МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=10493
Распечатать

И во мгле у луны не бывает заката

Борис Сандлер

Новый рассказ известного еврейского писателя. Перевод с идиша. Первая публикация


Луна глядит сквозь очки, когда тьма такая густая, что ее можно резать ножом.
Янкл Якир
1

Старший лейтенант Попов сидел за массивным канцелярским столом, опершись на него левым локтем. Ладонь с длинными тонкими пальцами он старательно тянул к кончику перочинного ножа в другой руке - сейчас он сосредоточенно чистил ногти.  Делал он это обстоятельно и умело, с серьезной миной, словно придерживался определенной инструкции, установленной высшей инстанцией - так он делал все, что было связано с его службой.
Облизав вычищенные ногти, он слегка отвел руку в сторону и, оглядев результаты своей работы, что-то довольно пробурчал себе под нос. Его голова лениво повернулась к человеку, который сидел напротив стола, и он сказал, на сей раз громче:
- Опять молчишь...
Человек на табурете, вцепившийся в нeгo, как будто надеялся с ним слиться, был похож на перепуганного кролика в шляпе у фокусника. Он попытался выпрямить спину, но шея пряталась в воротe черного свитера. Проведя ладонью по коротко остриженной вспотевшей голове, он тихо сказал:
- Я же уже все рассказал… Что вы еще хотите?
Mгновение cтарший лейтенант казался удивленным. Покачав головой - «ай, ай, ай» и несколько раз прищелкнув языком, как бы предупреждая человека на табуретке, что тот говорит не дело, он произнес, усмехнувшись:
- Это ты мне задаешь вопросы?
Повертев перочинный ножик в руках, он убрал его в ящик стола.
Теперь следователь уперся в стол обеими руками и, уставившись в небритое лицо напротив, сказал:
- Ты здесь уже месяц и до сих пор не понял, кто здесь задает вопросы, a кто должен на них отвечать?!
Следователь нервно постучал пальцем по верхней картонной папке с надписью: «Дело №5390».
- Здесь все 4 тома… Твое собрание сочинений… Ты ведь мастер выдумывать истории, а, гражданин Зак?
Услышав свою фамилию, человек вздрогнул, как будто все, что он до сих пор слышал, было не о нем, и говорил не он, еврейский писатель Янкл Зак, а кто-то другой.
Стало быть… почти месяц с той самой ночи… Им даже не пришлось к нему ехать. «Место», как городские евреи называли дом МГБ, находилось на той же улице, как раз напротив двора, где Янкл с женой и дочкой поселились после возвращения из эвакуации. Старшина, главный из троих «посланцев», которые за ним пришли, приказал Янклу держать руки за спиной, зло выкрикнув: «Без фокусов! Лицом к стене!» - и резкое зловоние ударило в лицо прежде, чем арестованный уткнулся носом в стену…
Вода... Взгляд царапал лишь один почти полный стеклянный графин...
Янкл, больше ничего не видел: ни широкую поверхность тяжелого стола, ни четыре тома, которые беспощадно «клевал» длинный палец следователя, как ворон клюет падаль, ни несколько листков пожелтевшей бумаги, готовые впитать в себя аккуратно выведенные – строкa за строкой - ответы Зака, ни только что погашенную горбатую настольную лампу, жар которой Янкл все еще ощущал на пересохших губах.
Этот жар забирался в глотку даже через ноздри, и Янкл уже не мог оторвать язык от обожженного неба.
Следователь Попов перехватил полный жажды взгляд Янкла. Пододвинув к себе стеклянный графин, он снял крышку и, медленно, чтобы, не дай бог, ни капли не пролилось мимо стакана, наполнил его до краев. Поставив графин и закупорив его снова, он сказал, указывая пальцем на стакан:
- Вода, братец, это очень важный жизненный продукт. Ты это должен хорошо знать, ты же три с половиной года был в кишлаке, - oн медленно поднял стакан воды, как будто собираясь сказать тост…- Мы бились с фашистами, а такие, как ты, нашли там тепленькое местечко…
Янкл не сводил взгляд со стакана. У него заложило уши, слова будто плавились в раскаленном душном мареве вокруг него…
