунал в Гааге и сколько крови на приговоренных трибуналом демократическим путем избранных бывших Президентах, то и смотреть этот фильм тебе незачем. Какая разница, что там в сентябре закончится?
Фильм убийственный. Дурная бесконечность и беспросветность, созданная бездарной продажной ООН и ее достойными членами сводит судорогой скулы, пока смотришь его. В программе МКФ было обещано, что Карла приедет на просмотр. Я не стала проверять. Но если она была - это единственное, чего жаль, что я пропустила… Хотя не уверена. Я познакомилась с ней, повидалась и не забуду ее уже после этой ленты.

Очень страшная работа "Город фотографов", в которой ничего нет - только город и фотограф. И фотографии. На них - Чили, сентябрь 1973-го. Скинули американцы "нашего" Сальвадора Альенде, поставили "своего" Пиночета, а тот своих "несогласных" с ним стал сгонять в резервации. Чтоб не мешали ему новое светлое будущее строить. Хорошо, когда на стадион - там всех видно, хуже, когда на окраину. И на той окраине пропали без вести, бог знает сколько неповинных людей. И семьи их так и маются в надежде, что сбежал-сбежала, выжил-выжила где-то там в том далеке, которое начинается за границей страны, воды, за пеной океанской…
А обыкновенный человек ничего особенно не имея в виду, ходил с фотоаппаратом в том сентябре. Помочь не мог, но… когда оказалось, что все там на окраине ушли и пропали, - проявил пленку и сложил лицо к лицу. И когда настали новые времена и прогрессивный Пиночет - какая неожиданность! - оказался преступником, а на окраине Сантьяго-де-Чили разрыли огромный могильник истлевших "несогласных", - только старые фотографии и смогли рассказать, кто там - за высокой стеной - разложился в прах за… сколько там минуло с 1973-го?...
Слов почти нет в фильме. Фотограф поясняет иногда, как вилась дорога, по которой уходили те, кто не вернулся, за каким камнем-выступом он прятался, когда снимал… А так - только фотки укрупняет автор ленты Себастьян Морено. И можно вглядеться в лица тех, которым сразу не понравился американский парень Пиночет. Ну и что с того, что они оказались ТОГДА правы? Не писать же на братской могиле "Поздравляю"…
Самое невероятное в этих лицах - то, как они похожи на всех остальных идеалистов, которые способны встать и сказать "нет" черным полковникам. Их почти не осталось - таких блестящих глаз… Истребили ПОРОДУ. И яиц окаменевших не оставили…

Непременный "суп-ди-жур" фестиваля - лента о проститутках.
Где-то в Латинской Америке… Автор - Чема Родригес. Конечно, все бедные-несчастные жертвы всего: социума, ублюдков-родителей, сдавших их на панель, похотливых мужиков, подобравших их на той панели. Но фильм бравурный, оптимистичный - о победе добра над злом: проститутки играют в футбол! Кто-то им мяч подарил, форму, поделил на команды. И в этом надлежит видеть свет в конце тоннеля…
Не знаю, может, футбол и выход. Не пробовала… Фильм безрадостный, недотянутый - и по авторской позиции, и по киноязыку. Тошно, невыразительно, одномерно, хоть слушать исповеди и страшновато временами. Главным образом потому, что каждый сюжет - средневековый: отец изнасиловал, мать не простила (собственного изнасилованного ребенка?), выгнала, выбросила на помойку… В другом случае - дочь у матери мужа увела и мать теперь проституцией себе на кусок хлеба зарабатывает… Плачет, грим размазывая по щекам. Старухе лет эдак… тридцать. А по развитию - всем им - куклу в руки, а не футбольный мяч. Не женственно это - гонять на пустыре.
И понимаешь, что главная беда подобных лент лет на сто вперед - наличие в природе Педро Альмодовара и Пенелопы Круз. Ну, кто б напомнил киномастерам, что грех делать вид, будто не снята уже лента, в которой отец изнасиловал дочь, а мать прирезала его за это, в мешок для мусора затолкала, в багажник автомобиля запихнула с трудом, взяла лопату, да и поехала - закопала под тем самым деревом, где покойник ее впервые поцеловал…
Ноосфера - она как атмосфера: окутывает земной шар ровной пленочкой, и Альмодовар уже тему поднял на тот уровень, где реальность бытия стала реальностью искусства, а потому все, что ниже - только мутный осадок в перегонном кубе, если доводилось вам гнать самогон. Из дерьма - да в чистый спирт. Только у него одного - с времен "Кабирии"! - все горит чистым синим огнем, и только это, как известно, и можно пить. Остальное - осадок, помои.
Обо всех лентах не отчитаюсь. Не все мне "показались". Абсолютный игровой шедевр "Мой офицер" - уверена - будет в прокате. Но кто пойдет его смотреть - убейте, не знаю… Великий старик грек Коста Гаврас, который по месту постоянного жительства числится французским режиссером, в этот раз отдал свой блестящий сценарий другому режиссеру. Думаю, близкому человеку…
Снова - как в его последней ленте "Амен", в основе сценария - абсолютный документ: дневник француза, который солдатом и человеком вошел в Алжир, а дальше - по долгу службы - стал чудовищем. И читает этот документ в кадре - молодая барышня-офицер, которая только начинать служить родине. Поймет ли она, что и ей быть упырем - Гаврас не показывает. Главное чудо ленты, что история, раскопанная им в архивной пыли, как всегда у Гавраса, оказывается развернутой не в туманное будущее, а встает лыком в строку дня сегодняшнего. Все эти… не знаю, как их назвать… мальчики и девочки, которых я имею возможность рассматривать вблизи в своем доме, так как они друзья моего сына, - молодые офицеры, готовые служить своей стране, - поймут ли они, что быть им чудовищами, если с душой отнесутся к своему долгу?.. Неизвестно. И это тоже - жуть.
Фильм безукоризненный. Прошлое от настоящего отделено просто, без выкрутас: современная барышня читает пожелтевшую рукопись в цвете, а прошлое - черно-белым кадром оживает в динамике хроники никому уже неизвестной войны Франции в Алжире так, что моментами кажется, что нарезал из Понтекорво. Но кто помнит того Понтекорво? Кто помнит, что Хрущев не с пьяных глаз ботинком по столу стучал в ООН, требуя дать ему слово?! А ведь без него вопрос о колонизации Алжира даже в повестку дня не вносили в этой прекрасной ООН…

И последнее. Если покажут где - посмотрите, коль скоро вы в Америке! Это как бы - про Дарфур… Слыхали такое слово? Оно сегодня в метро висит - рядом с рекламой дантистов и дешевых разводов - "по согласию". А то, что это не сорт кофе или коньяка - нигде не написано. Провинция это. В Судане. В Африке. И там черная "Арабская милиция" убивает черных не-"милиционеров". И век бы мир об этом не услышал, если бы не белый мальчик…
"Дьявол приходит на спине лошади" называется лента.
Создатели - Анни Сандберг и Рикки Стерн.
Это так страшно, что я, пожалуй, впервые ощутила вкус слова "депрессия". Кстати, ряд газет с этого слова начали свои тексты о фестивале: "Депрессивные сюжеты… депрессивное состояние". Авторы не питают иллюзий на тему образованности зрителя, а потому - идут проторенным путем надписей, - надежного источника информации с времен немого кино.
"В 2004 году сисфайер окончилась. 20-летней гражданской войне в Судане пришел конец" - гласит первая надпись. И для тех, кто думает, что Судан - это пушистый зверек, авторы дают в кадре карту Африки, а на ней - светящимся сердцем - территорию Судана. И по этой карте пишут вторую надпись. "Бывший марин капитан Брайан Steidle нашел работу - мониторинг сисфайер. Менее чем за 6 месяцев Брайан обнаружил, что он является свидетелем жуткого конфликта в Дарфуре, в Судане, что третирует весь регион".

