Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
ЕВОКАНС как лейтмотив
Дмитрий Якиревич, Иерусалим

Мне трудно сказать, когда впервые в своём провинциальном детстве я услышал эту аббревиатуру: ЕВОКАНС. Собственно, самого термина “аббревиатура” я тогда точно ещё не знал. А, с другой стороны, понятиями “мамэ-лошн” или “еврейская культура” тоже не пользовался. Касательно первого: в разговорах по-русски постоянно присутствовало выражение “еврейский язык”, но “мамэ-лошн” – что-то не припомню. А в разговорах по-еврейски это сводилось к тому, что “мир рэдн аф идиш”. Разумеется, в послевоенных советских условиях всё национальное присутствовало только в своём доме или в домах тех евреев, которые его не стеснялись.

Выражение “мамэ-лошн” для меня появилось значительно позже, уже в зрелом возрасте, когда я стал активно общаться в Москве с уцелевшими деятелями еврейской культуры. Второе («еврейская культура») пришло, хоть и в детстве, но уже тогда, когда слово “ЕВОКАНС” стало вполне привычным, в доме, когда в лексикон попали понятия: “русская культура”, “украинская культура”... Последние были связаны с представлениями о соответствующих языках. А коль скоро в доме с самого моего рождения присутствовал и еврейский язык, то понятие “еврейской культуры”, которым пользовалась моя мать, постепенно стало тоже привычным. Почему бы и нет? Если есть русская и украинская культуры, то почему не быть и еврейской? Правда, по понятным причинам, эта терминология была предназначено только для домашнего употребления. Как и само слово “еврей”, казавшееся чем-то презираемым даже в глазах многих евреев, которые, чтобы казаться культурными, гордо заявляли, что не знают еврейского языка. В худшем случае, “только немножко понимают”, что сводило поэтому “некультурность” до минимума. А слово, которое резало ухо – евреи,– в самой еврейской среде часто заменялось каким-то идиотским термином “маланцы”.

И всё же понятие еврейской культуры, о котором я рассуждаю, присутствовало в некоторых книгах, издававшихся в СССР после смерти Сталина. И то, что оно отражает определённую реальность, подтверждали афиши нечастых концертов, с которыми, начиная, с 1954 года выступали певцы, актёры, а затем и небольшие эстрадные ансамбли, уровень которых был весьма высок. Но вот посещаемость падала из года в год. Всплеск её случился уже на волне еврейского движения за выезд в Израиль в конце 70-х – начале 80-х годов. Тогда спектакли Московского еврейского драматического ансамбля (большинство его актёров на тот момент были ещё выходцами из Московского ГОСЕТа, выпускниками Московского государственного Еврейского театрального училища), шли с аншлагом. И можно говорить не о дезориентированной публике, для которой важны несколько привычных музыкальных ходов из ресторанных шлягеров. Это были, с одной стороны, пожилые люди, для которых традиция Михоэлса была ещё недавней историей, а с другой – молодёжь, жадно искавшая свои корни.

Нельзя умолчать о любопытном факте того периода. В связи с выступлениями этого ансамбля в Москве власти, желая помешать им, направили бОльшую часть билетов в театральные кассы московских пригородов. На что еврейские активисты сумели найти ответ. Один из них, Михаил Нудлер, возродивший, между прочим, современную традицию представлений Пуримшпил в Москве, скупил все билеты на “Заколдованного портного” и “Гершеле (hэршэлэ) Острополера” и затем распространял их среди отказников и людей, стремившихся к культурному возрождению.

К сожалению, ансамбль этот, в 1986 году получивший статус Московского Еврейского драматического театра-студии, оказался лебединой песней нашей театральной культуры [на языке идиш], последней труппой в мире, в которой выступали актёры, получившие еврейское театральное образование, прекрасно отличавшие в нашей культуре настоящее от надуманного и пошлого.

Как я уже сказал, словечко ЕВОКАНС оказалось у меня на слуху раньше “еврейской культуры” – это уж точно! По той простой причине, что оно явилось частью семейных преданий, постоянно присутствовавших в наших домашних разговорах.

Возможно, я выражаюсь не совсем верно, говоря о преданиях, ибо первые послевоенные годы не слишком далеко ещё отстояли от довоенного 1937-го, когда моя мать, тогда 16-летняя девчонка, познакомилась с Иегошуа Павловичем Шейниным, художественным руководителем ЕВОКАНСа – Государственной заслуженной Еврейской хоровой академической капеллы УССР.