- В Палестине, куда ты собирался бежать с твоими дружками, тоже нехватка воды…
Пылающее солнце было похоже на мамалыгу, только что выброшенную с раскаленного чугунка прямо на стол. С неба на долину уже не лучи светят - горящие угли сыплются, и он, Янкл Зак, воспитанный на Торе и на Талмуде юноша с начавшими пробиваться усиками, бежит к колодцу, возле которого, как вахтенный солдат с длинным ружьем наперевес, стоит скрипучий "журавль". Он хватает деревянное ведро, похожее на кадку, и начинает опускать его в широкую черную глотку колодца - глубже и глубже, пока не слышен звонкий всплеск. Не мешкая, он осторожно отпускает цепь, журавль медленно распрямляется и легко выносит наверх тяжелое ведро, наполненное весело переливающейся через край водой. И солнечные зайчики любуются собой, купаясь и играя в холодной воде.
Янкл уже готов припасть губами к краю ведра, но возле него вдруг возникла Гертруда. Она улыбается, и ее лицо отражается в воде…
Вдруг Гертруда подпрыгнула. Как обезьянка, она ухватилась за перекладину руками и ногами. Ведро выскользнуло у Янкла из рук и полетело обратно в колодец, увлекая за собой девушку. Гертруда смеялась, и ее звонкий смех был проглочен сырой тьмой.
Он закричал: «Гертруда! Гертруда-а-а!..»
Янкл почувствовал, как теплая жидкость стекает с головы по лбу, по носу, по щекам. Несколько капель запутались в густых как щетка усах. Он провел языком по верхней губе. Это был не пот и не кровь… Вода.
- Эй! Гражданин Зак…
Следователь Попов стоял возле него. Стакан он все еще держал в руке, но воды там уже не было.
- Не спать!
Янкл еще раз провел ладонью по голове и лицу. Влажной рукой обтер шею. То ли он задремал, то ли потерял сознание. Но с табуретa не упал. Первое время на допросах он падал и оставался лежать на цементном полу. Иногда разбивал себе лоб или нос.
Попов наклонился к нему, будто хотел убедиться, что не напрасно вылил воду из стакана Янклу на голову. Вглядевшись ему в глаза, он спросил:
- Кто такая Гертруда?
Ужас ледяной молнией пробежал по всему телу Янкла и ударил в виски: «Откуда он знает это имя?»
Попов был достаточно опытным следователем и, конечно же, сразу понял, что попал в самую точку. Он уставился Янклу прямо в зрачки, и взгляд его стал еще более напористым и жестким. Янкл попытался отвернуться. Он был слишком слаб, чтобы сдерживать боль, сверлившую ему голову. Неужели следователю удалось выудить из него это имя?
Тот быстро подошел к столу и занял свое место. Окунув перо в чернильницу, его рука зависла в воздухе, будто ожидая команды. Янкл глубоко вздохнул и задержал дыхание, пытаясь успокоить сердцебиение. С ним такое часто случалось в те краткие минуты, когда его рука вздрагивала над листом бумаги, чтобы увести его за собой - буква за буквой, слово за словом – в водоворот. В цепочках строк воплощались его мысли, и строки эти выуживали из его сознания и мыслей накопившиеся образы, жаждущие воплощения, которые писатель Янкл Зак уже больше не мог просто носить в себе. Так, наверно, Cоздатель не мог больше носить в себе мир, пока не воплотил eгo в жизнь…
- Я жду, Зак! – послышалось с той стороны стола, - Кто такая Гертруда? Немка? Как давно ты ее знаешь? Говори, не молчи!
- Она… Гертруда…- начал бормотать Янкл, - пот и страх слились и теперь скатывались тонкими ручейками по его плечам и спине к пояснице, – ее звали Гитэлэ….
Следователь его перебил:
- Опять крутишь вокруг да около?!
- Нет, гражданин следователь. Я говорю правду. Ее еврейское имя Гитэлэ…
- Что связывает тебя с немкой Гертрудой? Отвечай! – следователь вцепился в имя уже как в факт, - твои дружки, Вальтман, Мавциер, Бривкин и Штерн тоже были с ней в контакте?
- Нет… Я с ней встретился задолго до того, как с ними познакомился.
- Это было до войны? Когда именно и на какой территории? Отвечай, Зак! Без фокусов!
Без фокусов… Так ведь с фокусов все и началось…
