МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=4808
Распечатать

Стрелки часов

Владимир Левин, Нью-Йорк

Сколько бы ни нащелкало на жизненном спидометре, мы все равно несем знамя нашей юности...


Завтра, 26 апреля, – День Независимости Израиля, наш главный праздник. А накануне поминаются все, кто положил за нее жизнь. У этой страны нет официальных героев, потому что герои все. Когда стране плохо, все берутся за оружие. Когда стране хорошо – выясняют отношения. Независимость мышления (если оно имеет место) приравнивается к преступлению. Это у них. А мы имеем право думать и говорить на языке великой культуры, за что и боролись.


Я всегда существовал в команде друзей-профессионалов. Мы боролись за внутреннюю независимость, потому что это самое главное. Не всегда удавалось в той системе координат. Если посмотреть на нас со стороны, мы были стрелками часов, показывающих время. Некоторые часы остановились именно тогда, когда мы обрели независимость. Весь пружинный завод оказался истраченным. Но какие-то стрелки еще показывают время.

Ребята, вы что – охренели?! Один за другим, один за другим...Зачем вы уходите? Мне без вас совершенно невозможно. Пусто и нечем дышать. Нет кислорода. То Семен Рубин, то Изя Пикман, то Валера Холод, то Саша Станюта.. И последний из наших, кто ушел, - Самсон Поляков. Вы что – совсем с ума сошли? Уходить, не простившись, даже с земли Израиля как-то нехорошо. Мы когда-то говорили: снаряды рвутся всё ближе. А теперь они рвутся среди нас. Вот мне сообщили – Самсона больше нет.

Я уже устал от некрологов. Как и Сеня Рубин, как Изя Пикман, Самсон умер на земле Израиля, земле, на которой нужно жить долго, потому что по ней ходил бог. Самсон писал только для нас такие строки:

Пусть все знают: нам по сердцу трудности,
Пусть все знают: по плечу невзгоды.
Мы несем знамя нашей юности
Сквозь миры и годы!

Да, наша газета, из которой мы все вышли, так и называлась – «Знамя юности». Это ее второе имя. Первое было «Сталинская молодежь». Когда в 1962 году безбожно молодыми мы пришли туда работать, в одном из кабинетов еще висел плакат: «Сталинская молодежь – вечером не найдешь, утром не разбудишь». У нас был восторженный образ мысли, мы презирали Сталина и сталинистов, верили в коммунистические химеры и в то, что вот теперь уже совсем скоро все будет очень хорошо.


Этому снимку, который перед вами, без малого полвека. В нижнем ряду крайний справа возле Азы Плавник – я, еще волосато-кучерявый. А в среднем ряду крайний слева – Самсон Поляков. Рядом с ним – наш ответственный секретарь Семен Рубин. Надо мной с открытым ртом – Сергей Ваганов. В верхнем ряду крайний справа – Валентин Дончик, пионер-герой, расписавшийся в 14 лет на рейхстаге. Он чуть постарше, но всё равно наш. Тогда нам было по 25, и мы только все начинали. А теперь из тех, кто на снимке (это примерно пятая часть редакции), в живых осталось сильно меньше половины.

Я устал писать и подписывать некрологи. И каждый уход вызывает череду воспоминаний о том, как молоды мы были. Вот совсем недавно ушел Саша Станюта, и осталось от нашей юности всего-то несколько молодых дедов. Хватает пальцев одной руки, чтоб их пересчитать...

Я не пишу мемуары – молод еще для них. Рассказываю о том, что происходит сегодня. И вот получил приглашение на 5 мая приехать в Минск, где по традиции в этот день происходит сбор нашей дружины всех поколений. И память потянула за ниточку воспоминаний, открывая вереницу ярких образов. Тем более, что газета наша была как катапульта, которая выбрасывала нас на орбиту большой жизни. Шутка ли? Борис Павленок стал заместителем председателя Госкино СССР, Борис Пастернак – основатель и директор самого солидного московского книжного издательства, он и сейчас трудится, Витя Чанин был самым главным на Белорусском ТВ, Петя Бережков – директором БЕЛТА, Володя Дейкун был замом главного редактора спортивных передач Центрального телевидения, наши работали и на ТВ в Останкино, и в нормальной еще (не сегодняшней желтой) «Комсомолке», и в «Труде», и в ТАСС, и в «Огоньке», и на киностудиях страны, и профессорами в университетах, один и сейчас профессор математики в Аделаиде (Австралия), среди нас много писателей. Вот один из нас - недавно отпущенный из застенков КГБ с условным сроком, бывший глава Союза писателей Белоруссии Владимир Некляев - жестоко избитый бывший кандидат в президенты.