Все. Дальше - кино. В нем - жизнь и смерть. Песок, от края до края горизонта и кадра, и жара, от которой можно умереть просто так - без войны и стрельбы - от одной только жажды. И посреди этой стрельбы и пожарища в песке Африки - молодой человек. Красивы-ый, с большими серо-голубые глазами. БЕЛЫЙ благополучный американец. Вырос в семье военных. Школу окончил - и сам пошел на военную службу. Получил чин - в отряде "маринз", демобилизовался и, как положено простому человеку, сел по Интернету ползать - работу искать. Все как-то пресно и скучно казалось. Хотелось пользоваться навыками, которые приобрел. И нашел - странное предложение. Госдепартамент США приглашал выносливого одиночку на должность наблюдателя: ходи и смотри. И все-то он умел - этот мальчик, что требовалось от наблюдателя: и фотоаппаратом щелкать, и двигаться бесшумно, и уметь машину водить, и если припрет нужда, то в спальном мешке переночевать, где придется…
Он уехал. И приехал… И увидел… Ничего особенно: люди убивали людей. Повторяю: черные - черных. Вмешиваться ему не положено. Ходи - камерой щелкай. Кадр один: деревня. Кадр второй: пепелище. На том же самом месте. Как уж он сменил фотокамеру на кинокамеру - не знаю… Это ему в объектив грязное животное - ничего человеческого, кроме речи нет! - тянет руки и кричит "Я учительница была, веришь?!" А руки ее - две косточки худенькие над скелетами взлетают, как барабанные палочки. А скелеты - ее ученики вчера были. В той деревне, которая вот тут как раз и была… Вот ровно здесь, где она - скелет - по колено в пепле своих учеников ползет… А он - наблюдает.
Фильм долгий. Из кадра в кадр одно и тоже: был человек - и нету.
Но главная тайна картинки в том, что мальчик увидел и услышал, что убийцы - это не бандиты с большой дороги, а государственная милиция Судана, посланная президентом Судана, приведенным к власти арабской частью населения страны. Это они, арабы, убивают тех, других, африканцев. По причине разного вероисповедания, читатель! Наш герой - "маринз" - с этой государственной милицией тоже поговорил… Они презрительно объяснили, что им, арабам, непонятно, как эти презренные африканцы не могут себя и своих женщин защитить. Женщин, понятное дело, арабы насилуют перед тем, как убить. Сегодня в Судане 35 баз "Аль-Кайеды".
Можно сойти с ума, когда смотришь это все ТАК близко. Но безумие - впереди. Когда мальчик где-то мельком услышал магическое слово "труба"… Не подумайте, что тромбон или туба… Нефть там - в той трубе. И какое-то приличное количество процентов этого промысла продано Китаю… Кем - не ясно. Да и не твое собачье дело, когда тебя наблюдателем Госдеп послал. Как я читала на стенке армейского сортира в Штабе Североморска на съемках: "Если тебя прислали подслушивать - не подсматривай". Его прислали подсматривать, чего ж подслушивать, что там кто про трубу сказал?..
Отработал мальчик. Вернулся. Зарплату получил. И сон потерял: жизнь кругом кипит, как ни в чем не бывало, а у него - мальчики кровавые в глазах… Собрал он картинки в кучку, показал сестре на экране своего компьютера. Она и ополоумела. Хорошие дети, однако… Связалась с кем-то в "Нью-Йорк Таймс". Встретился корр с солдатом, взял фотки у него и напечатал в газете. Так мир узнал про ГЕНОЦИД в Дарфуре, который осуществляет Президент страны, которому в Америке руку жмут. И представитель Судана в ООН сидит, как человек: в костюме ходит, галстук в правильном месте завязывает…
Тут-то нашему мальчику и позвонили из Госдепа… И строгим голосом строго-настрого приказали фотки больше НЕ показывать никому. Ан поздно. Мальчик два года кряду головой о стену бился и устраивал митинги в защиту Дарфура.
- Я был уверен, что американцы, если узнают, что там творится, восстанут и потребуют у своего правительства прекратить это убийство, - говорит он на камеру тем, кто снял фильм про него. - Но я ошибся…
Американцам наплевать. И через два года мальчик развел руками и сказал "Ай эм дан", что близко нашему - "Все, я спёкся". Он складывает оружие…
А другие - те, кто кино это сделал, поехали к ним в Судан, прошлись по пепелищам снова, черновую сборку показали в Америке, в ООН, Бог знает где еще, и везде - на всех просмотрах, где присутствовали бабуины в бабочках - представители государства Судан - они вставали, эти бабуины, и, поправив бабочку, давали отпор клеветникам.
- У вас эти пожары и эти скелеты даны вне контекста, - говорит один и тычет пальцем в экран, где - чистая правда - по краям кадра - песок. - Где свидетельства того, что это снято в Судане? И где доказательства того, что приказ отдавал Президент?..
"Ай эм дан", - говорит мальчик в кадре.
И я знаю, что точно так же всё было, когда убивали евреев, и Америка разводила руками, и ничем не могла помочь. И Ватикан своим драгоценным католикам не сказал, чтоб печки задули. "Я помолюсь за них. АМЕН" - ответил Папа римский на доклад об истреблении тысяч евреев. За этих-то кто помолится?..
- О нас молчит весь арабский мир! - кричит с экрана один выживший.
"Степь отпоет" - говорил Велимир Хлебников.
Я смотрю в этот ад, который мне "наблюдатель" принес на дом, и чтоб не сойти с ума, вспоминаю анекдот эпохи ранней перестройки.
…Похоронная процессия, гроб, в гробу - сидит грустный человек и курит. Прохожий с тротуара в недоумении окликает его:
- Вась, ты что ли?
- Ну, я, - кивает Вася и затягивается папироской поглубже.
- Это что ж, тебя, что ли, хоронят?
- Ну, меня, - соглашается Вася.
- Так ты ж живой!
- А всем всё по херу!

Это про нас. И анекдот, и Дарфур, и фестиваль, который вы не смотрели.
Потому и писать я про этот фестиваль больше не могу: "Ай эм дан".
Песок вам в уши, страусы. Не знаете, что колокол всегда звонит по тебе, - ну и не мне вам рассказывать.

 

Тем, кто любит творчество Кановича

Для московского издательства "Дом надежды" трилогия Григория Кановича "Свечи на ветру" - первое крупное художественное произведение на еврейскую тему в списке выпущенных книг. Понадобилось двадцать пять лет, чтобы вообще первый большой роман о евреях, написанный в послевоенные годы, еще до опубликования прославленного"Тяжелого песка" Анатолия Рыбакова, был переиздан в Москве.
Давние и хорошие отношения (сложившиеся еще при прежнем, ныне покойном, главном редакторе Анатолии Ананьеве) связывают израильского писателя и с журналом "Октябрь", на страницах которого в разное время были опубликованы такие произведения Кановича, как "Продавец снов", представленный редколлегией на соискание Букеровской премии, "Шелест срубленных деревьев" и "Парк евреев". В июльском и августовском номерах журнала должен появиться и новый роман Кановича "Очарованье сатаны", главы которого печатались в "МЗ".
По случаю выхода трилогии "Свечи на ветру" в Московском Еврейском общинном центре в Марьиной роще 9-го августа в семь часов вечера состоится творческий вечер Григория Кановича.

