МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=3521
Распечатать

Моисей и Эльша

Александр Баршай, поселение Элазар




1.

Два библейских имени – Моисей и Соломон – чаще всего звучали в тот вечер в Реховоте. Моисей Соломонович Беленький, Соломон Михайлович Михоэлс, Эльша Моисеевна Безверхняя-Беленькая, Нина Соломоновна Михоэлс, Соломон Моисеевич Беленький. Казалось, что в этом небольшом, более чем скромном зале «Бейт-оле» – городского Дома репатриантов – ожила, обрела звуки, запахи и зримые образы история еврейского театра в СССР – такая ослепительно яркая и такая трагическая.

В тот вечер в Реховоте вспоминали младшего друга и сподвижника Соломона Михоэлса - Моисея Беленького, выдающегося деятеля еврейской культуры, философа и писателя, педагога и переводчика, редактора и воспитателя театральной смены, почти двадцать лет возглавлявшего театральное училище Московского ГОСЕТа. Вспоминали потому, что год 2010-й – год знаменательных юбилеев для еврейского театра: год столетия Моисея Беленького и Эльши Безверхней – одной из двух оставшихся в живых актрис театра, верной спутницы Моисея. Это и год 120-летия со дня рождения C.Михоэлса и 90-летия создания самого ГОСЕТа.

Почему Реховот? Да так, видно, все складывается, что именно этот город в Израиле становится хранителем памяти и духа убиенного в 1949-м году еврейского театра на языке идиш. Не потому ли, что ровно 20 лет назад в Реховоте поселились Моисей и Эльша, и здесь он, полуослепший, успел написать свою последнюю книгу «Философия Маймонида». А она, его верная подруга, перешагнув столетний рубеж, все так же трепетно и ясно сохраняет память о своем замечательном муже, о театре и училище, первой выпускницей которого была. Хранит память о Михоэлсе и его друзьях, о неповторимом времени своей молодости. Не потому ли, что именно в Реховоте усилиями группы энтузиастов и подвижников во главе с Яковом Иовновичем создано Общество друзей еврейского театра. Это круг единомышленников, которые видят свою цель в том, чтобы люди знали и помнили о таком феномене еврейской культуры, как Московский ГОСЕТ и другие театры на идише, чтобы духовный заряд поколения Михоэлса питал и молодую еврейскую смену, служил вдохновляющим образцом для других народов. И по мере своих скромных сил добровольцы делают эту благородную работу. Регулярно издают «Известия Общества друзей еврейского театра» с рассказом о выдающихся актерах, режиссерах, драматургах, известных деятелях еврейского театра, организуют спектакли молодых израильских артистов, проводят вечера и встречи с людьми, которые могут вспомнить и рассказать много интересного.

В марте 2010 года в Реховоте состоялся впечатляющий вечер, посвященный столетию Эльши Моисеевны Безверхней-Беленькой. Кроме самой героини вечера на нем выступили Нина Михоэлс, Этель Ковенская - младшая подруга Эльши, бывшая актриса ГОСЕТа, театра имени Моссовета и «Габимы», Алла Зускин-Перельман - дочь Вениамина Зускина, Шмуэль Ацмон - художественный руководитель израильского театра «Идишпиль», Макс Вексельман – историк еврейского театра, Татьяна Хазановская - молодая израильская актриса, исполнившая отрывок из моноспектакля «Блуждающие звезды», и другие.

И вот теперь, ровно через полгода – вечер памяти Беленького.

Как много нового и интересного узнали мы об этом человеке! В литературно-художественную композицию, созданную Яковом Иовновичем, органично вошли воспоминания Эльши Моисеевны, Нины Михоэлс, российского актера Вениамина Смехова, сына Моисея Беленького, профессора Соломона Беленького, специально прилетевшего по этому случаю из США, письмо большой группы выдающихся русских артистов, бывших студентов Моисея Соломоновича, выпускников Щукинского театрального училища при театре имени Евг. Вахтангова, а также телевизионная беседа-обращение к Эльше Безверхней двух давних друзей ее мужа – Юрия Любимова и Владимира Этуша.

2.

Итак, юный еврейский вундеркинд Моисей Беленький из белорусского городка Дубровно приезжает в 1927-м году в Москву для продолжения образования и, благодаря феноменальной памяти, трудолюбию и любознательности, стремительно пополняет свой багаж знаний в области истории и литературы - причем, не только еврейской, философии, мировой культуры, расширяет свои языковые рамки. Он учится на еврейском отделении историко-филологического факультета Второго московского университета, и уже с третьего курса сам становится преподавателем. Причем, сразу в двух учебных заведениях.

