МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=10397
Распечатать

Фалик Сизарь,
или История моей голубятни

Борис Сандлер, Нью-Йорк

Новый рассказ еврейского писателя


Когда люди увлекаются чем-то, не имеющим отношения к профессии и заработку, и отдаются этому занятию душой и телом, это называется "хобби". В нашем же городке подобное чудачество в обостренной форме называлось «мешугас» - сумасшествием, а его увлеченные жертвы - «мешугоим».

Почетное место среди городских «мешугоим» занимал голубятник Фалик по прозвищу «Сизарь».

Ночью Фалик работал сторожем "на маслобойке", а днем его невозможно было вытащить из голубятни. Разве что кошке, крутящейся возле его голубей. В считанные секунды и в Фалике, и в кошке вскипала кровь, и охотничий инстинкт застилал обоим глаза.

Кошка не сводила глаз с голубя, Фалик – с кошки. В руках у него уже была кочерга, которая, как ружье у охотника, всегда была наготове в углу голубятни. Кошка, с ушами, стоящими торчком, уже прижавшаяся к земле и впившаяся когтями в почву, застывала в оцепенении, и только кончик напряженного хвоста подрагивал в воздухе, но не от страха - упаси боже! - тo бился разбуженный инстинкт дикого зверя.

А Фалик лишь крепче сжимал кочергу.

Ай, скольких хозяек не дождались дома своих кошек! Фалик не жалел ни кошек, ни их хозяек.

Те человеческие чувства, что в нем еще теплились, он делил между мамой и своими голубями. В его «времянке» - небольшой халупе, наполовину вросшей в землю и покрытой камышом, - было достаточно местa для него и его мамы, но не для еще одной женщины. Фалик, мальчишкой переживший с мамой войну и гетто, был закоренелым холостяком.

Едва оправившись от пережитого, после войны он пошел учиться профессии в местное ПТУ. И как бы тяжело ни было, казалось, что жизнь потихоньку налаживается. Фалик уже тогда начал подрабатывать ночным сторожем в магазине. На самом деле, на работе числилась его мама. Но она, бедняжка, все еще никак не могла прийти в себя после лет, проведенных в гетто, ужасы которого, как злые черные тени, продолжали преследовать ее. Поэтому Фалик часто подменял ее. А oднажды выяснилось, что магазин таинственным образом обокрали - дверь никто не вскрывал, a товара не хватало. Директор магазина привел Фалика к себе в кабинет, запер дверь и начал такой разговор:
- Смотри сюда, мальчик. Я закрывал глаза на то, что ты работаешь по ночам вместо твоей матери, хотя это строжайше запрещено, потому что тебе еще нет шестнадцати. И если теперь, после того, что случилось, правда выплывет наружу, у нас у всех будут большие неприятности. Будь же человеком… Сделай для меня доброе дело, скажи следователю, что это ты время от времени запускал руку в товар. Понимаешь меня? Ты же еще несовершеннолетний. Отделаешься испугом… Иначе затаскают твою маму до полусмерти. Ведь официально это ее работа…

Как Фалик ни выкручивался, как ни сопротивлялся клевете, директор его так крепко взял в оборот, так напугал, что парню пришлось сдаться. К тому же, директор его предупредил, что со следователем уже договорились, и пообещал, что маму тоже на произвол судьбы не бросят, что он, директор, позаботится о них обоих…

Фалик подписал все, что ему велели, и как несовершеннолетний был осужден на два года исправительной колонии. Двух лет колонии после трех лет детства, проведенных в гетто, оказалось более чем достаточно, чтобы отравить мозг подростка ненавистью ко всему миру, и к людям - в особенности. Сразу после освобождения из колонии ему и пришла в голову сумасбродная затея с голубями. Только запершись в голубятне, Фалик чувствовал себя свободным и надежно отгороженным от мира и от людей.

Мальчишки из нашей магалы, где почти все жители были евреями, и лишь одна семья принадлежала к цыганскому роду-племени, собиралась во дворике, где жили Фалик и его мама, и стояла его голубятня, и пропадали там целыми днями. Голубятню Фалик соорудил сам, своими собственными руками и по своему собственному плану. Она представляла собой часть времянки, точнее, это было продолжение камышового чердака – большая клетка с собственным чердачком, стоявшая на двух тесанных столбах. Попасть в голубятню можно было либо через дом, либо по лестнице, которую Фалик на ночь убирал и прятал на чердаке.