Вернуться на главную страницу


"Служанки": плебс и дух

Изабелла СЛУЦКАЯ, Тель-Авив

Израильский зритель начинает ожидать следующих гастролей театра Романа Виктюка сразу же, как только опускается занавес в последнем спектакле этого сезона. собственно, традиционного занавеса и нет в его постановках, зато всегда есть ошеломляющий финал, после чего зал взрывается аплодисментами: публика и не думает расходиться, выход актеров к зрителям - это каскад новых номеров, каждый из которых увеличивает степень восторгов, и, наконец, - явление самого Маэстро…
И тогда театральный ритуал получает завершение: Виктюк выводит на авансцену своих любимых актеров, галерка скандирует "Виктюк - гений!", поклонницы дарят цветы и признания типа "Этот кактус расцвел сегодня ночью в вашу честь!". Ну, а что именно скажет публике Виктюк - не важно, потому что всегда это будут трогательные слова любви, а личное обаяние и неповторимые интонации Романа Григорьевича действуют безотказно.
Недавний приезд театра Романа Виктюка в Израиль был особенным: это и юбилейный год режиссера, народного артиста России, народного артиста Украины, профессора ГИТИСа, и 10-летие его театра. И хотя на счету всемирно известного режиссера более 120 интереснейших постановок, до сих пор не забыты легендарные "Служанки" по пьесе Жана Жене, впервые поставленные в 1987 году - тоже 20-летие, ставшие триумфом Мастера, символом "театра Виктюка".

Это было уникальное зрелище, где свершалось таинство слияния духа и тела, психологического подтекста и пластического жеста, ярких красок и чарующей музыки. Феерический спектакль был показан более чем в 30 странах мира и всюду имел огромный успех. Автор пьесы, великий француз Жан Жене - человек трагической судьбы, "подкидыш", изгой, сумевший подняться до высот драматурга-философа и обрести свободу духа. Создавая "театр абсурда" через эпатаж, игру и маски, он хотел донести свою стихию чувств, свою боль, свои понятия о добре и зле.
В этом году Роман Виктюк реализовал третью версию постановки "Служанок", премьеру которой по традиции представил израильскому зрителю. О том, почему режиссер вернулся в нынешнее время к этой пьесе, мы говорили, встретившись после спектакля.

- Дело в том, что помимо эстетических достоинств, в этом произведении есть провидческое начало, которое мне было очевидно и тогда, когда я ставил пьесу в первый раз, и сейчас. Конечно, в 80-е годы даже упоминать имя Жана Жене было безумием. но, независимо от исторического момента, тема рабства и аристократизма вечна, потому что плебс никогда не может постичь дух. Появились олигархи, которых совершенно не волнует, что их окружает рабство. Впрочем, и власть такое состояние общества вполне устраивает - так ей проще управлять государством. Жан Жене мечтал, чтобы его пьесу поставили в тюрьме. Будучи на симпозиуме в Италии, я сказал, что его мечта сбылась: пьеса "Служанки" поставлена в самой большой тюрьме мира - в советской стране. В теперешней России еще нет вышек, но, думаю, что рудименты того режима не исчезли окончательно и сегодня. Однажды во сне я услышал голос Жана Жене, который сказал, что сейчас происходят такие непредсказуемые явления в развитии нашего общества, что эта пьеса, проникающая в тайны человеческой души, должна быть поставлена еще раз. Я понял, что он прав: молодое поколение не может войти в 21-й век, не освоив гениальное пространство свободы Жана Жене. И я стал искать актеров.
- У вас в спектакле играют удивительно красивые и талантливые ребята. Расскажите, пожалуйста, о них.
- Собрать эту четверку было не так просто. Безоговорочно я знал, что одну из ролей будет играть Дима Бозин. Когда ему было 19 лет, он, учась в ГИТИСе, в студенческом
капустнике сделал блестящую пародию на роль служанки Соланж, которую исполнял Николай Добрынин. с тех пор Бозин стал кумиром зрителей, заслуженным артистом России, а в новом спектакле он играет ту же Соланж. Другая история связана с нашими гастролями на Дальнем Востоке. Один паренек во время встречи с театральной общественностью настойчиво задавал мне вопросы относительно творчества Жана Жене. Я сказал ему, разозлившись: "Покажи паспорт, чего пристал?". Он показал свой паспорт, в котором … была вклеена моя фотография, и сказал: "Я знаю, что буду работать в вашем театре". Потом я посмотрел его в "Борисе Годунове" в роли самозванца, играл он замечательно, и я пригласил его в Москву. Это Дмитрий Жойдик, он играет служанку Клер. Далее - Вахтанговское училище, выпускной спектакль "Доходное место". В массовке бегает студент, но я обратил на него внимание… Спрашиваю педагога: "Кто такой?". "Да мы его каждый год хотим отчислить, он профессионально непригоден…", - ответил он мне. Звали парня Алексей Нестеренко. Я его пригласил к себе, он пришел и показал многое из того, что делал в течение четырех лет. И мне стало ясно, что он должен играть Мадам.
- Это особый талант режиссера - рассмотреть дарование, и особая смелость Мастера - доверить серьезную роль дебютанту… Главное, вы не ошиблись ни в ком из них, это точное попадание в образы действующих лиц, придуманных Жаном Жене. Ну, а Месье - вообще персонаж, которого нет в пьесе.
- Этот образ присутствует "за кадром", но я его ввел в спектакль. Он не говорит ни единого слова, и мне нужен был артист такой индивидуальности, чтобы зрителю стало ясно: перед этим мужчиной не устоит ни плебейка, ни аристократка. На пробах мне показалось, что Иван Никульча, выпускник Киевского театрального института, похож на такого… Когда мы играем на израильской земле, где дуют хамсины и температура внутреннего состояния у всех не 36, 6 градусов, а выше, у российских актеров тоже возникает состояние, соответствующее безумию Жана Жене.

- По мнению философа Жана-Поля Сартра, написавшего предисловие к произведениям Жене на 690 страницах, во всем творчестве драматурга большое место занимают иллюзии: человек играет, воображая себя тем, кем хотел бы быть. Когда вы впервые читали пьесу актерам "Сатирикона", они не могли понять эти коллизии, не верили в успех, но согласились с вами работать день и ночь, жили в театре, а в итоге спектакль стал сенсацией…
- После первой постановки в Италии на симпозиуме ко мне подошел очень пожилой человек, который, как мне сказали, был душеприказчиком Жана Жене, и спросил: "Когда вы успели прочитать дневники Жана Жене и где вы их взяли?". Я ему объяснил, что не мог их читать, так как не знаю французского языка, а в России они не публиковались". "У вас в спектакле есть мизансцены, описанные Жаном Жене", - сказал он.
- Теперь, когда можно прочесть заметки Жене "Как играть "Служанок", остается восхититься не только вашим гениальным проникновением в замысел драматурга, но и безудержной фантазией и глубиной собственной режиссерской мысли. На сцене манекен - Жан Жене, автор словно говорит: смотрите, "мой театр абсурда" так похож на вашу жизнь… И звучат его слова: "Я считаю, что в "Служанках" должны играть мужчины, именно мужчины". Вы сразу приняли такое решение?
- Я начинал репетировать с замечательными актрисами, но выйти за пределы кухонной свары и частного случая домашнего скандала мне не удавалось. Жану Жене важнее было показать метафизический смысл в этой драме, чем просто жизненную ситуацию. И я тоже понял, что эту пьесу нужно играть как театральный ритуал, как космическую, вселенскую историю, потому что, независимо от той или иной социальной формации, человек обречен на двойственное состояние - раба и властелина, так несовершенен мир.
- Действительно, пьеса многослойна… Я смотрела первую постановку "Служанок" и помню общее впечатление от необыкновенного таинства театрального действа. В этот раз, вслушиваясь в диалоги, мне удалось глубже воспринять нюансы и трагический аспект пьесы.
- Мадам играет в аристократку, отсюда ее медлительная речь, манерность, она любуется собой и видит себя святой, собираясь пойти в тюрьму за возлюбленным, не имея представления об этом. Она снисходительна и добра к служанкам, но в какой-то момент подаренную шубу забирает обратно… Они для нее как приложение к мебели.
- Мадам одета в костюм Пьеро, что подчеркивает: она играет свой печальный образ и далека от искренности. а служанки, примеряя ее наряды, блестки и драгоценности, играют в господ… но это только усугубляет их униженность. "Мне надоела кухонная плита вместо алтаря. невозможно любить друг друга в рабстве…". Крах иллюзий приводит к отчаянному решению: красота преступления искупит убогость страданий. роскошное платье - кровь, как вы его назвали (кстати, потрясающий сценограф и художник спектакля алла коженкова), выходит на передний план и становится роковым образом.
- Именно так. Я думаю, что это одна из величайших пьес современности, написанная человеком, преодолевшим рабскую психологию.
- К слову, вы играете свой спектакль в странах, где люди живут в эмиграции, и некоторые из них вынужденно стали служанками и по утрам надевают те же перчатки, что и Соланж. не все справляются с этим, в том числе и молодежь, и тоже, к сожалению, случаются трагедии. Но те из них, кому удается сохранить в своей душе духовность, независимость, чувство юмора, вечером приходят на ваши спектакли… и этим счастливы!
- От рабства спасает искусство, это способ увидеть себя со стороны, это возможность очиститься. Ради всего этого я придумал такой финал: звучит "День гнева" из "Реквиема" Верди, когда совершается самоубийство, и сразу же - резкий переход к другой музыке, утверждающей свободу. Это мой посыл людям - приобщение к искусству не позволит потерять потребность ощущать полноту жизни.
- Ваша замечательная находка - пролог и эпилог спектакля, происходящий в балетном классе, где царят музыка и пластика, дает иное измерение этой истории. Границы раздвинулись - жизнь не ограничивается только будуаром и кухней… Спасибо вам за всё это!