На сцене - ЕВОКАНС

Почему ЕВОКАНС? Дело в том, что возникший в 1929 году крохотный коллектив – Еврейский ВОКальный АНСамбль, разросшийся до полноформатного академического хора, – не стал менять своего звучного названия, к которому привыкли слушатели (не только евреи), полюбившие детище И. П. Шейнина. За высокий профессионализм, за сочетание народности и европейских культурных ценностей, за умелое соединение в репертуарном портфеле национальной музыки и образцов инонационального содержания. Отметим, что последние не предполагали отступления от национальных традиций. Наоборот, исполняемому инонациональному материалу придавалась еврейская окраска, подобно тому, как сам народ задолго до этого окрашивал в свои цвета украинские, русские, немецкие мелодии, превращавшиеся порой в вокальные шедевры. Да и вообще любой профессиональный национальный коллектив, исполняя “чужой” репертуар, не перестаёт быть национальным, если в этом коллективе присутствуют хорошие представления о собственной культуре и если, по крайней мере, имеет место владение родным языком. С другой стороны, пение ТОЛЬКО 10 – 12 заученных формально “идишских” песен, копируемых в течение десятилетий с одних и тех же кассет (а теперь и дисков) – это называется “собиранием по крупицам” того, что… никуда не затерялось,– при полном незнании основ культуры и языка, вряд ли свидетельствуют о национальном характере исполнительства. Я уже не говорю о скабрезных песенках, выдаваемых ныне за шансон и исполняемых под хорошие аранжировки.

Кстати, ЕВОКАНС – не единственный еврейский художественный коллектив, название которого давалось русской аббревиатурой (по-еврейски он назывался ИДВОКАНС). По аналогии с Московским ГОСЕТом. Мало кто знает, что у этого театра было и другое название: МОСМЭЛИТ (Москвэр мэлухишэр идишэр тэатэр). С последним у меня произошёл когда-то забавный случай. Для одного еврейского издания я написал статью, в которой в одном абзаце шёл перечень театров: Мориса Шварца, “Вилнэр трупэ”, Рижский еврейский театр под руководством Аврома Моревского, МОСМЭЛИТ.

Когда я получил сигнальный экземпляр, то обомлел. Моя фраза была не только полностью воспроизведена, но даже и “дополнена”. В конце перечня стояло: “ МОСМЭЛИТ ун ГОСЭТ”! Мне оставалось лишь развести руками и ожидать, что кто-то из знатоков когда-либо пристыдит автора. Но пока – а этой истории уже лет 17 – претензий не было.

“Тхилэс нахт” – особое время суток, я бы сказал, “еврейских суток”, в которых оно уникально зафиксировано. Если перевести этот оборот буквально, как “начало ночи” (такие переводы встречаются), получится нелепость. На самом деле это время предвечерней мглы, сумерек. Летом оно приходится на считанные минуты в небольшом временном промежутке, который характеризуется также состоянием “цвишн тог ун нахт” (буквально: между днём и ночью).

Случилось так, что как раз в такое время суток летом 1937 года в своём доме распевалась и репетировала 15-летняя студентка Житомирского музыкального техникума Нехума Зейгерман, моя будущая мать. Была она ученицей профессора вокала, оказавшегося на периферии, по-видимому, ввиду событий, сотрясавших огромную многонациональную страну после 1917 года. Присутствие специалиста такого уровня в провинциальном Житомире можно считать удачей для города, а для матери - просто счастьем.

В репертуар юной девчонки входила масса вещей: русских, украинских, польских, западноевропейских. И, конечно, еврейских, с которыми она нередко выступала уже по всеукраинскому радио в Киеве. Столь ранняя её популярность объяснялась тем, что у матери была природная постановка голоса (французское меццо-сопрано), её способности были с раннего детства отмечены учителем музыки и пения в еврейской школе (его фамилия была Друзь), в прошлом он был синагогальным кантором. Кстати, и дедушка юной певицы был кантором в дореволюционное время. А её мать, будучи в девичестве белошвейкой, вместе с подружками по работе не только пела от зари до захода солнца, но и вместе с ними сочиняла еврейские песни. В целом её запас насчитывал сотни наименований. Так что в случае моей матери можно говорить и о наследственности.