Сила Фаликовой любви к голубям была так велика, что он своей любовью заразил почти всех мальчишек нашей магалы. К нему приходили за советом, как купить, и стоит ли покупать за такую-то и такую-то цену. Иногда Фалик сам продавал нескольких голубей, или менял один вид на другой. Он был знатоком всех голубиных болезней и нередко сам ходил к кому-нибудь на голубятню, чтобы осмотреть «пациента» и поставить диагноз. Или подсказать, как подобрать пару, или проследить за вылупившимися птенцами. В городе он знал каждого, кто держал голубей, и все голубятники знали Фалика Сизаря.

Самая большая радость наступала, когда Фалик выпускал своих голубей из клетки. Делал он это с залихватским свистом, стоя на крыше своей времянки с длинной тонкой жердью, к концу которой, как знамя, была привязана старая вылинявшая рубашка. Но особенного рода азарт овладевал им, когда он делал это с целью одурачить и заманить в свою клетку чужака, «заблудшую душу», как говорил Фалик. Он здорово набил руку на такого рода охоте. Это было настоящим представлением.

Завидев в небе «заблудшую душу», Фалик выгонял из клетки нескольких голубей из самых авторитетных голубиных посланцев, чтобы те, взвившись в «наше небо», увлекли «чужого кавалера» или «даму» за собой, в свою голубятню. Фалика чутье никогда не подводило. Его зоркий глаз, устремленный ввысь, точно угадывал, был ли гость «он» или «она». Если это была «она», выпускались несколько голубков, а если чужак был «он» - несколько симпатичных голубок. Как только «заблудшая душа» опускалась на крышу голубятни и осторожно, бочком пробиралась вслед за гостеприимными посланникамив голубятню, Фалик мгновенно захлопывал дверцу.

Среди голубятников такой захват чужака не считался за воровство. Скорее уж, это можно было истолковать как взятие в плен. Так оно и было. И когда день или два спустя являлся хозяин пойманного голубя, начинались настоящие переговоры. Фалик выкупа не брал. Лучше уж «баш на баш!» - равный обмен. Это мог быть обмен одного голубя на голубя другого вида или даже на двух голубей. Обмен Фалика был честным, потому что он знал, что ведь и его голубь мог попасться к кому-нибудь «в плен».

Голубятник, худ. В. Перов, 1874 (из собрания Третьяковской галереи)

Летом, в хорошие дни Фалик любил вскарабкаться на верхнюю ступеньку лестницы, приставленной к голубятне, вытащить из-за пазухи свою любимую голубку, которую он называл «невеста», и потолковать с ней по душам. Это скорее выглядело как речь на демонстрации, особенно учитывая, что под ними, прямо на земле, сидела ватага его преданных «хасидов», мальчишек из нашего квартала.

- Вот ты, белая чистая душа, моя «невеста». Голубь мира, а? Это тебя рисуют на больших плакатах с цветущей веткой в клювике, тебя таскают с собой по парадам, рядом с портретами наших вождей… Голубка - невинная душа, а? А ведь голубь – нечистое создание! Где голубь сидит, там и какает. Все общественные места в больших городах испачканы голубями. Все памятники великих вождей обкаканы голубями! Они не имеют уважения даже к нашему великому Владимиру Ильичу Ленину. Не нужно далеко ходить - взгляните на памятник Ленину у нас на центральной площади, куда идут на всех парадах – его большая блестящая мраморная плешь вся в голубином помете!..

Снизу до оратора доносилось дружное ржание молодых жеребцов. Фалик воодушевлялся. Он вставал на ноги, вытягивал правую руку, как будто сам становился вождем, указывающим своему народу единственно верный путь к светлому будущему – к коммунизму.

Глупый смех внизу тут же прерывался. Фалик на мгновение застывал в восторженной тишине, внезапно подкидывал свою «невесту» и неистовым свистом гнал ее в залитое свежей синевой небо. Компания, встрепенувшись, тоже начинала свистеть. Теперь наставало время для белой голубки, чье племя до самого колена голубя Ноя всего минуту назад Фалик так ужасно поносил. Pассекая острыми крылышками все семь небес, «Невеста» взмывала вверх, в самую высь, как будто хотела увидеть Всевышнего, на мгновение зависала там, в вышине, цепенея в экстазе. Затем, окрыленная и обессиленная одновременно, «Невеста» падала вниз, выделывая в воздухе настоящие акробатические трюки. Публика подбадривала ее нарастающим свистом.