Профессор Халикман, приметивший яркого, одаренного студента, рекомендовал Моисея Беленького на преподавательскую работу в Коммунистический университет национальных меньшинств Запада имени Ю.Мархлевского. В этом вузе – по сути, высшей партийной школе Коминтерна - 20-летний студент вел курс философии на еврейском отделении (было еще и такое!). Причем, вел настолько интересно и содержательно, что после окончания собственной учебы Беленькому предложили здесь место штатного преподавателя. Он согласился и проработал в этом вузе, преобразованном впоследствии в Московский педагогический институт имени А.Бубнова, несколько лет - до самого закрытия института. Здесь он защитил диссертацию по Спинозе, став одним из самых молодых доцентов в стране.

Между прочим, среди студентов М.Беленького на факультете журналистики был и Леопольд Треппер – да-да, впоследствии тот самый легендарный разведчик, выдающийся антифашист, руководитель «Красной капеллы» - самой успешной агентурной сети в истории мировой разведки. А тогда, в 30-м году, этот многое повидавший на своем веку человек учился коммунистической журналистике на языке идиш. Его преподаватель философии Моисей Соломонович Беленький был моложе своего студента на шесть лет. Страшная ирония судьбы, а точнее - сталинского режима: обоих евреев - и преподавателя, и студента – советская власть своеобразно «отблагодарила» за верное служение Родине, отправив после войны в застенки и лагеря ГУЛАГа. Примечательно, что оба они и вышли из лагеря в один год - 1954-й, только после смерти усатого тирана. Не удивительно, что на закате своей жизни и Леопольд, и Моисей припали к истинной своей Родине – Израилю. Здесь же, на Земле обетованной, нашли они и свой вечный покой…

3.

Но вернемся в 30-й год, в каком-то смысле судьбоносный для Беленького.
Зная об успешном его дебюте в качестве лектора, декан факультета Барух Шварцман предложил Моисею сходить в только что открывшееся театральное училище при ГОСЕТе, там требовался преподаватель философии на идише. «И я отправился в Столешников переулок, где в доме номер восемь располагалось училище, - вспоминал М.Беленький в своем интервью израильскому журналисту Л.Школьнику. - "Нам бы хотелось, - сказал завуч училища Э. Лойтер, - чтобы философию вы преподавали под "флагом" театрального искусства, сочетая диамат с историей театра". Я честно признался Лойтеру, что театр не знаю, специфику театра - тоже, а посему вынужден отказаться от предложения. В общем, распрощался с Эфраимом Борисовичем и пошел прочь из его кабинета. Вдруг услышал крик: "Беленький, вернитесь!". Вхожу опять в кабинет, и Лойтер говорит: "Знаете что, оставьте на всякий случай свой адрес". А через неделю-другую я получил из училища открытку с просьбой явиться "на предмет определения функциональных обязанностей преподавателя философии". Так я был принят на работу с оплатой 3 рубля 25 копеек в час».

А вот как произошло знакомство Беленького с Михоэлсом (из того же интервью):
«Читаю однажды лекцию, и вдруг открывается дверь, входит в аудиторию Фаня Ефимовна Рубинштейн, секретарь училища. Я буквально был ошарашен: без разрешения педагога кто-то врывается во время его лекции в класс. "Кто вы такая?" - громко спросил я. "Я пришла, чтобы сказать вам, что сам Михоэлс..." - начала отвечать Рубинштейн, но я ее не дослушал и заорал: "Вон из аудитории! Пока я читаю лекции, никто не имеет права, даже Михоэлс, без спроса врываться сюда!". В общем, госпожу Рубинштейн, которая была в училище "и Бог, и царь, и воинский начальник", я выгнал. А через день-два звонит Соломон Михайлович: "Надо встретиться и поговорить". Я, естественно, согласился. Мы встретились в кафе "Националь". Михоэлс любил кофе со слоеными пирожками. А разговор начал издалека, вокруг да около, а потом вдруг говорит, что я, мол, нарушил общепринятый этикет. "Соломон Михайлович, - ответил я, - или я буду и впредь нарушать этот этикет, или мне придется уйти из училища. Я очень уважаю вас, но не позволю, чтобы секретарша, прикрываясь вашим именем, с пренебрежением относилась ко мне". Михоэлс помолчал, отхлебнул кофе и сказал: "Вы правы. Гоните их всех в шею!". Этот разговор произошел в 1930 году, когда я был только преподавателем. А в 1932-м, окончив университет, я стал, по настоянию Михоэлса, заведующим учебной частью, а затем и директором училища».