А её определённая известность исходила ещё и от того, что в ходе регулярных посещений Житомира нашими крупнейшими деятелями культуры юную певицу постоянно приглашали петь на встречах с ними. Потому-то позднее, уже в 50-е годы, имена Михоэлса, Зускина, Бергельсона, Фефера, Квитко, Гофштейна, Зиновия Шульмана, Эпельбаума, Клары Юнг, Талалаевского, Талалая постоянно присутствовали в моём детстве. К слову сказать, наименования спектаклей еврейских театров и концертных программ (в создании которых они участвовали), мелодии из них и то, что пошло на цитаты, звучали в моей семье без тени какой-либо экзотики. Я позволю себе сравнить это с влиянием русского кино и театра последних десятилетий на общественное сознание советских людей, в том числе и евреев.

Но вернёмся к домашней репетиции Нехумы Зейгерман летом 1937 года. Неожиданно в дверь постучали. Вошёл мужчина, он представился:

– Меня зовут Шейнин, давай познакомимся. Я прибыл на гастроли со своим хором в Житомир, остановился в гостинице. Услышал с улицы твоё пение. Приглашаю тебя завтра придти на прослушивание. – Поскольку певица, хоть и обладавшая изначально природной постановкой голоса, на тот момент выглядела ещё слишком юной, еврейский маэстро пригласил её прибыть в гостиницу вместе с отцом.

В гостинице в сопровождении концертмейстера ЕВОКАНСа мать “отбарабанила” несколько арий (прежде всего, свой коронный номер - “Хабанеру”), что-то из украинского и прочего репертуара. Но, главное, из-за чего она была приглашена, – мать спела классические еврейские вещи и арию Бэйлкэлэ из одноимённой советской еврейской оперетты. Было бы приятно узнать, что кто-либо из читателей старшего поколения помнит ритмичную и блистательную мелодию этой арии в сочетании с комичным текстом, обыгрывавшим тогдашние реалии быта советских евреев. Она, между прочим, хранится у меня в нотной записи (вместе со словами), сделанной покойной матерью. И ария эта, хочется верить, ждёт своего часа.

Да простят меня читатели, что я даю транслитерацию слова “Бэйлкэлэ” не по правилам русской грамматики: “Бейлкеле” – если буквально прочитать, получится что-то невообразимое. Хватит того, что мы слышим на каждом шагу: “клейзмеры” (это ещё постоянно прибывает и в электронных рассылках, сообщающих о соответствующих фестивалях), “мамеле”, “Мошке”, “Стемпеню”, “мэйделе”, что просто звучит чудовищно.

После “Бэйлкэлэ” Шейнин сразу заявил:
– С этого момента ты принята в ЕВОКАНС, в альтовую партию. – И дабы воодушевить моего деда, продолжил, уже обращаясь к нему (весь разговор шёл, естественно, по-еврейски, и то, что он сказал, я воспроизвожу аф идиш):

– Ир вэт фун ир hобн бройт мит койлыч (Вы получите от неё хлеб с халой).


Мама – в молодости; мы с мамой в середине 60-х годов.
Фото из домашнего архива Дм. Якиревича

Увы, отца моей матери перспектива отъезда юной дочери в Киев не воодушевила. Одно дело, если девочка занимается пением, оставаясь при родителях. Другое дело – переезд в чужой город. Да и к тому же в патриархальной среде на людей сцены поглядывали всё же специфически. Хоть мой дед был довольно образованным человеком, владевшим помимо двух еврейских ещё тремя славянскими и тремя западноевропейскими языками. Но до свершившейся ныне сексуальной революции оставалось ещё более полувека.

В итоге мать продолжила учёбу у своего профессора. А я впоследствии получил в наследство не только часть истории непревзойдённого национального хора, но и представление о звучании ряда евокансовских вещей, которые мне вполне аутентично воспроизводила мать. Первой песней из репертуара ЕВОКАНСа для меня стала колыбельная “C’лойфн, с’йогн шварцэ волкнс” (“Бегут, мчатся чёрные облака”), которую мне пели в самом раннем детстве. Её жанр необычен. Многие справедливо считают её песней еврейского рабочего движения: содержание и в самом деле обладает всеми признаками наших протестных песен начала 20-го века. Но дело ещё и в том, что уже сами стихи, написанные знаменитым поэтом и общественным деятелем Гиршем Номбергом, обращены к ребёнку, которого убаюкивает мать, жена сосланного на каторгу в Сибирь еврея, борца с самодержавием. Положенная на музыку Иосифом Ахроном (одним из создателей “Общества еврейской народной музыки” – Петербург, 1908-й г.), она стала одной из самых популярных в народе в начале 20-го века. К слову сказать, на эту же музыку написал несколько позднее слова Шолом-Алейхем. Получилась ещё одна “Колыбельная”, менее известная, чем та, что создана Номбергом. Шолом-алейхемовский вариант мне впервые посчастливилось услышать в июне 1987 года в исполнении Государственного академического хора Латвийской СССР, показавшего москвичам в Большом зале консерватории образцы настоящей еврейской вокально-хоровой культуры в обработке крупнейшего фольклориста Макса Гольдина. Солировала в том концерте Инесса Галант, обладательница редчайшего сопрано, сочетавшего качества колоратура, лирического и драматического начала. Сам концерт имел место впервые после всех страшных десятилетий удушения нашей культуры.

