МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=3559
Распечатать

Владимир Левин





Самое короткое слово – это Я. С него начинается биография. Штампованная. Так вот: я родился в 1936 году в Минске, а умер в 1991 году, когда рухнуло все – химеры, в которые верил, романтика, в которой жил, а Вера, Надежда, Любовь превратились в имена уличных девок. Поколение детей войны, мы верили в светлое будущее. В плакаты верили. И всё это развеялось, как дым из моей курительной трубки.

Самое главное из того, что я потерял, - мой Читатель. Я его всегда вижу, он стоит перед глазами. Это молодой, длинноногий мечтатель-романтик, верящий в то, что стоят на рейде наши бригантины, похожие на каравеллы Колумба. Теплушка, в которой мы ехали на целину, казалась нам бригантиной наших годов. Любопытно, что в той самой теплушке-бригантине ехала и моя будущая жена, но я об этом еще не знал. Нам тогда было по 19. И мы наивно верили в светлое будущее – свое и страны. Страна развалилась, разъеденная ложью. Я, как поверженный боксер, оказался в глубоком нокдауне.

А моя прагматичная и волевая жена привезла меня в Нью-Йорк после того, как нам недвусмысленно было показано на дверь. Нам постоянно намекали, что мы чужие. А тут это дали ясно понять и усвоить. Великая русская литература, журналистика, история, которые подтверждены тремя моими дипломами и целой стопкой всяких почетных сафьяновых обложек – вехи профессии, которой приходилось учиться всю жизнь, сейчас оказались в руках спекулянтов и самозванцев. И там, и здесь. Это их час. Предъявить эти красные «корочки» и всякие медали могу разве что только своим внукам. Выходит, что работали мы впустую – писали книги, песни, сказки про убегающий горизонт. Печатная продукция про героев целины и ударных комсомольских строек отправилась в архив. Ушли в прошлое толстые и тонкие журналы. Они сменились гламуром.

Что касается того, что печатно сегодня выходит на русском языке, принадлежит спекулянтам, ловкачам и жуликам новой формации. Я даже пытался здесь ожить и в них работать: одну газету редактировал, в трех работал, вел свою программу на радио, но все это никак не укладывалось в рамки того, что знал, и чему учил других. Стало очень противно, и я радостно освободился от этого.

Кайф - не в результате, а в порыве. Творческой атмосферы в среде спекулянтов не бывает: единственное, что они умеют творить, – это пакости. Потому и сбиваются в стаи. Мои коллеги это поняли раньше меня, сменив профессию и не запачкавшись. А мне уже поздно что-либо менять. То, что я шлимазл, – это да, это ни на что не сменяешь, но вот неудачником себя никогда не чувствовал и не считаю. Я очень даже удачник! И вообще самый счастливый на земле человек. У меня абсолютно успешные и везучие дочери, их мужья и внуки, которые ничего общего с т.н. «русской общиной» не имеют. Они живут в своих американских профессиях - топ-менеджер крупнейшей компании, юрист, архитектор, классный программист, будущий доктор, чемпионка по легкой атлетике среди школьников Нью-Джерси – вот моя семья. Писателей, слава богу, нет.

Здесь везёт тому, кто сам везёт. Зато у меня есть огромный, в полстены, стол, а в этом столе – то, что написалось. Кое-что вышло в виде книг, а что-то ждет своего часа.

Жизнь каждого человека, каждая минута этой жизни драгоценна. А кто тебе дал право заставлять человека тратить эти минуты на чтение твоих размышлизмов? Чего ты гоношишься своим образованием – оно ведь устаревает, каждые пять лет решительно и стремительно обновляется, и твой внук, студент Принстона, знает в пять раз больше тебя. А ты все пишешь и надеешься, что это кому-то потребуется. А оно ему надо? Но что-то толкает тебя, и ты каждое слово пробуешь на вкус, думаешь, сладостно мучаешься. Историческая вода льется на чью-то мельницу. Остановишься на день, и тебя уже повезут туда, куда с настойчивостью дятла всех нас зовет дебильное радио, работающее не для людей, а на их похоронщиков.

Когда мы жили еще в творческой атмосфере и было достаточно много живительного кислорода, старались быть ни на кого не похожими, оставаться самими собой и пытались сделать свое слово сугубо индивидуальным. Для нас было важным не ЧТО сказать, а КАК. Как могли, так и какали. Это как в песне: часто простое кажется вздорным: белое - белым, черное – черным. Сегодня все норовят что-нибудь стибрить, съединоросить. Отсюда цинизм и снобизм как защита от всеобщего жлобства.

Я живу в мире классической русской литературы и культуры. Другого мира для меня просто не существует. Поэтические и прозаические тома выстроились вдоль стен моей крепости, и я как солдат отдаю им честь. Пушкин, Есенин, Пастернак, Бродский, Лев Толстой, Салтыков-Щедрин, Николай Лесков... Особенно люблю Лескова. Он писал: «Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки. Эти вещи не нравятся публике за цинизм и прямоту. Да я и не хочу нравиться публике. Пускай она хоть давится моими рассказами, да читает. Я знаю, чем понравиться ей, но я не хочу этого, я хочу бичевать ее и мучить». Это автор знаменитого «Левши» и великолепной публицистической работы-исследования «Еврей в России».

Я пишу про русских евреев в Америке, про тех, которые мне интересны. Каждый еврей – эпикурей, веселый, ироничный и неунывающий человек. Я видел таких в Израиле. Сам такой. А здесь столько зануд! Они на виду. И учат всех жить. Но это исключительно среди «профессиональных» евреев. Людей высокой пробы, глубинного интеллекта всё меньше и меньше. Их много и не бывает. Они уходят. Заменить их не может никто. Но вместо них приходят деляги, называющие себя журналистами, писателями, историками, общественными деятелями. Это люди с самомнением, незамутненным сомнениями.

Настоящая литература и журналистика никогда не были обслугой. Они всегда «бичуют и мучают». Для обывателя - явления страшноватые. Журналистика – это профессия оперативного реагирования, литература – длительного размышления. Они испытывают своих творцов на разрыв. Вот поэтому я так долго живу. Еще не все умные книжки прочитаны, а самые веселые еще пишутся. С некоторой грустью. Но это уже гены говорят...


| 25.05.2011 17:25