МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=3215
Распечатать

Последняя трубка

Алексей Комаров, Иркутск

То, что мы жизнью зовем, крошкой табачной крошится...


Анатолий Кобенков любил курить трубку. Это знают все, кто знал его, или хотя бы заходил на огонек в дом российских писателей, когда там открывали очередную выставку или обсуждали новую книгу. Ароматные дымы «Мак Барена» плавали слоями в комнате, щекотали ноздри, дразнили не табачными, но вишневыми, яблочными, ванильными ароматами… Потом поэт уехал в Москву. Потом…


В мартовские дни прошлого года, в день рождения поэта, его друзья презентовали в Иркутске книжку стихотворений «Однажды досказать…». Есть там и печальный заголовок: последние стихотворения. Книгу собирали после смерти Анатолия Ивановича. Как всякая почти смерть она была неожиданна и оглушила его читателей и почитателей своей безвременностью и бесцеремонностью.

Впрочем, сейчас, накануне его дня рождения, не хочется ворошить грустное. Мне бы напроситься к нему на свидание – пусть в прошлом, когда он еще жил в Иркутске, и мы разговаривали о трубках.

Вспоминая его небольшую коллекцию курительных приборов (три десятка трубок разных мастеров), я могу рассказать, как она начиналась и пополнялась. Больше того, расскажет об этом сам Анатолий Иванович, потому что мне тогда пришла в голову мысль записать наш разговор, состоявшийся в начале 2005 года.


«Первая моя трубка появилась, естественно, из пижонства. Когда мне было двадцать пять лет, в Москве я купил явскую трубку из вереска за два рубля, они тогда валялись в любом табачном киоске среди пачек махорки. Купив ее, позвонил своему старшему другу и учителю Александру Михайловичу Ревичу, одному из крупнейших переводчиков поэзии Европы и Америки, трубочнику с огромным стажем. Он и преподал мне первый урок: как обкуривать трубку, как курить – не спеша, чтобы не горела чаша. Начал он с того, что достал наждачок и снял с моей новенькой трубки фабричный лак, объяснив, «чтобы трубка дышала». Так я вошел в коллекцию Александра Михайловича, как «трубочник». У него я попробовал трубки всевозможные, в том числе, трубки вересковые и которые из пенки, и трубки из кукурузных початков, и трубки, которые принадлежали окружению Берии, и даже те, что курили Симонов и Эренбург… У Ревича было около двух сотен трубок. Он сейчас их не курит. После того, как его здоровье резко пошатнулось, Александр Михайлович наглухо закрыл коллекцию стеклом, чтобы не иметь к трубкам доступа». С именем Ревича была связана еще одна история. Она относилась к тому времени, когда Кобенков приобрел несколько трубок замечательного мастера из Питера (тогда, естественно, Ленинграда) Алексея Борисовича Федорова.

«Я не знал, как обкуривать клен, а они все были из кленышка. Ревич мне сказал, что их нужно продубить коньяком. Я с радостью отправился в магазин, купил бутылку коньяка, влил в чаши трубок и оставшееся – в себя. Ночью меня разбудил дикий треск. Трещали трубки. Они, в отличие от меня, не вынесли коньяка и треснули. Я к Александру Михайловичу: вы чему меня научили? От него я узнал, что я – полный болван, потому что надо было всего лишь ватку смочить в коньяке, и вложить в чашу, и было бы достаточно… Трещинки затянулись, я трубки эти курю, но очень редко – когда наступает минута тоски, ностальгии. Я больше ими любуюсь. Их приятно держать в руках. Они старые, но хорошо обкурены и вкусны».

Вряд ли у Кобенкова появились бы другие трубки, если бы время застыло в том социализме, при котором поэта не слишком-то печатали по соображениям цензуры, в том числе и политической. Но мир вдруг открылся, стал доступнее. Вместе с этим стали ближе и трубки известных мировых марок. Один из лучших экземпляров мировых брендов – трубку Савинелли – Толя купил в Париже, где был на поэтическом фестивале по приглашению поэта Анри Делюи. И у этого чуда для курения тоже была своя маленькая история.