Но в моём детстве именно колыбельная на слова Номберга из репертуара ЕВОКАНСа оказалась чуть ли не первой песней, которая затем врезалась в память на всю жизнь. Вот только жаль, что до сих пор не удалось её ни разу показать.

Для большинства московских слушателей весь тот концерт в Большом зале явился шоком, ибо они были уверены, что еврейские песни нужно не петь, а напевать, без вокальной подготовки. А эти потрясающие акапельные обработки М. Гольдина никак не стыковались с тем, что шло из ресторанов и с растиражированных кассет: ни репертуарно, ни исполнительски. Правда, в том июне 1987 года ситуация на “идишской” сцене ещё не была столь катастрофична, как ныне. Это был момент, когда образованные [по-еврейски] артисты и певцы уже почти сошли со сцены, а на неё вышли новые люди разного профессионального уровня. И особенность момента заключалась в том, что последние ПОНИМАЛИ: в незнакомой для них культуре следует пользоваться консультациями первых.

С 1949-го до 1954-го года невозможно было услышать что-либо еврейское ни по радио, ни со сцены. Первые проблески пошли с лета 1954 года, когда с программой “Фрэйлэхс” (“Фрейлехс” – я опять даю звучание, которое не режет слух) стал гастролировать Эмиль Горовец, бывший актёр ГОСЕТа. И примерно в то же время мне удалось услышать пластинку с довоенной записью ЕВОКАНСа. Трудно передать впечатление, которое произвело это высокопрофессиональное пение, в частности, акапельная огранка нескольких песен, на всех, кто слушал в небольшой комнате поскрипывавший проигрыватель. И песни эти звучат в ушах до сих пор: “С’шыт а шнэй”, “Дирэ-гэлт”, “Гэй их мир шпацирн”, “Гэй их мир ин фабрикэ”, “Мэхутоним гэйен”, “Аф ди фэлдэр фун Джанкой”.

В 50-е годы жажда услышать что-то еврейское была очень велика в нашей среде. И даже, слушая тарелку-репродуктор, люди вдруг с надеждой на чудо замирали: им грезились родные звуки: азой, ви аф идиш. Но через такт они сокрушённо качали головами: нэйн, с’ыз ныт идиш. Оказывалось, что передают песню какого-либо “братского народа”. Какого угодно, но не еврейского: за какие-то “грехи” он был лишён права на “семейственность” в дружной семье советских народов. Несмотря на то, что врачи-евреи были уже оправданы и, как оказалось, как будто бы никого и не травили. Но их реабилитация прошла настолько тихо и невнятно, что обыватели-антисемиты ещё долго были уверены, что с этой реабилитацией что-то не так.

В отроческие годы я знавал одного бывшего певца из ЕВОКАНСа. Как-то вместе с моей матерью он воспроизвёл знаменитый бундовский гимн “Камфсгэзанг” – “Песню борьбы”. Это был, видимо, один из сильнейших номеров ЕВОКАНСа.

Вообще гимны еврейского рабочего движения занимали важное место в репертуаре тысяч еврейских хоров по обе стороны океана: профессиональных и самодеятельных. Конечно, в советское время нельзя было во всеуслышание или даже приглушённо заявить, что ЕВОКАНС поёт бундовский гимн. Но революционный – пожалуйста. Эта вещь произвела на меня сильнейшее впечатление. И когда через много лет, уже в Израиле, я занялся публикацией своих собственных песен, то решил, что к тому моих произведений нужно добавить том национальных шедевров (среди них – никому не известных или малоизвестных). Сочинённых другими композиторами или созданных в народе, в том числе, ряд знакомых мне заимствований, которые в наше время назвали бы ремейками. Это были адаптации европейских инструментальных или вокальных мелодий, на которые были написаны еврейские слова. Как авторские, так и народные.