Рустем Галич приглашает

Dear people!
9 августа 2007 года я, Рустем Галич, как и обычно, буду отмечать свой очередной День рождения и двухлетие "Театра Поэзии и Музыки" своего светлого имени! По этому дорогому мне поводу я решил разродиться новой версией лермонтовского "Демона", над которым работаю уже несколько лет. Это будет современная интерпретация, с грузинскими песнопениями, танцами и мелодекломацией 21 века - классическая поэзия под электронную музыку нашего нью-йоркского Леграна - Андрея Солоденко. В постановке заняты красавица Рената Рубинова - Тамара, и великолепная грузинская певица Тамрико Давиташвили - тоже Тамара, но Тамара в музыке. Все обещает быть очень интересным. Даже не самые ярые поклонники жанра художественного чтения, я думаю, скучать не будут, поскольку у постановки очень интересный визуальный ряд, благодаря участию модерн-балета "Royal Dreams" в их великолепных ярких костюмах и очень интересному световому решению.
Перед шоу будет функционировать ярмарка с дегустацией грузинских вин и закусками. После шоу дружными рядами пойдем гулять в ресторан "Метрополь", где будут накрыты столы с прекрасным французским банкетом. Будут выступать солисты "Театра Поэзии и Музыки Рустема Галича". А это значит - дым будет стоять коромыслом.
Я буду счастлив, если в этот день вы сможете разделить со мной радость соучастия в моей самой сокровенной творческой работе.
Спектакль состоится в Kingsborough College Performing Art Center (Manhattan Beach). Мне хочется заранее оповестить вас о грядущем мероприятии, чтобы вы застолбили под него время в своем расписании.
Я буду очень признателен, если вы сможете распространить эту информацию среди ваших друзей, по вашим мейлинг-листам. Тем самым Вы поможете нам собрать аудиторию поклонников Лермонтова, "Демона", Рустема Галича, Ренаты Рубиновой, Тамрико Давиташвили, грузинских песен и танцев, Андрея Солоденко, модерн-балета, грузинского вина да и просто желающих хорошо провести время 9-го августа 2007 года.

Вернуться на главную страницу


Александра СВИРИДОВА, Нью-Йорк

На границе того света и той тени, которые не схватывает кинопленка, маленькая команда отчаянно смелых людей поставила треногу и где-то между небом и землей сняла жесткую ленту о том, как пойманной птицей бьется святой дух в клетке человеческих ребер. "Копируя Бетховена" - назвала новую ленту некогда польский режиссер Агнешка Холланд. В роли Людвига Ван Бетховена снялся блистательный американский актер Эд Харрис. В роли девушки-копииста Анны Хольц - юная немка Дайян Крюгер. История, которую они взялись рассказать, совершенно простая: рождение "Девятой симфонии", в которой юной красавице выпала роль повитухи, принимающей роды гения.
Попкорновая Америка фильм не заметила. Если б в афише стояло, что это история глухого композитора, который писал музыку для "мобильников", - с прокатом было б получше. Потому что те, кто стоит в очереди на "Пиратов", "Поттера" и "Шрек", не знают слово "Бетховен".
Сценарий написали американцы Стивен Ривель и Кристофер Вилкинсон, в числе прочих сценариев которого "Никсон" и "Али".

- Кто финансировал картину?
- "Метро Голдвин Майер" совместно с "Сидни Киммель продакшен".
- У тебя есть объяснение тому, что картина прошла стороной?
- Нет. Но я очень разочарована тем, как повели себя те, кто дал деньги. Они смогли собрать необходимое для производства фильма, но не потрудились правильно выставить фильм на рынок. Реакция на фильм очень странная. В разных странах разная. И даже в разных городах одной страны. Рыночная машина требует умения управлять ею, а они…
- Насколько история подлинная?
- Авторы, конечно, нафантазировали эту историю, но в основе её - абсолютно реальные факты.

…Фильм начинается с конца: несётся карета, стучат копыта, вьются гривы коней. Место: Австрия, предместье Вены. Время: рассвет, первая половина 1824 года. Молодая красивая женщина в карете смотрит в окно и неожиданно начинает слышать музыку. Звучит "Гроссе-фуга" - последнее сочинение Бетховена. Копиист Анна Хольц мчится к кровати умирающего композитора. Именно в этот момент начинает она понимать мощь, силу и тайну произведения, которое Бетховен диктовал ей, а она - записывала. Фуга проясняет ей его смерть, или близость смерти проясняет глубину фуги… В знак налетевшего озарения срывается ветер с гор, и всё взлетает - листья с деревьев, шляпа с головы прохожего, пыль над дорогой, гривы коней… Это ветер величия фуги и смерти. Он подхватывает зрителя, властно отрывает от затертого пола зрительного зала, и так - смерчем - вверчивает в воронку фильма.
Экспозиция снята блестяще.

Кася Адамик

- Это Кася, - с нескрываемой гордостью отмечает Агнешка. - Все эпизоды начала, все сцены ветра, портреты сняла она. Она очень талантливая, - несколько смущенно добавляет она о своей дочери, втором режиссере этой картины.
…Анна успевает к постели Мастера. Он приоткрывает глаза. Говорит, что ждал её, чтобы проститься. Она целует его руку. И душа его отлетает от тела. От губ Анны, касающихся его руки. Фуга стихает. За окном - рассвет…

- Где ты снимала?
- В Будапеште. Венгрия создала нам прекрасные условия для работы. Потрясающий дизайнер кропотливо собирала предметы, которые могли быть в квартире Бетховена. Оператор блистательный. Я снимала Австрию в Венгрии, Вену - в Будапеште. Я не очень хорошо знаю Венгрию, но во времена Бетховена это была одна страна - Австро-Венгрия, и Бетховен проводил много времени в двух городах - Вене и Будапеште. Еще в кадре есть город Шопран, сохранивший застройку 19 века.
- Кто твоя героиня? Насколько она подлинная?
- Анна Хольц - вымышленный герой. Молодая женщина, изучающая композицию, что было достаточно необычно в то время. Она приглашена для срочной работы, потому что известный переписчик нот герр Шлемер болен и просит его заменить - спешно сделать копию партитуры. Анна даже не знает, кому - кто автор и что за музыка. Герр Шлемер - тоже собирательный образ, протагонистами которого стали как минимум три издателя Бетховена. Бетховен очень неаккуратно записывал, потому всегда нуждался в талантливом копиисте, который способен переписать его сочинение на чистовик, - так, чтоб музыканты смогли прочесть.
"Чудовище", говорит о заказчике герр Шлемер. Так Анна Хольц впервые слышит имя Бетховена. И название произведения: "Девятая симфония".
Следует помнить, насколько революционной для своего времени была музыкальная конструкция этой симфонии. Все, кто слышал фрагменты, были напуганы до смерти новым опусом. К тому времени у Бетховена окончательно сложилась репутация: совершенно глухой сумасшедший, утративший всякую связь с музыкой. Лет десять он делал эту Симфонию. В ожидании представления слушатели испытывали смешанные чувства: с одной стороны, скептично и с недоверием ждали премьеры, с другой - с большим любопытством: что же он там так долго сочинял?
Бетховен не сразу появляется в кадре. Сначала он врывается с криком в дом Шлемера и требует предъявить ему чисто переписанные ноты. Первое появление его - знакомый шторм и ветер: видны только куски - рука, спина, слышен крик. Анна по просьбе Шлемера прячется за шторой, потому даже не видит его лица.
- Не самое лучшее знакомство с гением, - отмечает Агнешка.