Он писал:

Обжигая былое – былым,
Став тенями, виденьями, снами,
Мы себе вспоминаемся сами,
Как огню вспоминается дым.

Он на десять лет моложе, но все равно - из нашего поколения.

Самсон Поляков, автор сценариев многочисленных фильмов – таких, как «Пани Варшава», «На золотом крыльце» и многих других, я не помню названий, уехал на Святую землю. Помню, как он пел свою песенку про нас: «Нас могут, как стрелки, случайно передвинуть, и могут, как стрелки, отвести назад». Мы как стрелки часов указывали время.

Дома у Самсона Полякова я познакомился с Владимиром Высоцким. Был он тогда совершенно не таким, как показан в фильме «Высоцкий. Спасибо, что живой», не таким, как предстает в многочисленных воспоминаниях вдруг возникших «друзей». И особенно отвратительно выглядит, когда его тексты поет попса. На него навели такой уж глянец, что как человек и личность он совсем потерялся в зарослях пошлости. Вряд ли ему бы это все понравилось.

Мы с Самсоном курили на балконе, когда вдруг увидели, как по дорожке к киношному дому шагает походкой пьяного матроса невысокий человек с обломком гитары под мышкой.

- Смотри как его качает, - сказал я. - Как бы не загребли парня.
- А он к нам идет. Это Володя Высоцкий.

Он пришел, ему тут же налили стакан, он выпил. И ....протрезвел. Я впервые увидел, как человек трезвеет после стакана водки. Не помню, о чем говорили, а потом Володя стал петь.

Холода, холода.
От насиженных мест
Нас другие зовут города,
Будь то Минск, будь то Брест -
Холода, холода.

Или вот это:

Сколько зим, сколько лет –
Все одно и то же:
Денег нет, женщин нет,
да и быть не может.
Ни кола, ни двора,
И ни рожи с кожей,
И друзей – ни хера,
да и быть не может...

Или вот еще:

И ни церковь, ни кабак –
Ничего не свято.
Нет, ребята, всё не так,
Всё не так, ребята...

Как это все сегодня актуально! А ведь был тогда 1966 год...Он снимался у нас на студии. Я очень любил его «Песню о звездах» и «Братские могилы».

А под балконом собралась толпа слушателей. Потом мы встречались на съемочных площадках, было много всяких приключений, о которых ни в каком кино не расскажешь... Потому что нельзя, потому что стыдно было. Не был он таким фальшивым, как его представляют в толпе вдруг возникших «друзей».

Как-то у нас в цирке было представление, которое называлось «Конно-балетная пантомима». Дрессировщик лошадей решил объединить своих танцующих коней с балеринами. И Самсон пошел на это представление, в результате чего в газете появился едкий фельетон. Через день по длинному редакционному коридору шагал дрессировщик с хлыстом в руках. Пока он не дошел до нашего кабинета, я подбежал к Полякову:
- Сашка, иди прячься – он идет тебя бить!
- Пусть идет, разберемся. Только вы пока покурите в коридоре.

Минут через двадцать дрессировщик и Поляков чуть ли не в обнимку вышли из кабинета, как старые друзья. Сашка пошел его провожать.

Когда он вернулся, я спросил:
- Как это ты с ним разобрался? Он ведь был совершенно бешеный.
- А все очень просто. Когда разговариваешь с сумасшедшим, надо смотреть ему прямо в глаза и что-нибудь говорить спокойное. Или в переносицу смотреть надо. Если отвел глаза – всё. Точно так же надо обращаться и с собаками.

Самсон был мастером разговоров с ненормальными, которые обычно слетаются к редакции, как комары на болото.

Вообще-то официальным фельетонистом редакции был я. Это самая тяжелая работа, потому что после каждой публикации появляется куча опровергателей, которые жаловались в ЦК. И чуть ли не всякий раз вместе с редактором мне приходилось идти «на ковер» и писать объяснительные записки. Тогда выступления в печати были действенны – воров, бюрократов, оскандалившихся начальников снимали с работы. Меня стали называть Асмодеем – ангелом- истребителем. Но и мне доставалось. Объяснительные приходилось писать чуть ли не после каждого фельетона.

Самсон (его почему-то называли Самоса, а Сашу Станюта – Салазаром) нашел выход:
- Слушай, Асмодей, ты же к каждому фельетону все равно пишешь объяснительную заранее. Ведь можно сделать так: фельетоны складывай в отдельную папку, получится потом книга, а объяснительные – в газету. И они больше приставать к тебе не будут.