Это было, что называется, попаданием в десятку. Он стал не только отличным руководителем и душой еврейского театрального училища, но и другом Михоэлса, который делился с Беленьким самым сокровенным и важным. Известно, что Соломон Михайлович даже будучи очень усталым после напряженного рабочего дня, уходя на отдых, просил разбудить его только в том случае, если позвонит Моисей Беленький. Как сказала на вечере Нина Соломоновна Михоэлс, «я думаю, что особая близость Моисей Соломоныча к папе объяснялась в том числе и тем, что Беленькому не надо было ничего объяснять, они могли молча, без слов понять друг друга. Их союз с папой - это был союз абсолютного доверия. Как вы понимаете, в то время это было самое дорогое и важное!».

Что же касается вообще общения с людьми, со студентами в особенности, то, по словам той же Нины Михоэлс, «никто не чувствовал рядом с ним человека, который поучает. Он просто считал, что у каждого есть право на свое мнение».

Быть может, и это качество Беленького привлекло к нему первую красавицу первого набора училища Эльшу Безверхнюю. Но вначале, как вспоминала сама Эльша, она не обратила никакого внимания на молодого преподавателя философии. Хотя он-то как раз никак не мог не «положить глаз» на эту смуглую, живую, гибкую, как тростник, студентку из Винницы. Но шло время, и от урока к уроку, от лекции к лекции Эльша все больше и больше проникалась симпатией к этому не по годам вдумчивому, серьезному и вместе с тем очень сердечному, открытому молодому человеку.

«Шел 32-й год, - вспоминает Эльша Моисеевна. - Молодой завуч с группой будущих артистов съездил в Крым, они выступали с концертами перед колхозниками. В ту пору там был создан целый ряд еврейских колхозов. Там, в этой гастрольной поездке, между нами завязались серьезные отношения. После года ухаживания и взаимных завоеваний мы… сошлись. Как оказалось, - на всю оставшуюся жизнь…».

4.

Да, почти 65 лет совместной жизни Моисея и Эльши вместили очень и очень многое: и ужас «века-волкодава», и потерю самых близких и дорогих людей, и радость взаимной любви и верности, и тепло семейного очага с двумя замечательными сыновьями – Соломоном и Давидом, и напряженный труд – писательский, исследовательский, редакторский, педагогический, и радость общения с яркими, незаурядными, выдающимися личностями, и глубокое уважение, признательность сотен учеников, студентов, коллег.

Вот воспоминания лишь о некоторых фрагментах этой жизни.
Эльша: «Седьмого января 1948 года поздно вечером Михоэлс должен был как член Госкомитета по Сталинским премиям ехать в Минск. В здании театра жил писатель Дер Нистер. Договорились с Соломоном Михайловичем, что в семь часов вечера (перед тем, как отправиться на вокзал) он зайдет туда попрощаться с нами. Надо сказать, Михоэлс всегда опаздывал - был за ним такой "грех". Но в тот день он появился ровно в семь, минута в минуту. Нас было пятеро: Дер Нистер с женой, бывшей актрисой Харьковского еврейского театра Сигаловской (моей большой приятельницей), мы с Беленьким и Михоэлс. Войдя, Михоэлс сказал: "Я ненадолго к вам, в десять мне надо быть на вокзале". Мы к его приходу что-то соорудили к ужину, вытащили бутылку водки (Соломон Михайлович предпочитал именно ее). Словом, времени было мало, мы присели к столу, выпили по рюмке, и Михоэлс сказал: "Если бы вы знали, как не хочется ехать в Минск! Но - увы, - надо". И вдруг добавил: "Давайте допьем эту бутылку, когда я вернусь".
А я в тот вечер была занята в спектакле лишь во втором акте, и поэтому вызвалась проводить Соломона Михайловича. Мы дошли с ним до угла Тверского бульвара и Малой Бронной. Он поцеловал меня на прощанье и сказал: "Эльшуня, загибайте пальцы"…
13 января в десять утра началась репетиция. Вел ее Вениамин Зускин. Репетировали мы "Кедай цу лэбн аф дэр вэлт" ("Стоит жить на свете") по пьесе одесского драматурга Айзика Губермана. Начали репетицию без Зускина: он на несколько минут задержался в кабинете Михоэлса – читал какое-то письмо. Вдруг раздался телефонный звонок: "Вам звонят из Комитета по делам искусств. Мы должны сообщить вам, что Соломон Михайлович погиб в автомобильной катастрофе". Зускин вбежал к нам в зал, как безумный, и, схватившись за голову, запричитал: "Михоэлс... катастрофа... погиб". Не помня себя, я закричала: "Убили!". Я выкрикнула именно это слово: "Убили!".