Фалик сиял, его неистовая радость выливалась в душераздирающий крик:
- Так, так, задай им жару! Сри на них всех!..

Моя узкая тропинка к Фаликовой голубятне началась с мечты завести свою голубятню со своими собственными голубями. Мне тогда было лет девять-десять, но я уже знал, что без урчания голубей на чердаке нашего дома я дальше жить не могу.

- Голуби?.. – мама равнодушно пожала плечами, - не самая лучшая твоя затея. К тому же, они будут мешать тебе учиться. Ты и так хромаешь по математике.

Папа в принципе был не против, но тоже не поддержал моего плана.

- Когда я был таким как ты, - начал он издалека, - я тоже хотел иметь голубей. Но война помешала моим планам… Мне надо посоветоваться с мамой…

Дедушка мою мечту истолковал на свой манер:
- Голубь – кошерная птица. Вполне кошерная! Кошер ве-йошер! [1] Говорят же, что голубь Ною хорошую весть в клюве принес – масличный листок. Как там: «Лучше горький лист божьей милости, чем сладкая еда от человеческого стола. Кошер ве-йошер».

Я уже был готов подпрыгнуть от радости – ведь дедушка не сказал «нет», но тут же услышал его тихий вздох, который мог означать только одно, что последнее слово – за бабушкой.

Бабушка же твердила свое:
- Только голубей мне не хватало! Для него это игрушки, а я за ними убирай! Мало мне собаки во дворе, нужно еще голубей на чердаке развести! – и уже как окончательный вердикт бабушка изрекла: - Кто держит голубей? Бездельники, лодыри, голубятники!

Я понял, что моя мечта развеяна как дым. Мой лучший друг Арончик меня утешал:
- Не падай духом! Когда предки увидят живого голубя у тебя в руках, они не смогут устоять!
- А где я возьму живого голубя? Купить – у меня нет денег, а как иначе?

У Арончика был план на любой случай. Его голова была набита идеями, как арбуз косточками. Вот и на этот раз он знал, как добыть голубей:
- На мельничном дворе на Кишиневской улице полным-полно голубей и воробьев. Я недавно там был с папой и своими глазами видел. Они токуют там целыми днями…
- И что с того? – я все еще не понимал план моего друга.
- Выходит, что лучшего места ловить голубей, просто нет!
- Как же мы их поймаем, соли им на хвост насыпем? – вспомнил я поговорку бабушки.

Арончику, очевидно, это не пришло в голову, и он решил, что я просто над ним смеюсь.

- На язык себе соли насыпь, - вернул он мне поговорку, снабдив ее шпилькой.

С минуту он молчал, что-то обдумывая, винтики так и крутились у него в голове. Наконец, слуховое окошко его плана немного приоткрылось:
- У тебя есть леска от удочки?

Его вопрос озадачил меня совершенно. Неужели Арончик хотел поймать голубя, как ловят рыбу?! Мое замешательство, очевидно, отразилось на моей физиономии, поэтому он тут же пояснил:
- Мы сделаем из лески петлю, положим ее на землю посреди двора, а сами спрячемся неподалеку. Я буду держать леску. Как только несколько голубей зайдут в кольцо, я тут же потяну за веревочку и…

Я уже слышал не один «гениальный» план из уст моего друга, но тут он меня действительно поразил. Мое мальчишеское изумление вперемешку с завистью выплеснулось словами:
- Вот так план! Лопнуть можно! – и уже как наивысшую среди мальчишек похвалу я изрек: - Такое мог придумать только Чингачгук!

Мы договорились привести свой план в действие на следующий же день, сразу после школы. Достать леску было не сложно. Папа Арончика был заядлым рыбаком, так что в ящике с приспособлениями для рыбалки Арончик быстренько нашел моток лески и отрезал от нее порядочный кусок.

- Папа даже не заметит, – сказал он, как бы отвечая на мой вопрос, - для него это мелочь!

На мельничном дворе голубей было предостаточно. Перемешавшись с наглыми воробьями, птички беззаботно «паслись». Они, конечно же, не знали, что два опытных юных охотника из магалы явились, чтобы нарушить их ежедневное размеренное существование. Однако некоторые из них почуяли опасность, точнее сказать, страх быть пойманными словно крался у них под ногами. Мой дедушка, если бы он увидел нас в эту минуту ползающими на четвереньках посреди грязного мельничного двора, наверняка вздохнул бы: «Это никуда не годится, что еврейские дети себя так ведут… Что ни говори, голуби живые существа…». Впрочем, если бы он меньше вздыхал, а вместо этого объяснил бы бабушке, что моя мечта ему тоже понравилась… Но, было уже слишком поздно. Как сказал бы бравый Чингачгук, мы уже вышли на тропу войны.

