МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=6607
Распечатать

Распяты по собственному желанию

Александра Свиридова, Нью-Йорк




Редчайшая ситуация на самом деле: польские поляки – режиссер Владислав Пасиковский с двумя актерами – польскими поляками в роли польских поляков, - сняли полнометражный игровой фильм «AFTERMATH», в котором на экране сегодняшняя Польша. НИ ОДНОГО ПОЛЬСКОГО ЕВРЕЯ В ФИЛЬМЕ НЕТ. В кадре. Где-то там – глубоко за кадром, о них идет речь – что были какие-то лет семьдесят назад, да сгинули. А патриоты Польши угрожают убийством молодому Мацею Штуру – сыну легендарного польского актера Ежи Штура, - исполнителю главной роли польского поляка. Что это?


Польша не может вынести даже слова о том, что случилось на ее земле с евреями 70 лет назад. Самое невинное из поступивших угроз, что молодой Штур цитирует для прессы – «Мне звонят и советуют купить билет в один конец и покинуть Польшу немедленно. Правые журналисты пишут гадости обо мне».

Продюсеру Дариушу Яблонскому реальность представляется более мрачной. «Я вижу физическую опасность, - говорит он. - Многие вебсайты с нашими картинками исписаны призывом: «Эти люди должны быть повешены».


А «мейнстримовский» новостной журнал WPROST просто вынес на обложку портрет Штура (на снимке), зачеркнув его знаменитым со времен «Хрустальной ночи» размашистым магендовидом. И подписал: «РАСПЯТ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ». Внутри редакционной статьи – автор, чьем имя не хочу поминать – пишет самое страшное ругательство, которое поляк может бросить в лицо поляку: «ШТУР, ТЫ ЖИД!».

Более цитировать ничего не хочу и не буду.

Смотрите новый польский фильм, в котором нет евреев. Есть только три десятка надгробных плит да ведро обгоревших костей – всё, что от них осталось. Лежали они себе тихо - костями, камнями, - так нет же, нашлись ПОЛЯКИ – предатели родины! – разворошили прошлое, и покатилась волна по миру. Фильм пошел по экранам, по фестивалям Лондона и Торонто, где ему рукоплещут, вручают награды, а патриотам терпеть это нету сил: обидно за родину. Клевещут на нее.

Я слежу за этой вакханалией и вспоминаю, что всё это не впервые. Но что удивительно: всякий раз – только в Польше. Фильмы, посвященные Второй мировой войне и тому, как складывались в эти годы отношения поляков и евреев, существуют, и каждый фильм – это поступок его создателей и выход на минное поле. Все эти ленты сделаны польскими кинематографистами и на материале Польши. Те, о которых я хочу напомнить, сняты на деньги недобитого польского еврея, ныне известного немецкого кинопродюсера Артура Браунера (на снимке). О нём самом тот же Дариуш Яблонский снял документальный фильм. Значит, помнит...

И сейчас нужно только выжить. Переждать, пока схлынет волна ярости патриотов. Пока не поймут они, что ничего им - антисемитам - уже не поправить: фильм живет своей жизнью и найдет дорогу к зрителю, сколько бы ни гнали его из кинотеатров. И я знаю точно – он еще придет к детям и авторов, и издателей журнала WPROST. И расскажет им о преступлении родителей. И не отмыться вам всем от нашей крови.

«Что посеял, то и пожнешь» - не я придумала. Я только уныло и монотонно добрую половину своей жизни с экрана и с листа бумаги сообщаю убийцам, что убить-то они убили, но никто ничего не забыл. И я тоже помню, что-где-когда было, сколько-кто-кого втоптал живьем в землю на Колыме, в Едвабне, Кракове, Варшаве, Херсоне.

Зачем мне это? Отвечаю.

Еще в 1988 году я вынесла в заглавие сценария о писателе Варламе Шаламове его строку – «Чтоб они, суки, знали». Так и оставлю. Не мне редактировать страдальцев.

Фильмы, которые вызывают гнев патриотов, я тоже помню...

Знаменитый фильм «Европа, Европа» выдающегося ПОЛЬСКОГО – по происхождению - режиссера Агнешки Холланд, сделан НЕ в Польше. Это польско-немецко-французский фильм, созданный на основе биографии польского еврея Соломона Переля, изданной в 1989 году. Он описал свою причудливую судьбу еврейского подростка, который, чтобы избежать смерти, выдал себя за немца. И так жил всю войну. И выжил. Едва не дослужившись до высокого чина у нацистов. Был бы необрезанным – стал бы... «Его пенис спас его душу», - скажет потом Агнешка Холланд. И начинается фильм со страшной сцены: немцы, солдаты Вермахта, окружают группу «поляков» – граждан Польши, - не дифференцируя, кто перед ними. И немедленно находится в группе этнический поляк, который спешит указать немцу на этнического еврея, которого немец не распознает. Этот эпизод – ЗНАК. Знак НОРМЫ времен войны. Агнешка Холланд быстро минует его и обращается к основной истории. Минует, но не пропускает...