Идея была хорошая, но не особенно помогла. Все равно таскали в агитпроп. - Что ты делаешь? Ты же уничтожаешь кадры: депутата Верховного совета, директора завода, секретаря райкома комсомола – всех надо снимать. И вот теперь директора техникума, которая заставляла писать студентов доносы на преподавателей и друг на друга. А ее снять с должности невозможно.
- Почему?
- Она беременная.
- И в этом я виноват?
Все засмеялись.

Но порой - и довольно часто - было не до смеха, особенно когда после очередного фельетона в ЦК приходили письма мешками.

Вскоре от обязанностей Асмодея я освободился: пришел Брежнев, и трогать начальство уже было нельзя. А критиковать председателей колхозов и домоуправов было стыдно.

Я нынешнюю белорусскую прессу почти не читаю, приличных изданий, кроме «Народной воли», нет. Наша «Знаменка» еще выходит, но деградировала окончательно. Тираж у нее около 20 тысяч (это после 800 тысяч с хвостиком, когда мы работали), но по общему мнению наших коллег она блещет убожеством. 20 тысяч – это официально заявленная цифра для рекламодателей, а на самом деле там и пары тысяч не наберется. При этом выходит она не ежедневно, а то ли три, то ли два раза в неделю. Газета умерла. Не буду на нее крошить булку, потому что точной информацией не располагаю.

За свою газетную жизнь я пережил четырех главных редакторов, потому что, как писал Самсон, «нас могут, как стрелки, случайно передвинуть, и могут, как стрелки, отвести назад».

Должность главного редактора – самая нестабильная. Мой третий главный - Коля Соколов – своего рода уникум. Опять же, с легкой руки Самсона его называли «Утро нашей Родины». Он всему очень искренне удивлялся и страшно переживал, если чего-нибудь не знал, ему было дико неловко и болезненно, и он звал от всех по секрету меня разобраться в каких-либо терминах. А когда его забрали в отдел пропаганды ЦК КП, он сразу же получил квартиру в районе «Пыжиковых шапок» – так у нас назывался район «Дворянское гнездо», где строились дома исключительно для начальства. Раз в неделю Коля обязательно приходил в редакцию. И вот Самсон Поляков с совершенно невинным видом спрашивает: - А правда ли, Коля, что в твоей новой квартире аж два унитаза?
- Нет, у меня один.
- Жаль, я думал, что ты заслужил два.

«Подколка» была упрятана довольно глубоко, но Коля не обиделся, потому что не понял. Он понял другое: надо позвать коллектив на новоселье, чтобы он убедился: у партработников один-единственный сантехнический прибор. Свои цековские пайки Коля получал исправно и... приносил их в редакцию девушкам из корректуры, потому что у них была самая маленькая зарплата, а работали они больше других.

Был в редакции еще «Гаврош сурового времени» - Валентин Дончик. Он пришел в редакцию с поста секретаря Рогачевского райкома комсомола «на укрепление». Во время войны Валик удрал из дома в партизаны, потом примкнул к воинской части, воевал, получил медаль «За отвагу». Однажды его изловили и вопреки воле юного героя отправили в Суворовское училище в Ташкент. Он оттуда сбежал, в инструментальных подвагонных ящиках добрался до действующей армии и где-то в Польше нашел свою часть. Расписался на рейхстаге. Ну, а в наши дни все пионерские отряды страны от Бреста до Владивостока боролись за право носить имя пионера-героя Вали Дончика. Он с ними работал. Они организовывали какие-то пионерские патрули, штрафовали людей за неправильный переход улицы, а Валик писал все время заявления в военкомат с требованием направить его на войну во Вьетнам, чтоб драться с американцами. От него потребовали анализы. Утром он вез их сдавать в маленьких «мерзавчиках»- были такие водочные бутылочки «Аэрофлота». Но в троллейбусе у него эти бутылки украли и, что не исключено, выпили. Он очень переживал это «горе», поэтому переходил улицу на красный свет. Вот тут его и задержали пионеры-акселлераты, заявив, что они борются за присвоение отряду имени Дончика. Доня их похвалил, а потом сказал, что он и есть тот самый Дончик. Пионеры не поверили и привели его в редакцию. Разбираться с ними довелось мне. Пионеры были явно разочарованы: таких старых пионеров-героев не бывает, говорили они. На радостях Дончик отдал им редакционный архив – подшивки газет с послевоенного времени, за что и был наказан серьезно.

Интересно, что детдомовские очень болезненно относились к тем словам, которых они не знали. Но признаться в этом им было неловко. Этим пользовались для всевозможных розыгрышей. Однажды Самсон Поляков стал шарить у себя по столу и ругаться: ничего нельзя оставить – обязательно сопрут. Бывшие сироты-детдомовцы понимали: если что-нибудь пропало, первыми под подозрением окажутся они.
- Что у тебя пропало, Самсон?
- Очень ценная вещь – реноме.

