МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=2400
Распечатать

Моё еврейское образование

Александр Матлин, Вестфилд, Нью-Джерси

Мои родители – евреи, но я об этом не знаю, и они со мной об этом никогда не говорят...

Было это более шестидесяти лет назад, но всё отчётливо врезалось в мою память.  По сей день стоит перед глазами серая деревня с невзрачными серыми срубовыми избами по обеим сторонам широкой, заросшей травой улицы. Это – Белый Яр, маленькое село на восточном берегу Волги, где-то между Куйбышевым и Ульяновском, куда эвакуирована наша семья.  Считается, что здесь мы будем в безопасности от немцев, которые уже у Сталинграда и вот-вот начнут подниматься вверх по Волге. Здесь нет ни электричества, ни водопровода, ни канализации. Люди здесь странно говорят, странно себя ведут, и почти всех мальчишек в деревне зовут одинаково: Шурка. Я – Александр, то-есть тоже Шурка; поэтому я должен вписываться в это общество. Но я не вписываюсь. Для местных жителей мы – эвакуированные, «куированы», как они говорят, - смешные и непонятные существа из большого города, то-есть из далёкого мира, о котором они знают разве что понаслышке. 

Каждый день с утра до вечера несколько мальчишеских лиц торчат в окнах нашей избы, с любопытством разглядывая нас и нашу единственную комнату. Занавесок у нас нет, а если бы они и были, мы бы не могли занавесить окна. Закрывать своё жилище было бы оскорблением для местных жителей, признаком крайнего неуважения. Иногда мальчишки – те, которые посмелее – заходят в избу и молча сидят у двери, наблюдая, как мы ужинаем, читаем книги, или просто передвигаемся по избе. Они не стучат в дверь, не спрашивают разрешения войти и не здороваются; этих атрибутов нет в их культуре. Они просто сидят и смотрят. Мы тоже смотрим на них, потому что если не смотреть, они тут же своруют то, что попадётся под руку – ложку, катушку ниток, кусок хлеба.  Ясно, что в их культуре воровство – это обычная норма поведения.

Однажды в конце лета мы видим, как по селу ходит учительница начальной школы.  Она заходит в каждую избу и записывает детей, которым исполнилось восемь лет; эти дети должны первого сентября идти в школу. Мне ещё только семь, но я бегло читаю, умею писать и могу считать до ста, а то и больше. Я прочитал и запомнил наизусть множество стихов Пушкина и Некрасова, и мне безумно скучно дома. Я просто умираю от желания поскорее пойти в школу.  Я страстно прошу учительницу записать меня в первый класс, я умоляю, я плачу навзрыд, и в конце концов жалость берёт своё: меня принимают в школу. Ура!    

Первый день в школе начинается с переклички. Учительница, глядя в классный журнал, по очереди называет фамилии детей, и тот, кого она назвала, должен встать и ответить на два вопроса: 1) когда твой день рождения? и 2) какая твоя национальность?

Подходит моя очередь, и я чувствую себя растерянным. Я не знаю, что такое национальность. Эти деревенские восьмилетние мальчики и девочки, которые еле-еле могут считать до десяти и не знают ни одной буквы,  на вопрос о национальности отвечают без запинки: русский. А кто я? 

– В чём дело, Матлин? – говорит учительница. – Ты что, не знаешь своей национальности? Тогда спроси у своей мамы.
– Наверно, он еврей, – раздаётся голос с задней парты, и весь класс взрывается от хохота. Сама по себе идея, что кто-то может быть евреем, очень смешна. Эти мальчики и девочки знают, что «еврей» - это что-то вроде национальности, но они никогда не видели еврея. Они часто используют слово «еврей», когда дразнят друг друга. Это – обидное слово, что-то вроде «дурак» или «засранец». Это слово часто используется в выражениях «жадный, как еврей» или «трусливый, как еврей» или «хитрый, как еврей». Конечно же, нормальный живой человек не может быть евреем.   

У меня – другое воспитание. Я – из цивилизованного мира, из Ленинграда. Тем не менее, моё знание о том, что такое еврей, мало отличается от знания этих деревенских детей. Так же, как для них, для меня слово «еврей» – это просто ругательное слово. Мои родители – евреи, но я об этом не знаю, и они со мной об этом никогда не говорят. Как большинство советских евреев, они полностью ассимилированы, они атеисты, и этим гордятся.