Мы спрятались за ржавой железной бочкой, шагах в четырех-пяти от того места, где Арончик ловко пристроил петлю и стали ждать. Арончик крепко держал намотанную на указательный палец леску, прижимая ее большим пальцем. Если бы наши взгляды были стрелами, парочка сизарей, крутившихся вокруг нашей петли и беззаботно клевавших зерна, уже упали бы замертво проколотые и окровавленные.

- Тяни! - едва вытолкнул я из себя слова сквозь сжатые зубы.
- Рано, - услышал я тихий, но твердый голос друга, - сиди спокойно.

Мои нервы в эту секунду напряглись и, как петля, стянули мою шею так, что глаза вылезли у меня из орбит… И в эту удушливую секунду Арончик рванул леску с такой силой, что его подбросило, и он упал на бочку. Бочка сдвинулaсь с места и понеслась по двору, разгоняя птиц. Голуби срывались с места, хлопая крыльями, словно аплодировали нам: «Браво!! Браво!!». Это выглядело как злая насмешка над нашим провалившимся планом.

Удача мне, однако, подыграла. Был теплый весенний денек. Я возвращался из школы, и, представьте себе, на краю дороги, в пыли, сидит коричнево-мраморный голубь. Я остановился как вкопанный, как будто наткнулся лбом на стеклянную стену, установленную самой судьбой, чтобы я не мешал птичке купаться и чистить перышки, а может быть, она пыталась уберечь меня от моей страсти.

Но моя мечта заселить наш чердак голубями, была такой сильной, что возникшая было невидимая преграда треснула, и я сделал первый шаг к своему голубю. Почувствовав мое дыхание, птица еще глубже зарылась в пыль. Стараясь не дышать, я сделал еще два шажка в ее сторону. Голубь больше не полагался на пыль. Он приподнялся, помогая себе крыльями, и упал на бок. Короткого мгновения было достаточно, чтобы я успел разглядеть, что голубь, бедняжка, стоит только на одной лапке, вторая у него была обрублена.

Мое крылатое счастье, повстречавшееся мне на пути, было ранено. Видимо, такое вот счастье с зазубриной я заслужил.

Но все же я был счастлив. Я уже представлял, как буду холить и лелеять моего голубя. С него начнется моя собственная голубятня. И что с того, что он калека? Наш сосед тоже хромой - у него с войны остался осколок в ноге, что не помешало ему иметь жену и двоих детей. Бабушка каждый раз вздыхала, когда он проходил мимо нашего дома: «Cмотреть жалко!». Да, бабушка… Сначала она, конечно, не обрадуется. Но, как утверждает дедушка, у нее доброе сердце, она уступит… Кошер-ве-йошер! Так было и с собакой, когда я привел ее с улицы. Собачники ее чуть не сцапали… Может, она и голубя пожалеет. Может, это даже благословенная вещь - раненый голубь?!

Бабушка, как обычно, возилась у плиты, готовя ужин. Увидя меня с голубем, она всплеснула руками и крикнула дедушке:
- Нухим, он опять какую-то заразу приволок!

Дедушка, высунув голову из-за двери, выказал свои познания в мире животных:
- Что ты так кричишь?! Это же всего лишь птичка, голубь!
- Я не знаю, как это называется, но я знаю, что это зараза на мою голову!

И бабушка принялась махать руками, приказывая: «убирайся из кухни». Оставалось пустить в ход мой возвышенный и последний аргумент, чтобы смягчить бабушкино сердце. Со слезами в голосе я выдавил из себя:
- Это не просто голубь… Он раненный… Как наш сосед…

Бабушка секунду молчала, все еще держа руки в воздухе. Но, видимо, мои слова, особенно про соседа, на нее подействовали. Ее руки опустились на фартук, и бабушка поглядела на голубя, который, бедняжка, втянул голову в тельце и спрятал клюв под крыло.

- Что же ты будешь с ним делать?