Валик тоже включился в поиски и стал шарить по всем столам, абсолютно не понимая, что он ищет. Ничего не нашел. Дело к вечеру. Девушки украшали ёлку к Новому году. Что в редакции обычно вешалось на ёлку? Билеты журналистской лотереи, перьевые ручки, вырезки смешных заголовков, карикатуры, а елочные игрушки женщины приносили из дома. Дончик все искал. Поляков уже и забыл о том, что начал розыгрыш. Но Доня напомнил:
- Старик, ты нашел ЭТО?
- Что?
- Ну, как его? Реноме?
- Давно нашел.
- А где оно? Покажи.
- Да вон, на ёлке висит.

Доня подошел к ёлке, долго ходил вокруг нее, искал. Очень хотелось ему знать, как выглядит реноме. Но ничего похожего не нашел. Тогда он вышел в коридор, где мы обычно курили, и спросил, что такое реноме и с чем его едят. Ему объяснили, что это всего-навсего доброе имя и что его ни с чем не едят. Оно несъедобно, но без него в нашей профессии никак нельзя.

Я бреду через эту чащу друзей, прихожу в себя и вижу, что уже почти никого не осталось. А вот тогда, в шестидесятых, мы, подкалывая друг друга, все-таки росли, сами не замечая, как. Потому что соревновались в творчестве, в выдумке.

В Белоруссии в каждом большом и малом городе есть курганы славы и курганы Бессмертия. Они родились за моим рабочим столом. И в каждый почти курган Славы заложена капсула с «Завещанием потомкам». Она начиналась словами: «Вам, живущим при коммунизме...» и далее шел текст о том, каких успехов добилась страна сегодня. Это запомнилось, потому что сам писал. Нас даже наградили за это. И вот у меня в кабинете в кои веки натерли воском паркет.Очень довольный этим обстоятельством, я стал раскачиваться в своем кресле. Рядом стояли Ваганов и Поляков. Кресло поскользнулось, и я со всего маху ударился головой о батарею отопления. Что было дальше – не помню. Ребята отвезли меня в больницу, и первыми, кого я увидел, когда пришел в себя, были Самсон и Сергей Ваганов. Они сообщили, что со мной уже все в порядке и забрали меня в редакцию. А там, гады такие, сказали коллегам, что мне наложили 14 швов и в голову зашили «Завещание потомкам». И что впредь со мной все должны обращаться более деликатно и не натирать в кабинете пол, а злосчастную батарею тут же назвали «батареей Ваганова».


Смотрю на родные лица моих ребят. И не только юность вспоминается, а человечность. Нас учили ей фронтовики – Борис Пшоник, Зяма Рывкин, Володя Вельтнер, Николай Пятницкий, прошедший через Минское гетто и партизанские невзгоды Игорь Садовский, тот же Валя Дончик. Подонки даже по нашим коридорам не могли ходить. Когда на Ближнем Востоке шла Шестидневная война, утром, когда все приходили на работу, Поляков спрашивал: «Как там наши?». И спрашивали об этом отнюдь не генетические иудеи. А вот враги наши называли газету не «Знамя юности», а «Зяма юности». «Зям» у нас было не так уж много, но гораздо больше, чем в других республиканских газетах, вместе взятых. А что касается внештатных авторов, то они все вынуждены были писать под псевдонимами – Семен Виногура, Борис Фирштейн, Ефим Шур, Миша Раковщик...Разве всех удержит память? А вот розыгрыши помнятся хорошо. Как мы «наградили» орденами и медалями работников соседней газеты, которые в результате передрались от обиды, как играли в футбол с минским «Динамо», выезжали на матчи в Вильнюс, как одного товарища заставили пойти в ЦК в полной пожарной форме и в каске, и как партийный начальник орал на меня чуть ли не матом: «Писать надо, а не в футбол играть!».

Мы весело жили по правилам того времени. Потом нас всех расставили по рангам и способностям. И многие ушли в кино, считая, что там может быть независимость. Но и там ее не было. Теперь вот уходим, один за другим, один за другим.

Механизмы сработались. Но нам нельзя уходить никак. Особенно из Израиля, накануне больших событий, которые в этой близкой и далекой стране происходят часто.

Сколько бы ни нащелкало на жизненном спидометре, мы все равно несем знамя нашей юности. Беда в том, что знаменосцев становится все меньше и меньше. Поэтому так грустно. Хотя и остаемся стрелками часов, которые уже никто не отведет назад.

24 апреля 2012


| 25.04.2012 10:26