Анатолий Иванович рассказывал, что за границей относятся к трубке как к сигарете: купили ее на ходу, откурив, выбрасывают. И потеряв трубку, человек не кричит караул, просто идет и покупает другую – там трубки доступны. Тем, кто там живет: «Купить такую трубку, которую хочется, и ты чувствуешь, что она твоя, невозможно по причине материальной, – говорил Кобенков. – В первую мою поездку в Германию я выбрал трубку поизящней и подешевле. Она оказалась из клена и не набрала той силы, которую мог бы набрать бриар».

А вот трубка из Франции стала событием в жизни завзятого курильщика.
«С дочерью Варей я был на фестивале, который устраивал уже в 14 раз наш друг поэт Анри Делюи, а он это делает с большим размахом. Это – единственный фестиваль из всех, на которых мне довелось побывать, где выступление оплачивается. И я заработал приличные деньги. Анри мне объяснил, где можно выбрать хорошую трубку (он сам трубочник, хотя сейчас не курит по причине возраста и всяких болячек). Оказалось, что рядом с Лувром есть целый ряд табачных лавочек. Мы их с Варюшкой прошли, и она ныла: «Папа, я тебе не позволю купить, такие деньги!» – там трубки довольно дороги. И, как в сказке, мы набрели на лавочку – не лавочка, а щель какая-то, там с трудом помещались хозяин и продавщица. Она вся была набита трубками, кальянами, табаками в мешках и мешочках, в пачках. Нам показали трубки Петерсона, я сморщился – у меня дома есть уже четыре Петерсона. Тут меня заусило и я произнес: «Савинелли». На витрине разложили десяток трубок этой фирмы – мне стало жалко денег. Но Варя, разглядев одну трубку, взмолилась: «Я знаю, ты не сможешь спать, если не купишь ее». И она настояла, сбила цену... Эта трубка, которую не надо было обкуривать, она оказалась сразу вкусна. Изящная, легкая, с янтарным мундштуком и янтарным набалдашником».


Это была одна из последних трубок, приобретенных Толей. И ее история продолжилась самым неожиданным для меня образом. Я в тот визит фотографировал трубки поэта, а чтобы «прописать» их форму, подложил снизу белый лист бумаги, попавшийся под руку. Много позже, внимательно рассматривая снимок, обнаружил, что запечатлел черновик стихотворения, вошедшего в книгу «Однажды досказать…» (На снимке трубка «от Савинелли» лежит вторая справа от поэтических строк – из ее чаши, как грибок, выглядывает тот самый янтарный набалдашник). Самым странным образом стихотворение «Не бойся замолчать…» продолжило – после ухода поэта – наши с ним разговоры о жизни. Текст в поэтическом сборнике значительно отличен от того, что на фотографии, – Анатолий Иванович был к себе беспощадно требователен.

Не бойся замолчать – и море в час отлива
смолкает, и, заметь, нейдут из темноты
Давидовы холмы, друидовы оливы…
Так Авель промолчал, и я смолчу, и ты…

И сердце в миг звезды, и небо в час заката
немотствуют – увы, как губы не сомкнуть,
они сомкнутся так, что брат пойдет на брата,
и жизнью станет смерть, и кровью ляжет путь…

И зыбка Палестин, и колыбель Европы
молчание хранят, замкнув свои уста
на Каинову тьму, на нитку Пенелопы
и вервия Христа…

В этом же томике последних стихов есть строки, посвященные трубкам. Забыв юношеские «горький дымок «Астры» моршанской», «ленинградский дых «Беломора», Кобенков славит оркестр трубок (которые в его стихах нередко, на мой взгляд, оборачивались то дудочкой, то посохом, то флейтой): «гобои папы Петерсона, …свирели папы Савинелли, …бигбеновский тромбон».

А на крышке книги «Однажды досказать…», той, что мы привычно называем обложкой, художник Сергей Элоян изобразил последнюю трубку поэта: набитую, но не зажженную, и табачные «буковки» высыпались в недоумении из просторной чаши на белый лист бумаги – некому их построить в ряды строчек:

то, что мы жизнью зовем, крошкой табачной крошится,
чаше даря огонек, горечь даря чубуку…

Газета «Областная», Иркутск, 9 марта 2007


| 27.02.2011 13:30