Моисей: «Ровно через год после похорон Михоэлса, 23 января 1949 года, в восемь часов вечера за мной пришли четверо гэбэшников. Двое из них были мне знакомы: они "вели" нас из кинотеатра, где в тот вечер мы с Эльшей Моисеевной смотрели фильм о Рембрандте из немецкой кинотеки. К тому времени уже были арестованы Зускин, Фефер, Нусинов, параллельно со мной взяли Бергельсона, Квитко, американскую супружескую пару - членов Еврейского антифашистского комитета. Сначала меня "прописали" на Лубянке, а оттуда перевели в Лефортово, в камеру-одиночку номер 114, где я просидел 13 месяцев. Потом меня снова вытащили на Лубянку, и там я подписал бумагу, в которой признавал себя "еврейским буржуазным националистом, пропагандирующим национализм, сионизм и оказывающим разлагающее влияние на студентов". Вскоре мне вручили решение Особого совещания ("тройки"), из которого я узнал, что приговорен к десяти годам строгого режима. Так я оказался в пересыльной тюрьме нынешней Самары...».

Сын Соломон: «Спустя много лет после выхода из сталинского Гулага отец во сне кричал "Тону! Тону!". Так в страшном сне он возвращался к дням пыток, когда в камеру напускали воду, доводя её до уровня подбородка и даже выше, когда подследственный должен был уже захлебнуться, но в последний момент воду спускали. Требование было одно: опорочить друзей и коллег, дать показания против них. Но он выстоял, никого не очернив. После этого была пересыльная тюрьма и четыре года каторги в Караганде».

Эльша: «Я получила из Куйбышева открытку и сразу же поехала туда. Свидания, конечно, мне не дали, но передачу удалось "организовать". А потом добрые люди подсказали, что я могу увидеть мужа во время прогулки, - надо обойти тюрьму и подняться на горку, с которой виден тюремный двор. Я так и сделала. И когда толпу заключенных вывели на прогулку, я его сразу увидела. И еще увидела нашего знакомого Ципурского и еврейского поэта Аврома Гонтаря. Сорвала с головы ярко-красный платок и начала им махать. Если вы читали "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына, то должны помнить этот эпизод. Наверное, Александру Исаевичу кто-то рассказал об этом».

Скорее всего, Солженицыну рассказал об этом эпизоде сам Моисей Соломонович, когда их пути пересеклись в лагере под Карагандой. Там московскому знатоку философии, литературы и театра пришлось работать под землей - маркшейдером на угольной шахте. Оказавшись в тяжелейших условиях заключения, среди уголовников, Беленький не спасовал, не дал слабину. Моисей покорял всех своим обаянием и эрудицией. Тюремные авторитеты и простые зэки уважали его за талант рассказчика. Даже начальство относилось к нему благосклонно. Выжить помогли и передачи с воли. Их постоянно присылала ему его верная Эльша. В свободное от подневольного труда время бывший директор театрального училища ставил в лагерном клубе спектакли. Особым успехом пользовалась чеховская шутка «Юбилей», где Моисей сам играл роль въедливой старухи Мерчуткиной. Начальники и зэки аплодировали ему с одинаковым энтузиазмом...

5.

Целый год после смерти «рябого черта» пришлось Беленькому ждать освобождения и реабилитации. И ГОСЕТ, и училище, и вообще почти все еврейское было в стране уничтожено. И он принял предложение Комитета по делам искусств возглавить кафедру философии в Московском театральном училище имени Б.Щукина – базовом учебном заведении знаменитого театра имени Евг. Вахтангова, театра, очень близкого Михоэлсу и ГОСЕТу по своей эстетике, по манере игры. Здесь, в «Щуке», которую возглавлял ученик Вахтангова Борис Захава, Моисей Соломонович защитил докторскую диссертацию по философии, здесь нашел он преданных коллег и любимых учеников, многие из которых стали впоследствии выдающимися актерами и режиссерами российского театра. И сегодня, через много-много лет после общения с Беленьким, они с огромной теплотой вспоминают Наставника, Мудреца и Друга, которого они называли «Моисей» и «ребе».