В наше время, с моей точки зрения, жанр опасный, ибо если сочинители толком не знают языка и не чувствуют народную фактуру, получаются нелепости. Но в старые времена такой проблемы не было. А И. П. Шейнин, один из крупнейших советских хоровых дирижёров, признанных на всесоюзной арене, успешно владел и этим жанром, активно пользовался старыми “ремейками” и создавал новые: на мелодии Бетховена (“Экосез”), Шуберта, Моцарта. Кстати отмечу, что все три названных автора “оказались” юдофилами. Первый известен своей многолетней дружбой с Игнацы Мошелесом, пианистом и дирижёром, утвердившим в значительной степени статус 9-й Симфонии. Второй писал музыку для ханукат а байит еврейских реформистских синагог. А третий был всегда благодарен держателям еврейских художественных салонов в Вене, которые создали ему трамплин на большую сцену. Впрочем, и Бетховена тоже почитали в венских еврейских салонах.

Но вернёмся к евокансовскому “Камфсгэзанг”. Составляя, в Израиле том “чужих” еврейских песен, я решил внести в него, как уже было сказано, те, что малоизвестны, тем более, не запеты в ресторанах и “идишских” концертах 10 – 12 песен. К каждой песне я составлял соответствующий справочный материал: об авторах, исполнителях, об истории создания произведения и подстрочный перевод на русский язык. По поводу “Камфсгэзанг”, естественно, написал, что это вещь из репертуара ЕВОКАНСа. Но, занявшись текстом (литературным и музыкальным), быстро понял, что помню только слова 1-го куплета. А с музыкой дело обстояло так же: припев я совсем не помнил.

Что делать? Начал звонить по всем доступным телефонам: виднейшим фольклористам, деятелям довоенного еврейского рабочего движения. Несколько человек, заслышав по телефону звуки “Камфсгэзанг”, воодушевлялись, начиная подпевать. Но когда мы добирались до припева, тут же замолкали вместе со мной.

И снова тот же вопрос – что делать? Отправился я в музыкальный отдел Национальной библиотеки. Перерыв несколько десятков сборников и интереснейших коллекций, наткнулся на небольшое старое издание, где в оглавлении чёрным по белому значилось: “Камфсгэзанг”, на слова Мориса Винчевского. Автор слов – известнейший американский еврейский поэт. Я тут же кинулся на нужную страницу. Слова были искомыми. Но, взглянув на страничку с нотами, моментально испытал разочарование. В них не было той замечательной мелодии, страстность которой роднила её с симфониями и сонатами Бетховена, одновременно, сохраняя еврейский колорит.

Когда я обратился к покойному Михаэлю Бен Аврааму, знаменитому “идишскому” диктору «Кол Исраэль», он посоветовал мне связаться с журналистом из Гиватаима, известным деятелем... Бунда! В телефонном разговоре этот человек моментально отреагировал, сообщив, что знает, о чём идёт речь. Приезжаю к нему. Узнаю важную деталь: в довоенной Варшаве “Камфсгэзанг” был в репертуаре хора “Цукунфт”, связанного с молодёжным крылом Бунда. Об этом хоре я имел представление с тех пор, как заинтересовался историей Всепольского Еврейского хорового движения «hа-Замир», представляющего неповторимую страницу в истории нашей музыкальной культуры. Мы часто и справедливо восхищаемся певческой культурой народов северной Европы и Балтии. Так вот, оказывается, что у нас существовало нечто такое, чем вообще не может похвастаться никто. Это было целое движение, объединявшее сотни постоянно действующих хоров, профессиональных и самодеятельных. И его деятельность протекала постоянно, а не только от фестиваля к фестивалю или от праздника песни к празднику песни. Академические хоры были таковы, что в кастингах побеждали первоклассные польские коллективы. К тому же с социальной точки зрения они представляли всю палитру еврейского общественно-политического спектра: сионистов, бундовцев, коммунистов, Агудат Исраэль… Само собой, многие из них были просто синагогальными хорами.

Конечно, в наше время это кажется прекрасной сказкой. Если пройтись по интернетовской паутине, мы обнаружим десятки восторженных публикаций о блатных и скабрезных песенках, порой, со звуковыми приложениями, да ещё с прилагаемыми чудовищно искажёнными текстами (в транслитерации). К сожалению, именно это выдаётся за аутентичную культуру.