Бабушкины слова были хорошим знаком, но ответа на ее вопрос у меня не было. Только теперь я понял, что совсем не представляю, что делать дальше. Я что-то начал бормотать про чердак, голубятню…

- Чердак-лапсердак, - перебила бабушка, - туда же тут же кошка наведается. Ой, не знаю! За что все это на мою голову…

Бабушка велела принести из кладовки старую деревянную кадку, в которой она когда-то замешивала тесто, чтобы печь хлеб. С тех пор как большую печь сломали и поставили новую плиту, кадка пылилась в кладовке. Выбрасывать ее, однако, бабушка не торопилась: «еще пригодится!».

- Пока что пусть побудет в кадке, поставь там в углу… Но твоему папе я в любом случае все о тебе расскажу.

Счастливый, я выбежал из дома и бросился прямо к Арончику. Уж он придумает новый план, что делать с моим голубем дальше. Арончик выслушал мою историю, но сказал вовсе не то, что я ожидал услышать:
- Голуби на дороге просто так не валяются, - произнес он так спокойно и холодно, что радость моя тут же померкла. - Видно, это почтовый голубь, который был послан оттуда… - и он повел глазами вверх так, что они почти коснулись бровей.
- От Бога?! – заговорил я словами моего деда.
- Из космоса! – уверенно отрезал Арончик.

Он загорелся этой неожиданной мыслью и пустился фантазировать, вплетая сведения, вычитанные из книг, и развивая свой план:
- С нами хотят установить контакт, и почтовый голубь был отправлен, чтобы передать нам послание, только на курьера кто-то напал…
- И вырвал письмо, прицепленное к правой лапке! – довел я размышления моего приятеля до логического конца.

Арончик на мгновение задумался и решительно сказал:
- Нужно идти к Фалику. Он про голубей знает все.

Конечно, про Фалика Сизаря я слышал. Его голуби, игравшие в голубых небесах, распаляли мою страстную мечту завести голубей у нас на чердаке. Но я никогда не бывал в его дворе с голубятней. Он жил со своей мамой возле пустыря на другом конце магалы, куда мне ходить было строго-настрого запрещено. Арончика это не остановило. Захваченный своим «тайным планом», о котором он мне велел никому ни слова, ни звука не говорить, он отправился в сторону пустыря, чтобы встретиться с Фаликом.

Вечер прошел спокойно. Родители вернулись с работы поздно, и очень уставшими. Мне повезло, что был конец месяца. В конце месяца всегда начинался «пожар», «горел план», и нужно было его «спасать и тушить». Понятное дело, что бабушка папе ничего обо мне не сказала ни в тот вечер, ни потом. Oнa вообще всегда только пугала меня, что все расскажет папе, а на самом деле никогда этого не делала. Наоборот, иногда, бабушка вступалась за меня, когда папа хотел меня наказать: «В чем бедный ребенок виноват?!». Папа пытался ей возражать: «Я сам разберусь!», но его воспитательный порыв быстро остывал, и он отступал, хватал пачку папирос и выходил на улицу покурить.

Когда на другой день я пришел в школу, мой приятель уже поджидал меня. Его слова меня не обрадовали. Оказалось, что несколько дней назад у Фалика умерла мама. От преданных хасидов-голубятников, которые, как всегда, крутились во дворе, Арончик узнал, что Фалик заперся в своей халупе со своей любимой голубкой-«невестой» и пьет.

- Я слышал его пьяное пение: «Летите, голуби, летите»… Ребята сказали, что это продолжается уже несколько дней, и никто не знает, когда он придет в себя.
- Что же делать? - я почти чувствовал на себе взгляд бабушки, а ее утренние слова еще звучали в ушах: «Я птицу в кухне долго держать не буду!»

Арончик засопел своим вечно заложенным носом и сказал:

- Нам нужно продержаться несколько дней. Это наш долг!

Конечно, ему легко было говорить – «продержаться!». Но не мог же я бабушке правду рассказать, что голубь – не просто голубь, а прилетел сюда, чтобы рассказать о космосе и о связях с другими планетами…

На третий день, вернувшись из школы, я сразу побежал в уголок, где еще утром стояла кадка с моим голубем.

Бабушки в кухне не было. Ее отсутствие как раз в тот момент, когда я обнаружил пропажу голубя и кадки, вселило в меня страх, что здесь произошло что-то странное и ужасное. Возможно даже, голубя забрали обратно в космос те существа, которые послали его на землю… С минуту в моих глазах мелькала эта фантастическая картина, но тут мой взгляд наткнулся на черную эмалированную кастрюльку, которая стояла на плите. Бабушка ее редко использовала, обычно, когда я болел, и она специально для меня варила в кастрюльке бульончик «йахеле». Вот и теперь в кастрюльке что-то вкусно булькало, только вот я-то был здоров.