Вениамин Смехов: «Любимец студентов, он был неизменным участником наших студенческих праздников – вечеров, капустников, учебных спектаклей. Он был, что называется, свой парень. Приятно вспомнить и то, как мы с моей женой Галиной Аксеновой еще в те далекие времена были приняты Моисеем Соломоновичем и его прелестной женой Эльшей Моисеевной в их гостеприимной квартире на улице Чехова. На многие годы сохранился у нас подарок, полученный из рук Моисея Соломоновича, – томик из собрания сочинений Шолом-Алейхема, редактором которого был Беленький.


Для молодого поколения зрителей, наслаждающихся сегодня искусством актеров, учившихся мастерству в Щукинском училище, важно знать, что фундамент этого мастерства закладывали не только известные деятели сцены, такие, как Ульянов, Любимов, Шлезингер, но и невидимые мастера, оказавшие огромное влияние на творческое развитие своих учеников. Одним из них, безусловно, был Моисей Соломонович Беленький».

А вот отрывок из письма, присланного в Реховот, к столетию Моисея Беленького людьми, чьи имена составляют сегодня гордость не только российского, но и мирового театрального искусства. Все они – ученики Моисея Соломоновича, выпускники Щукинского училища разных лет, начиная с 1945-го.

«…Он излучал энергию и радость жизни, и мудрость – не назидательную мудрость. Редко, когда властителем дум в театральной школе становится преподаватель философии. А Моисей Соломонович им был. Его мнением на показанные актерские работы интересовались, его присутствия в зале жаждали. Он всегда защищал студентов со всей страстью своего могучего темперамента. Защищал их право мыслить свободно и заниматься творчеством. Не всем это нравилось, и однажды в одной из центральных газет появился фельетон «Моисей Соломонович сомневается». В советские времена это было небезопасно: фельетон мог быть предвестником всяких бед. А он не боялся. Или не позволял себе бояться, не унижался до страха.

Пройдя творческую школу Михоэлса и Зускина, Беленький тонко чувствовал театр. Его мнение было интересно Театру Вахтангова, в художественном совете которого он состоял как представитель училища имени Щукина. Он знал историю и литературу, философию и эстетику, он знал почти все, остальное понимал. Его история литературы была наполнена не лозунгами и структурами, а живыми людьми из плоти и крови. Его философия и этика рождали не только мысли и идеи, мировоззрение, но и человеческие чувства, мироощущение. Его любили в училище все. Когда Моисей Соломонович пришел в училище, ему было 46 лет, то есть он был достаточно молод, моложе нас теперешних. Но воспринимали его наставником, мудрецом, учителем – ребе. Так называли его заглаза, а некоторые и в глаза. Память о нем жива в нас, в наших сердцах. А для тех, кто уже не застал Беленького в училище, он – легенда! Одна из легенд Театрального училища имени Щукина!».

Среди тех, кто подписал это письмо, - Владимир Этуш и Алла Демидова, Людмила Чурсина и Александр Ширвиндт, Леонид Каневский и Александр Збруев, Людмила Максакова и Виктория Лепко, Мария Полицеймако и Александр Калягин, Евгений Стеблов и Александр Пороховщиков, Анастасия Вертинская и Александр Вилькин, Владимир Качан и Борис Галкин, Людмила Зайцева и Константин Райкин, Наталия Варлей и Валерий Фокин, Алексей Кузнецов и Виктор Зозулин, приписавший от себя: «Низкий поклон Моисею Соломоновичу за уроки мудрости в жизни и в искусстве».

Воистину можно позавидовать судьбе человека, который остался в сердце у таких людей! Но, в первую очередь, конечно, он остался в сердце своего сына.
Вот что сказал об этом Соломон Беленький:

«Мне очень повезло. Я родился в семье, где всю свою жизнь чувствовал любовь, тепло, заботу. У меня был великолепный, потрясающий отец… За три недели до его кончины я встретился с ним и прочел ему свое стихотворение. Оно, может быть, несовершенно, но, во всяком случае, отражает то истинное чувство, которое я всегда к нему испытывал:

Путь с тобой я прошел длиной от колыбели до глубоких седин.
Моею ты стал путеводной звездой, молитвой, с которой легко в пути.
Жизнь подарил, святую веру в величие будничных в жизни дней.
И научил меня счастье мерить поступками щедрой души своей.
Жизнью своей ты снискал поклоненье, глашатай вечных библейских идей.
А страсть душевную и вдохновенье ты людям дарил, как пророк Моисей.

Он прослезился, поблагодарил меня за эти слова. И благодарность его, как музыка, утешает меня в моем сиротстве. Он до конца моих дней будет самым большим богатством моей жизни».


| 18.05.2011 20:46