У народа украли не только великое достояние, но вместо него насаждается суррогат, хоть, как правило, и в хорошей современной аранжировке. Только хочется напомнить, что лишь имея представление о методике великих, можно выработать современный подход. А без знания элементарных основ классической культуры все попытки создавать свой стиль, “новые пути в идише”, порождают пошлость, навязываемую людям, которых лишили основ национальной культуры.

Встреча в Гиватаиме прошла интересно и полезно, но лишь частично. Как и в других подобных случаях, начинаем мы с хозяином квартиры петь. Добираемся даже до припева, и преодолеваем половину его – ещё несколько тактов! Кажется, дело идёт к концу. Но в середине припева он, как и его предшественники, останавливается.

Как быть дальше? И тут гостеприимный хозяин даёт мне совет: обратиться к проживающей в Нью-Йорке Хане Млотек, которая, как хорошо известно, издала несколько сборников еврейских песен.

Заочно мы были с ней знакомы. Я знал, что в одном из своих сборников она ссылалась на меня как на автора популярной в среде московских отказников песни, исполнявшейся в течение многих лет на праздник Пурим.

Звоню Хане. Она меня вспомнила. Излагаю проблему. Моментально реагирует:
– Да, я знаю эту песню.
– А Вы уверены, что это “мой” вариант?
– Напойте, пожалуйста.

После первых тактов она разочарованно прерывает меня (тоже разочарованного):
- К сожалению, у меня другая версия. (А та, что имела в виду она, буквально совпадала с тем, что я нашёл в сборнике, попавшемся мне в Национальной библиотеке – Д. Я.) Знаете, что я Вам скажу. Сейчас делу не поможешь. Я могу посоветовать: такой молодой человек, как Вы, может репродуцировать остаток припева. И издайте песню в таком виде, сообщив об этой особенности. Песенный шедевр заслуживает того, чтобы его издать. Ну а если Вы когда-либо обнаружите первоисточник, то опубликуете ещё раз.

Я послушал Хану и подготовил среди прочих песен к изданию и “Камфсгэзанг”.
Когда пришло к делу, т. е. появилась возможность издать свой сборник, оказалось, что финансирование было обеспечено только для тома моих песен. Так что все народные и ненародные, замечательные и малоизвестные песни, с ними и “Камфсгэзанг”, дожидаются своего часа.

Не погрешу против истины, если признаюсь, что в течение многих десятилетий испытывал тягостное чувство, оттого что традиции ЕВОКАНСа были выкорчеваны с корнем. Конечно, до определённого момента на еврейской сцене присутствовали великие Александрович, Шульман, Эпельбаум, Марина Гордон, Хромченко, Авром Ретиг (послевоенный солист Варшавской оперы), Нетания Доврат (уроженка Польши, солистка старой Израильской оперы), воплощавшие в сольном исполнительстве культуру ЕВОКАНСа. Но академическая манера акапельного пения у евреев, казалось, исчезла навсегда.

В 70-х – 80-х годах в Москве функционировала разветвлённая сеть еврейского культурного андеграунда. В его рамках я создал молодёжный вокальный ансамбль. Возможно, тоска по свету далёкой звезды, ЕВОКАНСу, навеяла мысль назвать этот новый ансамбль отказников, ассоциируя собственный культурный подход с традицией ЕВОКАНСа. И в результате на квартирах отказников стал выступать ЕВАНС (ЕВрейский АНСамбль). Скажу сразу, что здесь не было ни малейшего намёка на какую-то преемственность. Ибо мои певцы, часть из которых даже имела дирижёрско-хоровое образование, никак не могли претендовать на уровень ТЕХ певцов. Само собой разумеется, что и я в качестве руководителя позволял себе считаться лишь поклонником и почитателем ТОЙ манеры. Да и помимо прочего разве можно себе представить в наших отказных (в неотказных тоже) условиях тот каторжный труд, на который шли и хористы, и солисты, и их руководитель?

Но думаю, что название, которое я дал ансамблю, напоминало хоть что-то людям, побуждая их к размышлениям. Впрочем, ввиду потери многими евреями культурных кодов название вызывало иногда вопросы, стоявшие уже вне каких-либо, даже гипотетических, национальных рамок:
– Так что же это: Эванс,– с ударением на 1-м слоге,– причём здесь Греция? – Это были уже люди, начавшие изучать иврит и реагировавшие на часть звуков в слове. Тех, что вызывали ассоциацию с ивритским названием той страны.