Юной Анне всё равно, каков он - она приехала в Вену учиться композиции и готова на всё, только бы увидеть Мастера, которому она мечтает показать свои ноты… И дальше - юная женщина входит в грязный запущенный дом гения и начинает работать. Маленькие важные детали процесса копирования снимает Кася Адамик. Что там было-то - четыре сотни лет назад? Перо, чернила, листы нотной бумаги, чистой, исписанной, мятой… Яичные скорлупки на полу, крыса…
- Почему жильё гения должно быть таким неопрятным? Что-то известно о его реальной жизни?
- Да. Он переезжал по несколько раз в год. И по финансовым соображениям, и соседи не выносили его. Его пианино не случайно открыто: иногда он так быстро переезжал, что не успевал собрать его из кусков. Мы держим его весь фильм в одной квартире. И это самое серьезное отклонение от правды.

Надо всем этим мусором гремит великая музыка: Анна читает ноты с листа. Изящным ножичком затачивает гусиное перо и начинает наносить на нотный стан черные метки нот. Фрагменты музыки звучат обрывками в ушах Анны Хольц и пугают ее.
…Соседка курит трубку на лестничной площадке и блаженно отмечает:
- Как хорошо, как тихо - он весь день гуляет.
- А почему вы не переедете? - с интересом спрашивает Анна.
- Да вы что?! - возмущенно отвечает соседка. - Я первая, кто слышит каждое новое сочинение Людвига Ван Бетховена! Я с ним рядом, начиная с "Седьмой"!

- Был ли прообраз у Анны Хольц?
- Да. Вымышленная "Анна" складывается из трех реальных персон. Одна - известная женщина-композитор Лоис Фаренс. Она находилась под гипнозом его произведений и писала симфонии, сонаты и струнные работы, подражая ему. Откровенно копируя Бетховена. Но это не помешало ей стать профессором Парижской консерватории, что было знаком ее избранности. И мы представили себе: если бы ей предоставилась такая возможность в Вене в 20-е годы сделать копии нот для Бетховена, она наверняка согласилась бы и сделала. Реальный композитор Антек Мазуркевич написал музыку вымышленного композитора Анны Хольц. Он проделал невероятную работу: некую деконструкцию "Девятой симфонии". Некий финал "Девятой", который Анна слышит до премьеры, а переписывая, видит, как соединяются куски. Мы долго обсуждали, как можно изменить одну маленькую вещь внутри музыкального произведения так, чтобы получить другое. Музыкальный ряд "Девятой" очень непростой. До премьеры звучат только куски. После премьеры - только струнный квартет и пианино. И то - это "сонаты Анны". А другие женщины, - те немногие, о которых сохранились воспоминания, - несколько учениц Бетховена и друзей, которым он что-то говорил о своем понимании музыки.
- Как тебе удалось войти в мир глухого человека со всеми его приспособлениями? Эд Харрис очень естественно сидит у рояля с железным щитом на голове, чтобы лучше слышать вибрацию фортепьяно…
- Что-то было известно, что-то придумывалось. Бетховен использовал массу вещей, чтобы пытаться слышать. После премьеры многие зрители в Европе спрашивали у меня, нет ли у меня самой проблем со слухом, - настолько точно я передаю детали. А один специалист по проблемам слуха в Варшаве сказал мне, что сегодня Бетховену можно было бы помочь: у него был обыкновенный склероз.
- Не думаю, что "обыкновенный"…
- Мы думали, как изобразить его глухоту. Было известно, что он мог читать по губам. Помимо этого он использовал письменный вид общения: его студенты могли писать ему вопросы, а он на них отвечал. Но мы не стали показывать это в фильме.
- Это не очень киногенично.
- Не только… Если писать - первый вопрос: на каком языке? Не будет же немецкий композитор писать по-английски. И это всегда проблема таких многоязыких фильмов, как этот. Потому мы решили просто отказаться от письменного вида контакта.
…Единственное написанное в кадре - ноты.

- Когда Харрис за роялем - видны его руки. Он действительно играет?
- Да, Эд Харрис научился играть на фортепьяно так хорошо, что мог дать концерт. За год до того, как Сидни Киммель дал согласие финансировать картину, мы начали заниматься музыкой, подготовкой к съемкам. И Эд начал играть на фортепьяно. Я не знаю европейских актеров, которые бы стали это делать. А ближе к съемкам, - он заиграл немного на скрипке… А дирижировал так и вовсе очень хорошо. Я помню, когда я сказала продюсеру, что Эд сделает это лучше всех, тот слушал меня недоверчиво, так как совершенно не понимал, как это может быть: Эд не похож на Бетховена - он худой, лысый, с голубыми глазами. А Бетховен - толстяк с огромной копной волос и темными глазами. Но я знала, что ключевая фраза Бетховена "Я очень трудный человек" - это фраза Эда.
- А как появилась Дайан Крюгер?
- Мне предложили ее. Эд не знал Дайан, и когда он пришел ко мне в дом знакомиться с Дайан, Кася стояла и держала камеру наготове. Мы сделали пробу у камина, и я почувствовала, увидела, что она - сможет, потому что в ней есть редкая смесь деликатности и жесткости. Она очень трогательная, прекрасная актриса, нежная душа. Они немного поговорили, а дальше - мне оставалось только довериться им и немного помогать…
- Откуда пластика Эда?
- Он где-то нашел замечательный рисунок, сделанный одним из друзей Бетховена, где тот изображен на улице в своей классической позе - руки за спиной, и оттуда перенял пластику. Скетчи действительно говорят о нем больше, чем картины. Потому что его никогда не рисовали большие художники, как, например, Шопена, у которого есть портрет работы Делакруа…
- Кареты и мостовые у тебя настоящие?
- Да, так сегодня выглядят улочки венгерского города Шопрана. И огромная луна в небе - тоже настоящая, представь.

Дайан Крюгер (слева) и Агнешка Холланд

- Как работалось с Дайян?
- Для меня и Дайан было очень сложно найти баланс… Нам следовало дать жизнь человеку, который никогда не существовал. Более того - создать настоящие отношения человека вымышленного с человеком реальным, выстроить их конфликт и не переиграть. Чтобы не было того, что я называю насилием над правдой жизни. Это было несложно, так как для меня её характер послужил окном, через которое можно заглянуть в жизнь Бетховена. Мне было легко воплотиться в этой героине. Я видела себя, когда мне было чуть больше 20. Я окончила Пражскую киношколу и встретила Анджея Вайду, большого европейского режиссера, который стал моим наставником, мастером, который чему-то меня учил, а где-то отступал, допуская, что что-то я могу знать лучше, чем он. Это оказалось очень личным - работа с образом Анны Хольц и возможность рассматривать Бетховена и его музыку глазами молодой женщины. У нас даже одни инициалы…
- Это случайно или преднамереннно?
- Совершенно случайно!.. Так было в книге, которую мне принесли. Но это позволило мне сделать характер Анны более личным.И я подумала, что, может, именно благодаря ее юности у Бетховена появилась возможность говорить о музыке, о Боге, что оказалось, с другой стороны, для него самого невольным процессом самопознания. Она помогла нам получить главный урок, который он преподнес ей: "Девятую симфонию" в процессе создания.
- Племянник Бетховена Карл - настоящий?
- Да, эта линия документальная. У Бетховена был брат, который умер, оставив сына. Бетховен опекал мальчика и практически разрушил его, навязывая ему карьеру музыканта. Он любил его, но он не знал, как надо любить. Так что племянник Карл - это образец отравленной любови… В одном из аспектов Анна - подарок для Бетховена. Тот подарок, которым не смог стать племянник. Но Карл и жених Анны - это вторые роли. Первых и главных три: он, она и музыка. Её упоение, с которым она читает ноты, передается зрителю. Когда я начинала фильм, я говорила, что в нем четыре героя: первый - Девятая симфония, второй - Гроссе-фуга, третий - сам Бетховен, четвертый - Анна, но потом сократила до трех.

