МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=10396
Распечатать

Золотое перо драматурга и поэта

Михаил Копелиович, Маале-Адумим

К 100-летию со дня рождения Александра Володина (Лифшица)


Давид Самойлов, после прочтения, а может, после просмотра спектаклей по первым четырём пьесам Володина: «Фабричная девчонка», «Пять вечеров», «Старшая сестра» и «Назначение», – сказал М.Львовскому: «Понимаешь, неважно, что в пьесах Володина нет выдающихся исторических личностей. В его драмах о простых людях, наших соседях, всегда – ПОЭЗИЯ» (предисловие М.Львовского к книге стихов Володина «Неуравновешенный век». – «Петербургский писатель», 1999). Блестящая формулировка, имеющая в виду драматургию великого, как можно уже сейчас, спустя семнадцать лет после его смерти (10 февраля 1919 - 16 декабря 2001), титуловать автора многих замечательных пьес и киносценариев. В двухтомнике, изданном в Петербурге в 1995 году, Володин все свои пьесы, которые в него включил, переделал в сценарии, или, как указано в аннотации к этому изданию, «повести для театра и кино». Они насквозь лиричны, эти «повести», и если бы автор захотел, мог бы определить их как поэмы, подобно гоголевским «Мёртвым душам» и прозе Вен.Ерофеева «Москва-Петушки». Многие известные кинорежиссёры поставили по ним превосходные фильмы, а по одному из своих сценариев – «Происшествие, которого никто не заметил» – автор сам снял прелестную ленту.

Александр Володин, з’л

Но существовал и Володин-поэт в точном смысле этого понятия. Он, правда, в силу присущей ему скромности и вечной неуверенности в доброкачественности своих творений, называл принадлежащие ему поэтические тексты «полустихами». И более того, надпись на сборнике «Неуравновешенный век», который он подарил мне в марте 1999-го (мы были знакомы с Александром Моисеевичем, а в указанный срок я впервые после переезда в Израиль побывал в бывшем Ленинграде), помимо обращения, содержит всего одну фразу: «Простите, как умею, так и пишу». Однако на самом деле в сборнике – настоящие и по большому счёту отменные стихи. Приведу несколько примеров.

* * *

Отпустите меня, отпустите,
рвы, овраги, глухая вода,
ссоры, склоки, суды, мордобитья –
отпустите меня навсегда.

Акробатки на слабом канате,
речки, заводи, их берега,
на декорационном закате
нитевидные облака,
мини-шубки, и юбки, и платья,
не пускайте меня, не пускайте,
на земле подержите пока!


В Таллине – 50-й год


Порабощённая страна.
Я не сановный, не чиновный,
но перед ней уже виновный,
хоть это не моя вина.

Наносят мелкие обиды.
Что делать, им сто крат больней.
Терплю, не подавая вида,
за грех империи моей.

* * *

Всё ещё, хотя и реже
снятся сны, где минный скрежет
и разрывов гарь и пыль.
Это – было, я там был.

Но откуда – про глухие
стены, где допрос и страх,
сапогом по морде, в пах?..
Я там не был! Но другие…

* * *

Михаилу Козакову

Виновных я клеймил, ликуя.
Теперь иная полоса…
Себя виню, себя кляну я.
Одна вина сменить другую
спешит, дав третьей полчаса.


* * *

Страна моя давно больна.
Отдельно от неё болею.
В жару раскинулась она,
и я год от году больнее.

Грехи меня умело жалят.
Давно с собою не в ладу,
взгляну на телевизор – жалость.
Россия мечется в бреду.


Я выбрал самые короткие стихотворения, хотя в книге имеются и более распространённые. И выбрал стихи, написанные в традиционной манере – силлабо-тонической, с рифмами. Но есть у Володина и другие: белые и даже верлибры, вполне, кстати, профессиональные, а не «полу».