Мой нос уловил сладковатый мясной запах, повисший над кастрюлькой, из которой торчали две маленьких ножки, в то время как тельце целиком поместилось внутри. Несколько круглых морковных кусочков плавало в золотистом прозрачном бульоне…

- Бабушка! – вырвался у меня дикий душераздирающий крик, - ба-буш-ка!!!

Бабушка возникла перед моими глазами, как если бы я до сих пор держал глаза зажмуренными, и вот они вдруг открылись. Она заговорила быстро и громко, как будто пыталась оправдаться:
- Что, лучше было бы, если бы твой голубь подох, или чтобы его кошка съела? Он же, бедняжка, не жилец был. Жалко смотреть было, я и отнесла его к резнику…

Схватив кастрюлю за ручки двумя руками, не чувствуя боли, я сделал шаг к мусорному ведру и перевернул кастрюльку кверху дном. Послышался тяжелый плюх. Только теперь я почувствовал, что обжег пальцы.

Я выбежал из дома. Бабушка что-то кричала, но я ее не слышал. В ушах, как выстрелы, звенело дедушкино: «кошер-вэ-йошер»! Я даже не понимал, что они значат, эти два слова. И нате вам! Они оказались внутри моей головы и дразнили: «кошер-йошер! кошер-йошер!». Ноги несли меня вперед, и я мог полагаться только на них. Я потер глаза, хотя из них не выпало ни слезинки. Все мои слезы остались стоять поперек горла, они меня душили, ни проглотить, ни выплакать их я не мог…

До сих пор не могу понять, как так вышло, что я остановился у покосившейся, болтавшейся на ржавой петле калитки. Мой взгляд уперся в голубятню, из которой доносилось веселое воркование. Стайка голубей пританцовывала вокруг человека в просторной кепке, одетого в темно-синюю фуфайку. Голуби усаживались на его протянутую руку - один подгонял другого, они дрались между собой, чтобы отвоевать местечко. Я был захвачен этой игрой человека с птицами. Они выглядели как одно живое целое.

- Эй, пацан! – послышался человеческий голос, - чего стоишь, заходи!

Я подбежал к лестнице и остался стоять на первой ступеньке, а на последней, на верхней ступеньке сидел Фалик Сизарь.

- Полезай наверх, не бойся!

Он был намного старше меня, но сразу предложил называть его легко и просто, «без сантиментов» - Фалик! Он выглядел усталым, щеки ввалились и поросли жесткой рыжеватой щетиной. Изо рта доносился запах еще не выветревшегося алкоголя. Мгновение он меня разглядывал сквозь припухшие красные веки, а затем, переведя взгляд обратно на голубей, сидящих на его протянутой руке, начал говорить, точнее, знакомить меня со здешними обитателями.

- Смотри, вон та коричневая с веером на спине – пава, большая гордячка. Не один кавалер бился за нее. А вон тот, с кольцом на шее, большой гуляка…

Согнав голубей с протянутой руки, Фалик снял с головы чисто белую голубку, сидевшую у него на кепке, как кура на насесте.

- Знакомься, моя невеста… - и , поцеловав голубку в клювик, он вложил мне ее в руки.

Я почувствовал трепещущее тепло в моих ладонях, и затихшие было боль и разочарование разлились по моему телу. Горький ком в горле у меня лопнул, и я заплакал… Голуби вокруг меня заворковали, и я, прижав голубку к животу, тихо всхлипнул и заговорил, изливая душу.

Выслушав мою исповедь, Фалик немного помолчал. Ждал ли я, что он мне даст совет, станет утешать, осуждающе покачает головой? Я тогда в таких вещах мало что понимал. Он достал из своей потертой фуфайки пачку «Беломора», спички и закурил. Вместе с дымом он выпустил слово: «ужас…» Снова глубоко затянулся и сказал:
- Впрочем, вероятно, моя мама… моя мама, да покоится она с миром, тоже так поступила бы… - он повернул ко мне заросшее лицо, как будто хотел заглянуть мне в глаза, прежде чем выговорить с тяжелым вздохом: - Голод! Кто не пережил голод, тому не понять…