…Людвиг Ван Бетховен кротко просит Карла Ван Бетховена поцеловать его на прощание.
- Это для меня была единственная возможность передать его голод по радости любви, которой он никогда не знал. Потому что для меня одиночество Бетховена - это как водка для пьяницы, которая в больших дозах разрушает человека.
- Моя кровь, - с гордостью говорит Анне Бетховен, указывая на Карла.

- Как тебе удалось передать эту пытку - процесс сочинительства?
- Это тайна… Я говорила со многими сочинителями, и они все отмечали, что это практически невозможно - ухватить момент творчества. Но Эду Харрису это удалось - передать акт творчества. И это, наверное, одна из побед фильма.
- Зачем переписчик герр Шлемер играет "К Элизе"? Чтоб напомнить полуобразованным, кто такой Бетховен?
- Ну, отчасти… Это настолько популярная мелодия, что сегодня ее играют селл-фоны. Но главное - показать, что Шлемер представляет позицию людей, которые ждут от Бетховена тех романтических произведений, которые соответствуют их представлениям о классике. Он не мог принять "Девятую", которая действительно была слишком модерной для своего времени.

"Понятия не имею, кто заплатит ему за эту работу. Как я заплачу вам, Анна?" - причитает в кадре герр Шлемер.
- Ничего страшного. Я вижу для себя в этом редкую возможность поработать с гением, - кротко отвечает Анна Хольц.

- Как Крюгер вживалась в роль?
- Очень проникновенно. В какой-то момент она даже сказала Харрису, что она вообще может быть фигурой, пригрезившейся Бетховену. Это интересно и я думала об этом, но это трудно снять. Мистического в ней много. Я сделала несколько биографических фильмов в своей жизни. И я знаю, с чем приходится сталкиваться, делая биографию. Во-первых, практически невозможно узнать правду о чьей-либо жизни. Особенно понять, что происходит у героя внутри. Зачастую мы не знаем этого про самих себя. Поэтому приходится полагаться только на интуицию и стараться передать аромат личности. Поэтому сейчас могу сказать, что Бетховен в чем-то оказался легче многих, так как о нем много говорит его музыка. Я не боюсь играть на грани вымысла и реальности плюс важным для меня было донести до зрителя музыку, передать человека через его музыку, как концетрат его личности. Это как у Пикассо в живописи: сначала он был увлечен цветом и подробностями черт лица, а потом начался период деконструкции, когда есть осколки лица, но именно они передают концентрат характера.

- Зачем понадобился сюжету жених Анны - инженер моста?
- С единственной целью - дать ещё одно противостояние в искусстве: на смену романтизму, в задачу которого входило явить душу, приходит искусство технологии. Мост - это объект, которым удобно пользоваться…
- "Но у него нет души!" - кричит в кадре Бетховен и тростью разбивает вдребезги макет моста на выставке.
-…Может, это немного слабая и ложная оппозиция, но она существует.
Мы должны понимать, что Бетховен был первым творцом - романтиком, композитором, который никогда никому не следовал. Он выживал потому, что его поддерживал богатый консул-бишоп, который никогда не просил его создать нечто, чего бы тот не хотел делать. Так что Бетховен был еще и первым независимым композитором. А также он считал своей обязанностью не производство прекрасного звука, чтобы услаждать слушателя, а самовыражение.
- Так можно считать его еще и первым экзистенциалистом…

- Ты приехала в Вену найти себе любовника, - кричит Анне Бетховен.
- Я приехала в Вену, потому что Богу угодно было сделать меня композитором, - твердо отвечает юная девушка.
- Если ему действительно угодно это, - то он допустил большую ошибку, сотворив тебя женщиной, - с сарказмом парирует Бетховен.
- Ты не можешь так говорить о Боге!- дерзко отвечает Анна.

- Бетховен действительно был женоненавистник?
- Так по сценарию… Где авторы это нашли в его биографии - не знаю. Я знаю, что у него было много женщин-друзей…

- В этом фильме у тебя впервые проявлено то, чего я раньше не видела - гендерность - деление на мужское и женское. Ты здесь впервые поднимаешь проблему женщины-творца. Неужели она для тебя когда-нибудь существовала?
- Да. Я знаю, что это такое - быть женщиной, которую не принимают и не впускают в профессиональный, преимущественно мужской, мир. И знаю это с юности. Когда мне было 15 лет, я хотела быть художником и рисовала все детство. А потом я встретила мальчика, который рисовал как одержимый, даже оставил школу, чтобы не отвлекаться. Сейчас я думаю, что это не так уж хорошо, такое ван-гоговское энергичное рисование. Я показала ему мои рисунки, и он сказал: "Очень неплохо для женщины". Я почувствовала себя оскорбленной, но чуть позже согласилась: я рисовала без его страсти. Это было неплохо, достаточно оригинально, но не шло из моей души. Я поняла, что не могу быть художником там, где есть человек, готовый умереть за свое искусство. Я спрашивала себя, готова ли я так же как он отдаться рисованию? И понимала, что не могу, но кино оказалось тем видом искусства, где каждая часть моей личности смогла найти себе место. Иногда я думаю, что быть женщиной-творцом, способным безраздельно предаться своему произведению - это безнадежно. Женщине трудно отдаться чему-то одному прежде всего потому, что она по природе своей мать, и отдана ребенку. Но то, что я делаю в кино имеет очень сильную точку зрения женщины. Я думаю, что если бы я была мужчиной, мои фильмы были бы другими…
- Хорошо, если твоё кино женское, то ты - женщина-мать и твои герои - тебе дети. То же "Полное затмение" - они оба, Рембо и Верлен, сняты тобой, как твои сыновья: тебе жалко и старого, и малого. И Бетховена ты снимаешь с тем терпением, с которым мать смотрит на капризы своего дитяти. И эта жалость - единственное женское, что я знаю в тебе.
- Жалость - как раз совсем не женское! Это чеховское. Чехову было очень жаль всех своих героев.
- Да ты их всех родила - и этого Ди Каприо, и его Артюра Рембо. И Эда Харриса - Бетховена. Мужчина снял бы голое тело мужчины совершенно иначе. Я не думаю, что ты делаешь женское кино.
- Хорошо…Это НЕ женское кино… Это кино, которое сделала женщина.
- После "Бетховена" что ты можешь ответить мальчику твоих 15 лет? Женщина может быть творцом?
- Да. Вопрос для меня снят. Давно. Хотя иногда я думаю: не в плане "может ли женщина", а могу ли я? И я отвечаю: я - могу! Но я не вижу себя как пол… Я горжусь этим фильмом, и у меня есть ощущение, что мне удалось сделать нечто, что словами невозможно передать. Потому что ЭТО - больше меня.
- Конечно, больше! Потому что главным героем твоего фильма стал Бог, который сотворил Бетховена. И тема создания дана очень ярко. Бетховен знает, что сотворен Богом. Он впрямую говорит о том, что принимает себя таким, каким сотворен. То есть он являет совершенно новый уровень сознания. Для современного зрителя это трудно: попкорновые не знают, что они сотворены. Сам Бетховен меньше своей Симфонии. Он - инструмент Бога, потому вам с Эдом легко быть меньше Бетховена. В этой картине у тебя впервые нет проблемы Бога, вероисповедания, церкви. Бог напрямую разговаривает с Человеком. Ты впервые не побоялась остаться один-на-один с Богом и Харрис нужен тебе, как инструмент, как Богу - Бетховен, как Бетховену - рояль и девочка-копиист. Именно это делает фильм элитарным.
- Знаешь, мы с Эдом родились в один день, и я думаю, что это что-то значит.
- Конечно значит. А год?
- Он на год младше.