Цыганская цирковая кибитка - телега с палаткой, заштопанной разноцветными кусочками материи -  въехала в их городок с шумом и грохотом. Кибитку сопровождал высокий юноша в помятой шляпе и с большой серьгой в правом ухе. На левой щеке у него был шрам, как будто из щеки был выдран кусок мяса. Он вел на цепи медведя – худого зверя, шкура местами вытерта, медведь недовольно ворчал, но все же покорно тащился. Цыган щедро посылал во все стороны улыбки, но из-за шрама его лицо искривлялось в гримасе. Из взбудораженной толпы послышался выкрик, что к цыгану, видать, приложился медведь.
Однако главной изюминкой нежданного приезда цирка был не цыган, и даже не медведь, а девушка, которая стояла на спине лошади, накрытой красным бархатным ковриком вместо седла.
Янкл и теперь ясно видел девушку перед собой и был готов описать ее во всех подробностях. Опустив глаза в пол, он начал водить указательным пальцем в густом влажном воздухе и бормотать себе под нос растрескавшимися губами: легкая, в маленьком, расшитом цветами фартуке с двумя большими карманами. На девушке была зеленая безрукавка, надетая поверх короткого платьица с туникой, - Янкл с трудом сглотнул и забормотал дальше, -  глаза черные, блестящие, с тоскливым огоньком в глубине…
- Что ты там мычишь! – закричал Попов, - отвечай четко и ясно на поставленный вопрос!
Удивительная цирковая тройка остановилась посреди рынка. Там была свободная площадка на случай, если в городок приедет с гастролями еврейский театр, а местные клоуны разыгрывали здесь пуримшпили. А теперь вот – цыганская кибитка.
Жадный до зрелищ народ сбегался на рыночную «площадь», прихватив из домов скамеечки, табуретки и стулья. Все, от мала до велика, торопились увидеть замысловатые вещицы, трюки и «фокусты» заезжей «компании бродяг».
Цыган со шрамом зазывал народ на свой цыганский манер: «Кто подарочек дарит, того царь от бед хранит!». Со стороны единственного на площади дерева, на которое вскарабкалась местная молодежь, как с галерки, понеслось: «Боже упаси от царя и короля!», «Из такого медведя шубу не сошьешь!», «Девчонка - белка с голыми ляжками».
«Белка» вдруг подпрыгнула на месте, несколько раз перекувырнулась в воздухе, и вот она уже снова стоит на ногах, но не на земле, а на широких и твердых плечах молодого цыгана. А тот смеется от радости. Цыган бросил девушке несколько камешков в фартук, камушки превратились в голубые цветы, девушка подбросила цветы в воздух, и они превратились в разноцветные брызги. Народ захлопал - «браво!», но цыгану этого было мало. Он схватил девушку за лодыжки и швырнул в растопыренные верхние лапы медведя. Народ ахнул. Истошный женский крик вырвался из толпы: «Спасите еврейскую сиротку!»
- Гражданин Зак! – врезался в мутное небытие Янкла чужой голос. Следователь перестал писать. Он хитро сощурил глаз и сказал, – Теперь я понял, к чему ты клонишь …
- Что? Где? – потерянно спросил Янкл и тут же спохватился, что ему нельзя задавать вопросов.
Следователь, однако, этого не заметил. В его голове вертелось и вытанцовывалось новое «неопровержимое доказательство». Эти два слова Янклу уже не раз приходилось от него слышать, и каждый раз, когда следователь Попов их произносил, его серое лицо мерцало вдохновенным светом:
- Ты специально выдумал эту историю с цирком, - слова падали на пол, как град, - сейчас окажется, что медведь в итоге разорвал немку на куски, чтобы ты смог выкрутиться и не говорить о ней всю правду! Так?! Отвечай!
Такой поворот сюжета писателю Заку не приходил в голову даже в страшном сне. Тем более что медведь оказался ненастоящим. Быстро выяснилось, что это был не медведь, а еще один цыган, который переоделся медведем…
- Ага! – чуть ли не запел следователь, - так это была целая группа немецких диверсантов!
- Я не знаю… Я ни с кем из них не общался, кроме Гитэлэ…
- Гитэлэ-шмитэлэ… Рассказывай, Зак, что именно ты знаешь про немку Гертруду…

