МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=10498
Распечатать

«Энциклопедия» еврейской жизни

Абрам Торпусман

Новое издание по-русски книги, которая восхитила Шолом-Алейхема, вышло в Иерусалиме

В Иерусалиме вторым изданием в русском переводе Майи Улановской вышла книга Ехезкеля Котика «Мои воспоминания».
Это была первая мемуарная книга в литературе на идише (Варшава, 1912-1913 гг.; до Котика произведения такого жанра евреи публиковали лишь на иврите; единичные случаи на немецком и на русском).
Хацкл (так его имя звучало на народном идише; в ритуальных церемониях говорили Ехезкл) с симпатичной славянской фамилией Котик (1847-1921) прожил нелегкую и тревожную, но в согласии с собой и с совестью жизнь: получил еврейское (cреднее) богословское образование, проживал в родном местечке и в селах, потом в больших городах империи – Киеве, Харькове, Варшаве, зарабатывал крестьянским трудом в Беларуси, был служащим, торговцем, владельцем популярной варшавской кофейни, еврейским общественным деятелем, пережил наводнение и погром (то и другое в Киеве).
Котик хорошо знал закоулки религиозных распрей: побывал и стойким литовским ортодоксом, и пылким хасидом, и сомневающимся маскилом. Его простые и правдивые воспоминания были на ура приняты читателями и критикой, заслужили восторженный отклик Шолом-Алейхема: «Караул, где Вы до сих пор были?»… «Молодому автору» исполнилось тогда 65 лет.
Разразившиеся после неожиданной литературной сенсации страшные события Первой мировой войны, революционные потрясения в Восточной и Центральной Европе, смерть писателя, так и не успевшего опубликовать третью часть мемуаров (рукопись пропала), а потом и ужас Шоа – все это заглушило актуальность книги Котика.
Но интерес к книге угас не сразу: в 1922-м в Берлине два ее тома вышли вторым изданием; отрывки перевода книги на немецкий появились там же уже после нацистского переворота, в 1936-м. Далее – молчание до самого конца ХХ века.
Научный перевод (с комментариями) мемуаров Котика на иврит, прекрасно в литературном отношении выполненный профессором Давидом Асафом, появился в Тель-Авиве (в 1998 г. – 1-я часть, в 2005 – 2-я). Тогда же (2002) в Детройте вышел английский перевод первой части книги, его сделала Маргарет Бирстейн под редакцией того же Д. Асафа. Эти издания воодушевили и подвигли на русский перевод репатриантку из Москвы писательницу Майю Улановскую, изучавшую тогда идиш у преподавателя Дова Зискеля; он оказал содействие переводчице.
Достоверные и точные воспоминания Ехезкеля Котика, вероятно, наиболее интересны именно русскоязычным евреям, которые могут получить из первых рук представление о том, каковы были их недавние предки, их быт, взаимоотношения друг с другом и с соседями, и об ином. Я, немолодой потомок волынских евреев, а не литваков, узнаю на страницах книги и лучше понимаю многое, рассказанное мне когда-то моей мамой, ее сестрой и братом. Майя Улановская скорее почувствовала, чем осознала «социальный заказ» (как говорили в советские времена). Книга – и содержание, и стиль повествования – вызвала ее горячий интерес и желание поделиться.
Первое русское издание мемуаров Котика в переводе Улановской опубликовало в двух томах издательство «Мосты культуры / Гешарим» (1-й том – в сотрудничестве с Санкт-Петербургским Европейским ун-том, СПб. – М. – Иерусалим, 2009, 2-й т. самостоятельно, М. – Иерусалим, 2012). Редактирование первого тома произвел Валерий Дымшиц; второй том было предложено редактировать мне, я согласился. Кажется, мы с задачей справились. О каких-либо претензиях к книге ни со стороны издателя Михаила Гринберга, ни со стороны читателей мне ничего не известно. Знаю, что книгой активно интересуются не только читатели-евреи.
Тем не менее, сама переводчица первым изданием перевода осталась не вполне удовлетворена. Одно из пожеланий Майи заключалось в том, чтобы опубликованные Котиком главы можно было прочитать в одном томе. Ей предпочтителен был бы и один редактор. Улановская обратилась к издателю Рахели Торпусман (да, моей старшей дочери!) осуществить и отредактировать второе издание мемуаров. И вот оно осуществилось.
Предваряя возможные (публикуемые или заочные) ехидные вопросы читателей, скажу, что рецензирование (оно же реклама) книг, выпущенных близкими родственниками рецензента, законом не воспрещено. Нарушений правил этики в этом тоже не вижу.
Второе издание воспоминаний Котика на русском представляет собой увесистый том (около 500 стр., 24х17 см.) на плотной белой бумаге, в прочном картонном переплете с репродукцией цветного рисунка Наполеона Орды «Каменецкая башня» (1876 г.; изображение Каменец-Литовского, родного местечка Е. Котика). Слева от титульного листа – репродукция фотопортрета автора. Других иллюстраций в томе нет.