И наконец - главное: первое исполнение "Девятой", над которой так долго они трудились вдвоем. Агнешка снимает старый театр - единственный, который сохранился в Венгрии с бог весть какого века.
- У нас было отпущено всего три дня на съемку театра, и я знала, что эта сцена - ключевая к успеху фильма и она должна следовать за музыкой, плыть по течению Симфонии. 14 минут музыки! Мы много думали с Касей над кусками, потом музыкальный редактор блистательно разрезал произведение на части… Потому что главное, что я хотела, - чтобы у зрителя создалось впечатление, что он услышал всю Симфонию целиком. Плюс - мне хотелось совершенно невозможного: создать условия, при которых зритель сможет почувствовать, что он слышит это впервые в жизни. Либо - как минимум - слышит не очень знакомое произведение. Это очень нервный, узловой, переломный момент в картине.
Нам важно было так развести мизансцену, чтобы получился не репортаж о концерте, а история, которая однажды случилась…

Копиист нот Анна Хольц в нарядном платье с женихом об руку приходит в театр в числе зрителей. И едва успевает сесть, как ее находит герр Шлемер и вытаскивает из зрительного зала. Ведет за кулисы, где в маленькой гримерной сидит убитый горем, скукоженный в карлика великий Бетховен. Со слезами в голосе он бросает Анне, что он не может выйти и дирижировать, так как все равно ничего не слышит - что играет оркестр. И Анна принимает решение…
Зритель увидит это уже на сцене, как спрятанная от глаз слушателей, стоя почти на коленях, дирижирует "Девятой симфонией" Бетховена безвестная девочка двадцати с небольшим лет, а Бетховен просто повторяет за ней каждый жест… Оркестр следит за ее руками больше, чем за его… И великая музыка звучит.

Эд Харрис, Агнешка Холланд и Дайан Крюгер

- Это было настоящее чудо, когда Эд встал на место дирижера, и Анна, и оркестр, - они все соединились, и все вместе были так прекрасны! Их нерв задал приподнятость и возвышенность всему происходящему. Это был современный провинциальный оркестр, который мы подготовили к тому, что он будет просто стоять и играть как угодно, а настоящая музыка, которая будет потом в фильме, звучала фоном. Но музыканты оркестра настолько увлеклись, что когда фонограмма оборвалась, оркестр продолжал играть! И это было чудо. И именно они все сказали, что Эд дирижировал лучше их дирижера. И это тоже было свидетельством того экстатического состояния, в котором все находились.
- И этот эпизод - целиком документально подтверженный в его биографии?
- Да. Это исторический факт, что Бетховен НЕ переворачивал страницы партитуры. И что оркестру кто-то сказал, что следует смотреть на кого-то другого.
Но Эд не смотрел! "Смотри на Дайан!" - говорила я ему - Бетховену-Харрису. А он мне ответил: "Бетховен никогда б не стал смотреть на женщину!" Это было очень мачо-поведение.
…А когда грянул хор - зал обомлел.
Те двое на сцене - Бетховен и Анна - дирижируют в четыре руки.
И только зрителю видно, что это - любовь. Это их акт любви.
Камера становится тёплой, чувственной. Пламя свечей в театре теряет резкость. Свечи повисают белыми шарами... И в самый напряженный момент, как при землетрясении, изображение в кадре начинает мелко дрожать.
- Дрожащая камера получилась случайно. Ее просто подвинули, потому что лицо Бетховена ушло из кадра. Но в монтаже оказалось, что эта вибрация выглядит так сильно, что я решила сохранить её. Это дрожание нерва, когда музыка пошла на коду.
…Звучит финал произведения и - тишина на экране.
А в зале, где отзвучал последний аккорд "Девятой симфонии" за спиной Бетховена-дирижера видно, как аплодирует зал. Это овация, о которой Бетховен не знает.
И Дайан Крюгер - Анна - поднимается из своего схрона, подходит к нему и медленно разворачивает глухого Бетховена лицом к залу: пусть он не может слышать, но он может видеть, как зал приветствует его. Сохранились свидетельства современников, что Бетховен не слышал аплодисментов, и тогда некая безымянная женщина из зрительного зала поднялась на сцену, взяла его за руку и развернула… Так Мастер узнал о триумфе своего произведения. Не исключено, что эта женщина могла быть из хора - одна из певиц. Важно, что этот момент очень близок по жесту вымышленной Анне Хольц.
Как говорят сценаристы, с этого подлинного эпизода из жизни Бетховена и началась их работа над текстом

А дальше - снова будни. Голый Бетховен в поту играет на скрипке. Рождается "Гроссе-фуга" для струнного квартета. Все ненавидели эту вещь. Даже самый близкий друг написал, что Бетховен, похоже, сошел с ума на почве глухоты.
Приходит снова Анна и Бетховен говорит с ней - о музыке - простыми словами. О том, что для него писать, выворачивая нутро, это и есть опыт общения с Богом. "Мой опыт", - отмечает Бетховен, допуская, что у других это всё может быть другим. Он неожиданно спохватывается, говорит ей, что у него есть подарок для нее, и дарит ей изданную отдельной книгой "Девятую симфонию" со словами благодарности на первой странице.
"И у меня для тебя что-то есть", - отвечает Анна. И протягивает гению ноты своего сочинения. Это единственная музыка не Бетховена в фильме. Бетховен садится к инструменту и играет, медленно начиная дурачиться, издеваться и пересмешничать. Неожиданно видит слезы в глазах Анны, кричит: "Прости дурака!", но Анна убегает.
В монастыре юная девушка гневно выспрашивает у распятия Христа: "Ты дал мне дар, почему же ты не сказал, что я не должна им пользоваться?! Я не просила тебя о даре. И что ты хочешь, чтобы я теперь сделала?"
И в следующем эпизоде в женский монастырь врывается мужчина…

- Что-нибудь достоверно известно о его отношениях с церковью?
- Его репутация верующего не простая: он написал Мессу, и не одну, но все же не регулярно посещал цервовь. В то же время он глубоко религиозный человек, у которого свой прочный канал связи с Богом. У него сложные отношения с церковью. Прежде всего потому, что он Бог сам себе.
На пресс-конференции Агнешка обмолвилась и сказала: "Я сама себе Бог". Зал взорвался аплодисментами и хохотом. В этом месте она разрушила собственную смиренную легенду о том, что она - Анна Хольц своего сюжета.
Агнешка дождалась паузы и спокойно спросила:
- Я сказала "сама себе Бог"? Это по Фрейду… Иногда некоторым режиссерам везет, и им нравится то, что они создали. Иногда хочется стать много лучше того, что создал Бог. Я думаю, что без того, чтобы быть верующим, Бетховен не смог бы сделать то, что он сделал. Меня всегда занимало в нем то, что он считал себя композитором-романтиком и его цель в музыке была явить свою душу - красивую или нет, прекрасную или не очень. Это действительно не имеет значения. Подобная внутренняя установка и продвинула музыку в том направлении, которое проявилось во второй половине ХХ века. А теперь мы возвращаемся назад и снова делаем то, что аудитория хочет, чтобы мы делали. Опускаемся на уровень ожиданий слушателя и потрафляем ему. И я иногда спрашиваю себя: с романтизмом покончено навсегда или еще есть надежда? Кто был бы лучше сегодня - те или другие, и у меня нет ответа.