2

В тюремной камере Янкл Зак лег на железную кровать и, прижавшись к грубым доскам, попытался уснуть. Маленькое зарешеченное окошко почти под самым потолком давало знать, что с той стороны - светлая лунная ночь. Его мама, мир праху ее, в такие ночи вздыхала: «Луна никогда не заходит! Луна угасает, как старуха. Ай, как луна завидует солнцу! Оно всходит и заходит, такое кроваво-красное, ярко-алое...»
Янкл теперь завидовал мухам на свободе. Несколько десятков шагов отделяли его от дома, где ждали его две родные души – жена Эстерка и совсем еще маленькая дочурка Блимэлэ. Что будет с ними? В далеком кишлаке в Узбекистане он когда-то повстречал женщину, мужа которой арестовали в 1937 как «врага народа». Позже ее с двумя детьми тоже задержали и выслали. Дети умерли от голода, a она держалась на одном ожидании хоть какой-нибудь вести о муже…
Все дни и ночи пока шло следствие, Янкл никак не мог взять в толк, что они хотят от него. Что за «криминальное преступление» он совершил? Да, он посылал свои статьи в Москву, Ицику Феферу. Это преступление писать о том, как с энтузиазмом работают «еврейские женщины» на хлопковых полях?! Каждая статья заканчивалась словами: «Все для фронта, все для победы»!
Не сразу Янкл понял, что из «пятерки евреев», как два следователя, Попов и Смирнов, называли пятерых арестованных еврейских писателей, его арестовали первым. На него завели дело №5390. Да, следователи неплохо знали свое ремесло, особенно Попов. Большой мастак… Для начала следователь избивал его до крови и потери сознания, а потом усердно чистил ногти своим перочинным ножиком. И Янкл заговорил… Рассказывал то, что Попов называл «собранием сочинений»…
Мысли путались. Расщепленный лунный свет внес в липкую влажность камеры забытое ощущение… Ведь не зря говорят, что сон – это вор. Янкл сегодня попался с мучающим его сновидением...
Гертруда… Гитэлэ – была его первой любовью. Он понял это сразу после ее грациозного въезда в их городок. Его юное сердце разрывалось от каждого ее движения. Он видел только ее, и хотя вокруг стоял шум и гам, он слышал лишь шорох ее туники… Совсем как юный Арнольд в романе Шомера, который читала его мама.
Потом была ночь. Луна его повела и привела к кибитке в долине, где ночевали циркачи. Маленький костер выхватывал из тьмы две мужские фигуры. Увидев Янкла, подходившего к костру, один из них позвал:
- Гертруда… - и девушка сразу отозвалась, выглянув из кибитки…
Она взяла его за руку и потянула за собой.
- Пойдем! Мы вернемся в райский сад!
Он пошел за ней как заколдованный, побежал за легконогой девушкой. Он хотел за ней не только бежать, он был готов за ней лететь к звездам, лишь бы она его вот так держала за руку, лишь бы слышать ее дыхание. Лунный свет высветил в ночи стог свежескошенной травы. Благоуханный запах ударил им в лицо, опьянив их. Они упали в стог, бросились в него как в пенную морскую волну.
Юноша что-то вспомнил. Запустив руку в карман куртки, он достал сдобную булку, посыпанную сахаром. Мама впихнула ему булку уже на пороге: «Возьми, ночью перекусить захочется…»
- Вот, Гертруда, - он протянул ей руку и добавил, - подкрепи сердце.
Она поднесла выпечку к лицу. Вдохнула, закрыв глаза. Он едва расслышал, как она шепчет: «Бог мой, пахнет домом. Мамиными руками…» - она обхватила его и стала целовать. Он потянулся к ней губами и неуклюже начал тыкаться в бровь, в ухо, в щеку.  Трава щекотала ему ноздри. Янкл снова вспомнил слова из романа Шомера: «Она, Изабелла, учила его целоваться, как наш праотец Яков целовался с праматерью Рахелью…»
- Гертруда, - услышал он свой охрипший голос, - Гертруда…
- Не называй меня так… Мое еврейское имя – Гитэлэ.
Она сняла с него пиджак и расстегнула рубашку. Теперь только талес котн прикрывал его тело. Но жар пробивался и через его тонкое полотно. Обхватив трепещущее девичье тело, руки стали по-мужски твердыми и крепкими. И все же она вырвалась из его рук.
Повернув его за плечи, она вскочила на него сверху, и ее голова загородила от него луну, как будто вдруг настало затмение, но неполное. Молодая луна серебряной короной увенчала ее голову и легко поплыла – вверх-вниз, вверх-вниз...
Янкл Зак тяжело повернулся с одного бока на другой, давая изможденным плечам немного отдохнуть от жестких досок. От стены потянуло гнилью, ему вдруг стало холодно, хотя все тело горело и ныло. Не хватало только заболеть! Треск в ушах мало-помалу стих, и сквозь него, как в телефонной трубке, послышалась печальная песенка:

Когда вдвоем с тобой любились,
Луна со звездами молились...