Интонации приведённых стихотворений, их «сюжеты» «ручаются» не только за подлинность и оригинальность поэтического дара автора, но и за его человеческое благородство. Володин – фронтовик, был серьёзно ранен (думал, что смертельно) и научился пить спиртное, сперва «законные сто грамм»; с течением времени норма увеличивалась, что, по-видимому, было вызвано крупными неприятностями при постановках его пьес. Неприятности носили такой характер: по свидетельству самого Володина в ранней книге «Для театра и кино» (Москва, «Искусство», 1967; автобиографические «Оптимистические записки»), «"Фабричную девчонку" ругали за очернительство, критиканство и искажение действительности. <…> Ещё до того как я закончил "Пять вечеров", возникла формула, что это – злобный лай из подворотни. Однако там не оказалось лая. <…> Тогда формулу изменили: "Да это же маленькие неустроенные люди, пессимизм, мелкотемье". Так и повелось: всё, что я делаю, – мелкотемье и пессимизм. По отношению к «Старшей сестре» обвинение пришлось опять перестраивать. В одной газете написали даже, что здесь я выступаю против таланта».

В конечном счёте Володин разочаровался в театре, чем и был вызван его переход на киносценарии. И ещё: хотя к тому времени, когда написаны «Оптимистические записки», драматург уже перешёл на работу в кино, всё же в этих записках есть глава «Благодарность театру», но спустя почти три десятилетия он воскликнул: «Ненавижу театр!» и зафиксировал это (от руки) на титульном листе первой книги упомянутого выше двухтомника.

* * *

А теперь мои личные впечатления от Володина как человека. В первый раз, задолго до нашего знакомства, я увидел Александра Моисеевича в ленинградском «Доме книги», когда сам находился в том же магазине. В большой зал вошли двое: очень известный красавец-артист – собственно говоря, не вошёл, а влетел, посмотрел на прилавок и начал громко звать своего пока ещё менее известного спутника: «Саша! Тут есть чем поживиться!», а «Саша», тихий, как будто стесняющийся чего-то, шёл неторопливо и в ответ не проронил ни звука. Не знаю как кто, а я Володина узнал: по портрету в книге «Для театра и кино».

Наше знакомство произошло в 1986 году. Александр Моисеевич сразу меня очаровал и своим знанием самиздата, и радостью от личного знакомства с Б.А.Чичибабиным, с которым мы нагрянули к нему в гости (предварительно, разумеется, созвонившись), и своей необычайной естественностью и откровенностью. Тогда по рукам ходила машинописная переписка Н.Эйдельмана и В.Астафьева, и Володин тут же показал её нам, а затем, по моей просьбе, дал её мне на несколько дней для перепечатки. Сам он был не то что однозначно на стороне историка, но безусловно осуждал истеричную манеру прозаика и его нескрываемый антисемитизм. Потом мы ещё раза два встречались. О моей последней встрече с Александром Моисеевичем сказано выше. Но до того у нас была тёплая переписка, начатая натурально по моей инициативе, по маршруту Израиль – Петербург и обратно.

Я написал о Володине большую аналитическую статью, которую привёз ему для ознакомления. Через некоторое время получил весьма содержательный отклик, содержавший не только «дежурные» благодарности, но и критику, которую я учёл впоследствии. А после смерти Александра Моисеевича написал некролог, который был напечатан в «Еврейском камертоне» – приложении к газете «Новости недели» за 10.01.2002, под заголовком «Брат неудачников» (аттестация Чичибабина).

В стихотворении Окуджавы, посвящённом Володину (ещё при его жизни), сказано:

Что-то знает Шура Лифшиц,
понапрасну слёз не льёт.
В петербургский смог зарывшись,
зёрна истины клюёт.


Созданное золотым пером великого драматурга, те зёрна истины, которые оно склевало, и они проросли и дали обильную жатву, – это всё останется. На наших книжных полках. И, что важнее, в наших душах, неотъемлемой частью которых сделалось всё написанное этим человеком.

Январь 2019


| 15.02.2019 14:22