В середине 90-х годов, уже в Израиле, судьба свела меня со знаменитым солистом Большого театра Соломоном Марковичем Хромченко. Не скрою, для меня было лестно, что он репетировал и исполнял мои вещи. Кстати Соломон Маркович явился первым исполнителем моей “Гэбиртиг-лид”. Более того, показав её бывшему главному кантору штата Атланта Ицхоку Гутфрайнту (участвовавшему в 1976 году в качестве хазана в инаугурации президента Картера), привёл к моему знакомству с Ицхоком. В результате этого знакомства он включил ряд моих вещей в свой репертуар. Репетировать с Соломоном Марковичем было необычайно интересно. Во-первых, он оказался уникальным певцом, сохранившим в своём солидном возрасте весь свой вокальный потенциал. Во-вторых, его манера работы над каждой фразой, да что там над фразой, над каждым словом и даже звуком, просто потрясали. Плюс невероятная контактность, умение выяснить каждую деталь. Каждую мысль в литературном и музыкальном тексте. Добавим, что он прекрасно владел идишем. И вот тут-то обнаружилась интереснейшая деталь, о которой никто ранее не знал в начале 90-х годов.

Мы не только репетировали у него на квартире, не только обсуждали по телефону особенности исполнительства, но и много беседовали. Каюсь, виноват перед самим собой, что о многом не успел его спросить. Но всё же среди прочего он поведал, что в детстве был мэшойрэром в синагоге. А, главное, до 1932 года, когда переехал в Москву, являлся солистом ЕВОКАНСа!

Расставшись с хором в 1932 году, будучи в Москве, он выступил с важной инициативой в 1936 году, во время гастролей еврейского хора в столице СССР. С. М. Хромченко сумел организовать выступление ЕВОКАНСа в Большом театре. Попасть на него сумела только музыкальная элита столицы. Приём был восторженным. И в то время это было естественно: ЕВОКАНС был настолько популярен, что его приглашали озвучивать советские фильмы. Как и московский ГОСЕТ, он был гордостью советской культуры. В 30-е годы в газете “Дэр Эмэс” сообщалось о специальном заседании СНК, посвящённом работе ЕВОКАНСа. На заседании обсуждались не только вопросы финансовой поддержки, но даже была поставлена задача привлечения крупнейших композиторов для обработок хоровых произведений, призванных пополнить национальный репертуар хора. Уже сам этот факт говорит о роли еврейского коллектива в масштабах огромной страны.

Но это было тогда… Что произошло с хором в 1939 году, мы знаем. Мы знаем и о том, что Иегошуа Павлович погиб после войны в Германии, где по приглашению маршала Жукова руководил ансамблем песни и пляски ГСВГ, при невыясненных обстоятельствах. Нам хорошо известно, как расправлялись с нашей культурой, начиная с 1938 года, вплоть до смерти Сталина, и как её заблокировали после преодоления “культа личности”.

Когда я в начале 1988 года оказался в Израиле, публикаций о ЕВОКАНСе не было. И мои первые статьи на эту тему в “Еврейском камертоне” помогли установить контакты с членами семей евокансовцев, например, с Яной Нугер, которая выслала мне кассету с несколькими записями хора. Среди них оказалась “А гут моргн, Фэйгэ-Сосе!”. О таком варианте песенки-пародии я дотоле не знал.

Мне в своё время удалось установить происхождение (частичное, касательно только слов) этой вещи, о чём я неоднократно сообщал. Когда-то в 30-е годы Иехезкл Добрушин, драматург ГОСЕТа, педагог, фольклорист, еврейский литературный критик, журналист, общественный деятель, начал одну из своих лекций перед студентами еврейского отделения 2-го московского университета с пародии – в форме диалога парочки молодых людей, возжелавших стать “культурнэ” и говорящих уже на смеси русского и еврейского языка. Во всём этом чувствовалась, конечно, немалая досада автора. Пародия пошла по рукам, кто-то положил её на музыку.

О самом этом факте поведала мне бывшая студентка, присутствовавшая на той лекции, в будущем поэтесса Рохл Боймвол. А одним из первых “А гут моргн…” запел сам Зиновий Шульман.