У Бетховена в кадре очень сложные взаимоотношения с Богом.
Он ощущает Его присутствие на плотском, материальном уровне. Он ведет себя с ним, словно они - два медведя в одной берлоге. Когда он с Ним не согласен, он бунтует, соревнуется, ссорится, протестует, и тем не менее знает, что Бог использует его, эксплуатирует, нанял его как батрака выполнить его - Божью - работу. И это действительно так: Бог не может обмакнуть перо в чернила, но это может Бетховен. И не мудрено, что в процесе служения наступает момент, когда Бетховен ощущает себя не только господним слугой, но самим Богом. Так композитор сам предстает копиистом, который копирует звучащую внутри него божественную ноту. Звучащую в воздухе - переносит её в виде чернильной кляксы на бумагу. А уж Анна копирует его письмо…

- Ты хочешь быть мной, - говорит Бетховен Анне, читая ноты её сочинения.
То же самое ему самому мог бы сказать Бог.
Агнешка Холанд наделяет и Бога, и Бетховена экзистенцией: творю - значит существую. А я вспоминаю, что копирование, тиражирование - дело богомазов в иконописи, где от века существовал канон и богоматерь с младенцем должны были быть определенным образом скомпанованы со времен Византии, но оставался простор для художника. Он-то и позволяет отличить Дионисия от Рублева.
И был закон, согласно которому икона всегда должна смотреть на тебя.

…Я смотрю на экран и вижу, как глухой Бетховен слушает Бога.
И очень надеюсь, что Бог смотрит на меня.

…Бетховен смеется - над Анной, над ее музыкой. И указывает ей на главную ложь в её сочинениях: форму. Это преступление против Бога, так как у Бога нет законченной формы - мы все в процессе созидания, и все течёт и произрастает изнутри, как говорит Бетховен.
- Агнешка, сама идея "Ты растешь изнутри" - открыта только большому художнику. А ты предлагаешь этому зрителю осознать, что он должен расти изнутри? Что он - трава? Поющий тростник дзэн-буддизма? Да не может у вас быть дистрибьюторов - они не растут изнутри. Они растут из индустрии развлечений и ищут прибыль сегодня. То, что ты делаешь этим фильмом - это ровно то, что делал Бетховен…
- Что?
- Твой фильм - редкий случай, когда Герой заставил Автора делать то же самое, что делает он: следовать божьему замыслу, а не потрафлять вкусам улицы.
- Ты права!
- Изменилось ли что-нибудь в тебе самой после работы с таким мощным материалом, как Бетховен и его музыка?
- Да. Этот фильм очень изменил меня. На мистическом уровне. Не то, чтобы я стала мистиком, но в процессе съемок было очень много мистики. Я не музыкант, я даже не очень хорошо знаю музыку. Я люблю музыку, но это далеко от меня. И мне пришлось действительно очень глубоко нырнуть в эту музыку, и мы делали это вместе. Был период, когда я действительно жила в его измерении. Это звучит несколько претенциозно, но у меня есть впечатление, что я действительно понимаю его и могу общаться с ним на его уровне. И хоть ты говоришь, что фильм элитарный, я бы хотела, чтобы зритель все-таки приобрел этот опыт общения с ним и его музыкой. И я знаю, что во время просмотра были случаи эмоционального потрясения у людей. В процессе просмотра они открыли у себя нечто, что даже не предполагали открыть. В себе! Я знаю, что люди плакали во время просмотра. Для меня было большой новостью, что зритель способен плакать не потому, что произошло что-то печальное, а потому, что происходящее на экране так прекрасно. Это еще один повод делать подобные фильмы.

…Звучит "Гроссе-фуга", которую играет струнный квартет. Увлеченный Бетховен восторженно бросает ему в лицо: "Мы сделали это!" Оборачивается и видит пустой зал. Все ушли. Что-то типа "наплевать" говорит он Анне, делает два шага и падает посреди пустого зала.
- И я поняла, что он не может умереть от того, что его Фугу не признали! Потому что он знает, что он делает, знает себе цену и чужое признание его мало интересует.
Бетховен просто захворал от переутомления. Лежа, он вдохновенно диктует Анне нотку за ноткой, покуда она не поднимает глаза и не спрашивает: "Это гимн?"
- Это благодарение, - отвечает Бетховен.
- Кому?
- Богу.
Это последний эпизод. Мелким шрифтом в прощальном титре Агнешка Холланд пишет, что "Гроссе-фуга" вдохновила многих композиторов на написание их вещей. Так перебрасывается мост из 1824-го в наш 2007.
Так всё течёт и растёт изнутри…


СПРАВКА

Агнешка Холланд.
Польская сценаристка и режиссер родилась в Варшаве в 1948 году в семье журналистов. Работает в разных странах Европы и в США.
Окончила режиссерский факультет Пражской киноакадемии ФАМУ. Учителя - Милош Форман, Иван Пассер. В 1970 после советской оккупации Чехословакии арестована и посажена в тюрьму в Праге после долгих месяцев полицейского преследования и допросов. Освобождена в 1972 и вернулась в Польшу.
Начинала ассистентом режиссера у Кшиштофа Занусси. Автор сценариев ряда лент режиссера Анджея Вайды - "Без анестезии", "Любовь в Германии", "Дантон", "Корчак". Вайда удостоен "Оскара" - за вклад в киноискусство.
Дебютировала в режиссуре в 1975 картиной "Вечер у Абдона".
Следующие режиссерские работы А.Холланд - "Воскресные дети", "Пробные съемки" (Zdjecia probne, 1976), "Кое-что за кое-что" (1977), "Провинциальные актеры" (1978, Aktorzy Prowincjonalni, премия ФИПРЕССИ на МКФ в Канне-79), "Лихорадка" (Goraczka, 1980) и "Одинокая женщина" (Kobieta Samotna, ТВ, 1982, выпуск - 1988) - выдвинули ее в первый ряд мастеров "кинематографа морального беспокойства".
После введения военного положения в Польше в 1981 году осталась за границей, где сняла ряд ярких картин.
"Горькая жатва", 1985 - о польском фермере и его связи с еврейкой, сбежавшей с поезда, следовавшего в концлагерь смерти. Номинирован на "Оскар" в категории "Лучший иностранный фильм" и "Лучший сценарий".
"Убить ксендза",1988 - об убийстве польского священника-активиста Ежи Попелюшко.
"Европа, Европа",1991 - подлинная история Соломона Переля, еврейского мальчика, сделавшего карьеру в Гитлерюгенде. Германия отказалась от приглашения Американской киноакадемии принять "Оскар" в номинации "Лучший зарубежный фильм". Номинирована на "Оскар" "За лучший сценарий".
"Оливье, Оливье", 1993 - основанный на реальных событиях фильм о французской семье, в которой после шести лет отсутствия снова появляется пропавший сын.
"Таинственный сад" (The Secret Garden, 1995), "Полное затмение" (Total Eclipse, 1995), "Вашингтон-сквер" (1997), "Третье чудо", 1999, "Убитый в самое сердце".

Автор сценария фильма Ю.Богаевича "Анна".
"Оскар" Салли Киркленд - за исполнение главной роли Анны.
Соавтор ряда лент Кшиштофа Кесьлевского, номинированного на "Оскар". "Белое", "Голубое" и др. из цикла "Декалог".

Другие награды:
2006 - "Копируя Бетховена" - спец-приз за Лучший фильм МКФ Сан-Себастьяна.
2003 - лучший режиссер - "Джули идет домой" - Method Fest
1988 - спецприз жюри за телепостановку "Падшая женщина" - Польский кинофестиваль.
1985 - приз экуменического жюри - "Горькая жатва", МКФ в Монреале.
1981 - Золотой Лев - "Лихорадка", Польский кинофестиваль.

 

Вернуться на главную страницу