Они с готовностью приняли официальные советские догмы – такие, как:  а) религия – опиум для народа;  б) русская культура – это наша культура, и мы такие же граждане, как и все; и  в) еврейские традиции, которые соблюдали наши дореволюционные родители, – это старомодно, местечково и неприлично. Всё это, впрочем, не мешает им быть чувствительными и нетерпимыми ко всякому проявлению антисемитизма.

Я помню тот день, первое сентября 1943 года.  Я возвращаюсь домой из школы с мучительно-жгучим вопросом, застрявшим в моей детской голове: кто я такой?
– Мама, какая моя национальность?

Мама отвечает не сразу, и по тому, как она говорит – медленно, взвешивая каждое слово – я чувствую, что для неё это – не простая тема.
- Видишь ли, – говорит она, почему-то не глядя мне в глаза, - Я думала, что ты уже знаешь... мы – евреи... да, евреи, но этого не надо стесняться. Мы – евреи, но мы нисколько не отличаемся от других людей. Мы – евреи, но...

Но, но, но... Эти «но» не помогают мне сдержать рыдания. Если я не должен отличаться от других, то почему на самом деле я отличаюсь? За что?  Что я такого сделал, чтобы быть евреем, объектом насмешек и издевательств?..

Следующий день знаменует собой первый день моего еврейского самосознания.    
- Ну что, Матлин, – говорит учительница, – ты выяснил, какая твоя национальность?

Я встаю, как полагается, и, глядя в пол, шепчу, давясь каждым словом:
–  Я... я... еврей.
–  Хорошо, Матлин, ты – еврей, - громко повторяет учительница.  –  Ну что ж?  Это – ничего.

Весь класс разражается хохотом, с которым учительница несколько минут не может справиться.  В конце концов, она приводит веселящийся коллектив к порядку.
–  Дети, – говорит она, – вы не должны смеяться. В нашем советском социалистическом обществе все национальности равны.  Евреи – это наши, советские граждане, поэтому они тоже равны.

Класс окончательно умолкает. И в этой, неожиданно наступившей тишине, снова раздаётся голос с задней парты:
–  Эй, равный Абрам, скажи кукуруза!

Класс опять взрывается от хохота, и я вижу, как учительница ниже склоняется к журналу, с трудом сдерживая улыбку. «Абрам, скажи кукуруза» – это очень смешно. Вообще, всё, что касается евреев, – очень смешно... 

Такой был мой первый класс по иудаизму. С тех прошло два раза по тридцать лет: Первые тридцать лет – до того, как я уехал из Советского Союза, а потом – ещё тридцать после того, как я уехал и стал американцем. Сегодня, когда я знакомлюсь с американскими евреями, они обычно спрашивают:
–  В те годы, когда вы жили в России, вы не соблюдали религиозных традиций, правда? Но скажите, вы получили какое-нибудь еврейское образование?

Первые тридцать семь лет жизни всплывают в моей памяти, и я отвечаю без колебаний:
- О, да!  Ещё какое!  

Рисунки: Михаил Беломлинский

Автор – о себе

Честно говоря,  я никакой не поэт и не прозаик.  Я – инженер-строитель, специалист по морским сооружениям и портам. В этом качестве проработал более 30 лет в Америке, а до того ещё 15 лет в Москве, откуда уехал в 1974-м году. Помимо инженерства, в Москве я занимался тем, что писал рассказы и фельетоны и печатал их, в основном, в журнале "Крокодил". Тот же "Крокодил" однажды издал книжку моих произведений, гонорар от которой я истратил на отказ от советского гражданства и выездную визу. Это были, как говорят в Америке, the best money I ever spent. В Америке я писал мало. Печатался в нью-йоркской русскоязычной газете "Новое Русское Слово", в еженедельнике "Новый Американец" (был такой в начале 80-х годов), в журнале "Вестник" и в каких-то ещё малоприметных русских изданиях.  Последнее время печатаюсь в еженедельнике "Панорама", который издаётся в Лос-Анджелесе. (Автор портрета А. Матлина – Вольдемар Крюгер)


| 22.06.2010 17:16