И, глотая дым, Фалик стал тихо рассказывать свою историю:
- Я был чуть старше тебя, когда после нескольких недель гонений и блужданий по дорогам вместе с сотнями других евреев, мы с мамой, наконец, оказались запертыми в гетто. Мама заболела тифом, а когда пришла в себя, заболел я. Нам обоим было суждено остаться в живых, хотя тогда многие хотели бы заснуть и уже никогда не проснуться. Голод никого не щадил. Он сводил с ума больших и маленьких. Дети садились на землю и рыли ногтями ямку. Если кому-то везло и удавалось выкопать прошлогоднее засохшее зернышко, он тут же закидывал его в рот, чтобы никто не отобрал. Эти дети, никогда еще в своей короткой несчастной жизни в глаза не видевшие настоящих конфет, называли их «цукарками». Старшие ребята часто выбирались в деревню, где либо попрошайничали, либо воровали. Конечно, мы знали, что у таких вылазок может быть печальный конец. Но, голод был сильнее страха…

Фалик закутался в фуфайку, хотя день был теплый. От тлеющего пенька, оставшегося от папиросы, он прикурил еще одну и закашлялся. Несколько голубей, все еще крутившихся вокруг него, встрепенулись и быстро зашли в голубятню - мало ли что. Вдохнув воздух, Фалик продолжал:
- Даже не верится - за три с половиной года в гетто, я ни разу не видел там живой птицы. Ни паршивого воробьишки – ничего не возилось, не чирикало. Как будто все птицы сговорились с Гитлером и Антонеску. И представь мое удивление, когда в такой вот теплый день, как сегодня, я вдруг увидел сидящего на столбе колючей изгороди гетто живого дикого голубя. Я почувствовал, что схожу с ума. То, что вертелось у меня в голове выглядело как сумасшествие… Я представлял, что уже схватил голубя, свернул ему шею и принес домой, чтобы мама его приготовила. Я уже видел, как мы берем большую жестяную консервную банку, найденную где-то на чердаке. Это была наша единственная посуда, в которой мы кипятили воду или могли сварить горсть-другую фасоли или несколько картофелин, которые иногда удавалось пронести с той стороны плетня. Как мама эту бедную мертвую птичку ощипала и положила в кипящую воду. Вкусный запах мяса забрался ко мне в нос, и я не удержался и громко чихнул...

Фалик внезапно засмеялся и снова закашлялся. Слезы хлынули у него из глаз. Он их не вытирал, и они, собравшись, двумя сталактитами, повисли на кончике его носа.

- Так уж и чихнул… Это же был выстрел, который меня сразу отрезвил и вернул мой рассудок на место. Голубь подпрыгнул и упал на землю замертво. В ту же секунду возле голубя оказалась собака коменданта и вонзила в окровавленное тельце зубы. Стрелял комендант, капитан Попеску, собственной персоной. Он любил, в сопровождении своей овчарки зайти в гетто, чтобы высмотреть себе молодую девушку или просто так поразвлечься – натравить собаку на человека. В тот раз в жертву был принесен голубь. Я стоял, окаменев, и смотрел как сытая перекормленная псина рвет на кусочки моего голубя, мою мечту, которая могла бы на день-другой насытить мои высохшие кишки… Но когда я увидел кучку окровавленных перьев, и как собака облизывает свою морду, мое сердце скорчилось от жалости…

Фалик замолчал. Очевидно, ему нужно было какое-то время, чтобы вырваться из тех страшных дней и вернуться в день сегодняшний.

- Не злись на свою бабушку. Она пережила голод. Да и то правда: ты еще не готов иметь свою собственную голубятню. Не готов заботиться о голубях и нести бремя ответственности за живые души… Впервые он мне улыбнулся. Его лицо сморщилось, и глаза стали еще уже. Он кивнул головой на голубя, который уже, кажется, задремал на моем колене, и сказал:
- А теперь возьми мою «невесту» и подбрось ее в воздух, пусть летит… Увидишь, у тебя полегчает на сердце…

Я послушался Фалика Сизаря. Встав на ноги, я со всех сил подбросил белую голубку в воздух. Несколько раз перевернувшись и хлопнув крыльями, она рванулась в небо, унося мою боль и разочарование высоко-высоко в космос, быть может, к самому Богу.

Примечание:
[1] честно и справедливо

Бруклин, Нью-Йорк. Январь 2019

Перевела с идиша
Юлия Рец, С-Петербург


| 15.02.2019 14:33