Это пела Гитэлэ. Они лежали на спине на стоге посреди долины. Распростертое звездное небо висело над ними, как огромный купол. Янкл и Гитэлэ держались за руки и перелетали от одной звездочки к другой. Янкл приподнялся и, не отрывая взгляда от Гитэлэ, сказал:
- Ты знаешь, такое со мной в первый раз… - он поторопился ей это сказать, хотя чувствовал, что его лицо покрывается красными пятнами, - я читал в книге, что когда двое влюбленных пьют воду из одного ведра, вода становится сладкой. Это благословенная вода. И если вылить воду на землю, земля станет плодородной. И все растения, которые на ней растут, станут благоухать, потому что у них будет запах любви.
- Красивые слова, - повернулась к нему Гитэлэ и поцеловала в губы, - в книгах это звучит красиво, но в жизни…
- Так пусть наша любовь станет прекрасней, чем написано в книгах. Давай поженимся и поселимся в нашем местечке. Моя мама будет не против…
Девушка молчала. То ли обдумывала неожиданное предложение юноши, то ли подыскивая подходящие слова, чтобы ему ответить. Луна тоже молчала и ждала.
- Смотри, вот червь, - наконец, послышался тихий девичий голос, - он живет, он ползает во тьме десятки лет. И ничего. Он тоже думает, что это жизнь. А вот мотылек. Он порхает с цветка на цветок. Он радостно машет своими бархатистыми крылышками, но живет всего один день. Я хочу быть мотыльком, летать из местечка в местечко… Знаешь, сколько унылых и печальных местечек было у нас на пути! Это наша мицва - принести в них немного радости...
Янкл проснулся от скрежета ржавых петель. Дверь камеры тяжело поддалась, и послышался выкрик вахтенного: «Арестованный Зак – на допрос!».
«Немецкий след», который нащупал следователь Попов, развеялся как дым. Конечно, он мог бы выдавить из «болтуна Зака» показания и про его личные связи с немкой Гертрудой, и про ее «цирковую деятельность». Но он рассказал обо всем этом своему коллеге, следователю Смирнову, и тот начал его отговаривать:
- Зачем нам эта головная боль? Показаний «пятерки» предостаточно, чтобы их всех вместе взятых осудить на пятьдесят лет.
Попов уступил. Возможно, позже он пожалел об этом – наверняка, мог бы быть показательный судебный процесс. Но, так или иначе, его дальнейшая работа позволила ему сделать прекрасную карьеру в органах безопасности.
Янкл Зак вернулся домой после семи лет в лагерях ГУЛАГа. Он и дальше работал в газете, но писал уже только на молдавском. Про работу энтузиастов «ударных колхозных бригад» на полях и виноградниках солнечной советской Молдавии. Вспоминал ли он миловидную смуглянку, легконогую девушку Гитэлэ? Или может, наоборот, хотел бы забыть, выбросив все из усталой памяти, чтобы даже во сне больше не проронить ни слова.           
И все же, однажды, в погожий осенний день во время одной из своих рабочих поездок в погоне за горячим материалом «о битве за урожай», Янкл наткнулся в деревне на крестьянина, который ему кого-то напомнил. В глаза бросился глубокий шрам на левой щеке. Их взгляды встретились. И, как это заведено в деревнях, крестьянин его поприветствовал и при этом улыбнулся. Искривленная улыбка, как молния, вырвала из далекой темной ночи стог свежескошенной травы посреди долины.
Крестьянин оказался тем самым цыганом с «медведем» на цепи, который сопровождал цирковую кибитку. Его история была недлинной. Возможно, он тоже хотел бы ее забыть, но писатель из большого города непременно хотел знать, что стало с еврейской девушкой.
Все случилось в первый день войны. В кибитке они втроем должны были переправиться на пароме через Днестр. Сначала послышался рев, потом прилетел самолет и сбросил бомбу. Паром подбросило, как кусок деревяшки. Цыгану удача улыбнулась. Он остался в живых. Ведь говорят, что цыгану хоть в лицо плюй, он скажет, что это дождь!
В начале 70-х Янкл Зак вместе с семьей уехал в Израиль. В своей книге воспоминаний он написал: «Было бы хорошо, если бы можно было перелицевать жизнь, как одежду - изношенным верхом вниз, a целым низом вверх... Все погружается в пламя. Большое пламя, маленькое пламя… Все сгорает. И это уж как кому повезет - от одного останется груда пепла, от другого – несколько искр в груде пепла…»

Июнь, 2019. Бруклин, Нью-Йорк.

.
Перевод с идиша: Юлия Рец


| 07.11.2019 11:24