Так вот, “А гут моргн…” в записи, присланной Яной Нугер, звучала в акапельном многоголосом варианте! И, как я уже дал понять, для меня это явилось полной неожиданностью. Самое вещь я знал с детства от матери, которая до войны успела позаимствовать её у знаменитого Зиновия Шульмана. Песенка-шарж, которую вроде бы трудно представить себе в исполнении академического хора. Но, высказав такое предположение, вспоминаешь, что мы почти отвыкли уже видеть грамотных еврейских исполнителей, понимающих, что делают. И что академическому хору под силу спеть любой репертуар…

В последние десятилетия я слышал несколько уже очень искажённых интерпретаций этой песни. Прежде всего, это касалось самой идеи пародии, которую исполнители, не зная языка или по другой причине, просто не поняли: в результате получались чуть ли не очень серьёзные объяснения в любви “двух одиноких сердец”. Впрочем, в наше время такие вещи на еврейской сцене случаются часто: трагическое звучит залихватски и, наоборот, опереточные песенки превращают в гимны, наполненные патетикой, провоцирующей вставание всего зрительного зала.

Заинтересовавшись историей еврейской культурной жизни в довоенном Ленинграде, я узнал любопытную вещь: оказывается, и там тоже был свой, правда, самодеятельный, ЕВОКАНС.

В наши дни появляется немало хороших статей о еврейской музыке, о многих довоенных еврейских композиторах, начиная с основателей Общества еврейской народной музыки в Петербурге-Петрограде. Было бы отрадно, если бы идеи, представленные в этих работах, хоть как-то практически отразились на еврейской (идиш) сцене: как с профессиональной точки зрения, так и с точки зрения национального репертуара. Что пока почти не наблюдается.

Часто можно услышать, что невозможно восстановить довоенный уровень культуры на языке идиш. Это резонно, если мы говорим о литературе, театре, критике. Но когда речь идёт о вокально-хоровой культуре, то здесь, как мне кажется, имеются огромные резервы: например, только в Израиле есть сотни вокалистов, вынужденных трудиться на самых разных работах, далёких от музыки, и нередко проходить переквалификацию. Они бы могли вернуть на еврейскую сцену то, что было предметом нашей гордости. Для этого нужны лишь специалисты, сохранившие представления об аутентичной культуре, в небольшом числе они пока ещё активны и могли бы консультировать прекрасных хормейстеров и солистов. Нужны также ограниченные ассигнования. Они не пошли бы ни в какое сравнение с огромными средствами, затрачиваемыми на некоторые громкие программы и проекты (этим термином стали пользоваться в последние годы), в которых нет и намёка на народность. Или средствами, затрачиваемыми на фестивали с тем же неизменным набором кабацких песенок, внедряемых в сознание людей в качестве песен местечка или народных. Впрочем, они уже не кажутся самыми одиозными в рассматриваемом случае. В последнее время, поскольку их ассортимент давно уже иссяк и многие поняли, что это плохой тон - без конца петь во всех случаях жизни, даже по любым праздникам, всё те же 10 – 12 образцов (не имеющих ни малейшего отношения к этим праздникам), пошли одесские блатные песни, тоже якобы еврейские. Среди них и скабрезные. И самое ужасное - то, что они пропагандируются в качестве крупных достижений еврейской музыки.

Между прочим, в Израиле десятки лет существуют ивритские хоры, демонстрирующие завидную вокальную культуру. К руководству некоторыми из них в последние годы пришли хормейстеры, приехавшие из СССР/CНГ. Радуют и десятки репатриантских хоров. Их замечательные руководители – это прекрасные специалисты, работающие, увы, буквально за гроши. Хочется в очередной раз выразить им благодарность со страниц “МЗ” за их благородный труд: от Беэр-Шевы и Ашкелона до Мигдаль ха-Эмека. Конечно, в работе части из этих хоров есть проблемы, связанные с “идишским” репертуаром. Но в целом, боюсь, многим исполнителям во всём мире, претендующим на профессионализм в этом жанре, есть чему поучиться у наших дирижёров, в частности, из алии последних десятилетий.

Как известно, ЕВОКАНС был создан в 1929 году. К сожалению, 80-летие этого события в прошлом году осталось незамеченным. Что уже само по себе говорит о плачевном состоянии нашей культуры. Одной из её недосягаемых вершин является детище Иегошуа Шейнина ЕВОКАНС. Остаётся мечтать, что хоть в какой-то степени традиция этого неповторимого хора вернётся на еврейскую сцену.
Количество обращений к статье - 3580
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com