Рахель творчески (в самом хорошем смысле слова) отнеслась к роли литературного и научного редактора. Придется в связи с этим покаяться перед читателями первого издания: обнаружились мои (к счастью, не столь многие) упущения как редактора. Майя не зря предпочла единого редактора для обоих томов. Работая со вторым томом, я в главе второй не споткнулся на фразе «За это меня особенно любили родители моей жены». Подлежащее «мехутоним» было переведено верно: «родители жены». Но я обязан был знать: в первом томе Котик рассказал, что жена была сиротой, так что слово «мехутоним» обозначает здесь не родителей, а родню жены. Виноват, забыл.
В другом случае (глава 15) факт, что рассказчик назвал цену проданного им сена (10 копеек за пуд), показался мне достаточным, чтобы читатель догадался: его слова о большой прибыли от сделки – горькая ирония пострадавшего шлимазла. «Мне повезло – я выручил на этот раз по десять копеек за пуд сена, получив от всего дела большой доход». Я был неправ. Перевод, отредактированный Рахелью, на порядок лучше: «С моим великим везением я в этот раз выручил всего до десяти копеек за пуд сена, так что доходов было немного».
Упомяну лишь единственный промах коллеги Дымшица (собственно говоря, это промах первого научного переводчика Котиковых мемуаров – профессора истории Давида Асафа, но Валерий его повторил и развил). В главе 5 и 21 первого тома своих воспоминаний Котик описывает польское восстание 1863 г., охватившее и окрестности его родного местечка.
В связи с этим мемуарист упоминает яркие эпизоды, связанные с одним из предводителей восстания, которого он называет Огинский, и рисует картину его захвата в плен. Асаф в своем комментарии верно отметил, что такого предводителя восстания не было. Но не стал искать – а кто же вместо него был?
Дымшиц в комментариях более раскован: «Огиньские – знатный магнатский польско-литовский род (...) Ни один из членов этого рода не принимал участия в Польском восстании 1863 г. Видимо, народная молва "назначила" одного из Огиньских предводителем восстания в Литве...» (гл. 5, прим. 14); «упоминание о легендах еще раз подтверждает то, что "предводитель восстания" Огиньский был чисто фольклорным персонажем» (гл. 21, прим. 19). Хотя Котик не только приводит подробности его захвата в плен, но даже пишет: «Я сам видел его саблю»!
Рахель поверила Котику и решила проверить, кого же из участников и руководителей восстания мемуарист назвал «Огинским». Такой человек – с очень непростой биографией – в справочной литературе нашелся! Его звали Рогинский. В фамилии повстанца мемуарист, писавший о событиях не по документам, а по рассказам очевидцев, не разобрал первого звука, и это не удивительно – еврейское грассирующее «р» может и «выпасть».
Во втором издании русского перевода книги Ехезкеля Котика соответствующий персонаж именуется Рогинским, и при первом упоминании его имени (с. 107) дается сноска: «У автора – "Огинский", но, несомненно, имеется в виду Роман Рогинский (1840-1915), который весной 1863 года был тяжело ранен и взят в плен близ Пинска (будучи выдан хозяином дома, в котором пытался спрятаться). Сотрудничал со следствием, рассказал о многих подробностях восстания. Был приговорен к повешению, но затем приговор был заменен на ссылку в Сибирь на 20 лет. После ссылки вернулся в Польшу, написал книгу воспоминаний о восстании «Дневники мятежника 1861-1863».
Автор сноски заслуживает похвалы. В краткой справке – литературоведческое открытие, доказательство, что мемуары Котика как исторический источник заслуживают доверия и не являются продуктом «фольклорных фантазий».
С другой стороны, не могу обойтись без критики того, как редактор второго издания (она же – автор сноски) представила открытие читателю. Будучи редактором перевода, она не должна была менять фамилию персонажа в тексте, а могла лишь указать установленную правильную фамилию в примечании (сноске).
В заключение позволю себе помечтать. Не сомневаюсь, что и исследователи литературы на идише, и читатели еще и еще раз будут обращаться к воспоминаниям Ехезкеля Котика. На мой взгляд, второму изданию русского перевода воспоминаний недостает иллюстраций. Будь издателем я (и имея при том достаточные средства или щедрого спонсора), непременно объявил бы конкурс на лучший корпус цветных либо черно-белых гравюр к книге (образы и описания Котика очень наглядны). Потом выпустил бы подарочное издание мемуаров – вначале на русском, потом в оригинале, а дальше и на иврите и английском...
Как надежный исторический источник воспоминания ценны для истории не только еврейского народа. Хорошо, если бы появились переводы книги на белорусский, польский, украинский… Здесь остановлюсь. Киевские соседи Котика сказали бы: «Дурень думкою багатіє»…

Иерусалим


| 12.11.2019 09:03