Фильм был номинирован на «Оскар» киноакадемией, но Германия – страна проживания продюссера – отказалась от приглашения Американской киноакадемии... Другое жюри, не нуждавшееся в официальной процедуре номинирования картины страной, вручило А.Холланд награду – «Золотой глобус» 1991 года – «За лучший фильм на иностранном языке».

Германии не по силам было смириться с тем, что польские евреи будут представлять великую страну...

До этого фильма А.Холланд сняла еще один фильм на том же материале - самый глубокий из известных мне, проникающий в недра противостояния «еврей-поляк» - «Горькая жатва». Как Польша пережила его – не представляю. Как осталась жива Агнешка – знаю: она НЕ жила в ту пору в Польше.

Так случилось, что в момент, когда А.Холланд отбыла на Международный кинофестиваль в Западную Европу, власти в Польше ввели военное положение. И она решила не возвращаться в страну. Как выглядит тюрьма изнутри, она запомнила. Хотелось снимать кино. В Западной Европе она написала камерный сценарий на две персоны. Деньги дал тот же продюсер - живущий в Германии польский еврей Артур Браунер. В сжатые сроки – три недели – Агнешка сняла бездонную трагедию - историю польской еврейки, спрыгнувшей с поезда, идущего в лагерь смерти. Ее подбирает в лесу простой польский фермер. Прячет, спасает и ... губит.

Это одна из картин, которые не стареют. Проблема в ней вечная - из тех, что ранят одно поколение и незаметно проходят для другого - антисемитизм. Он есть всегда, но в одни периоды истории дремлет, в другие - пробуждается. Апогеем пробуждения в веке двадцатом стал период фашизма - с 1933 по 1945-й.

Ленту «Горькая жатва» Агнешка никогда не смогла бы снять в Польше. Продюсер Артур Браунер понимал это лучше нее: он бежал из Польши после кровавого погрома в Кельце, когда поляки убили полсотни евреев, вернувшихся в родной город после войны. Агнешка сняла «Жатву» по своему сценарию, написанному при участии Г.Фелда. В главных ролях - Армин-Мюллер Шталь и Элизабет Триссенаар. В кадре - скорбная осень 1941-го, когда нацисты развесили по городам и весям Польши объявление: «Всем жидам собраться». А дальше - жидкий лесок, стук колес: жиды собрались. «Транспорт» доктора Эйхмана покидает поделенную двумя хищниками - Сталином и Гитлером - Польшу. Польшу, которой больше нет. Остались одни поляки. Потому сохранились два мира: мир поляка-крестьянина, хозяина СВОЕЙ земли, и мир еврея, которому история отводит пулю и место в общей яме.

Агнешка Холланд передает это ЧЕРНЫМ кадром и мерным грохотом колес. Два голоса звучат за кадром: матери и ее ребенка. Мать учит дитя не бояться и прыгать. На ходу. Из поезда. И первый просвет в черном кадре открывается там, где мать отрывает доску в стене вагона, везущего евреев на смерть. Мелькают жалкие стволы мелколесья, застиранный клочок сиротского неба, а дальше - гравий, насыпь, прыжок, хруст веток или костей, шелест осенней листвы и... Он видит Ее! Поляк Леон - сбежавшую из поезда еврейку Розу. С магендовидом на пальто. Он подбирает ее в лесу, как вещь, как кусок ничейного добра при дороге. Как норму: все поляки в ту пору хватали оставленное евреями добро. Грабили пустые дома, торговали награбленным, продавая друг другу предметы неведомого, ненавистного им религиозного культа.

Фоном дана блистательно выстроенная интрига с передачей фермеру вишневого сада. Вишневый сад отсылает зрителя к эпохе перемен со времен Чехова: имущество хозяина истинного переходит к не-хозяину, от богатого - к бедным, от ценителя - к вандалу. Состоятельный еврей Рубин просит поляка Леона купить сад. Ему необходимо срочно заплатить другим полякам, которые обещают за деньги спасти жизнь его семьи.

Эта линия, развиваясь в логике места и времени, завершается смертью Рубина: последовательные поляки, получив деньги, выдают Рубина гестапо. Чудом спасется только дочь Рубина. Поляк-предатель по воле авторов погибнет: его убьют за кадром партизаны непроявленной национальности. Агнешка Холланд оставит в кадре труп предателя-поляка, но не укажет убийц. Это - макрокосм ленты. Микрокосм - в душе, в тайниках подсознания крепкого фермера. Полным олицетворением которого становится погреб его надежного дома, где поселит он найденную в лесу еврейку. Спрячет, выходит, как хорошую скотину и...

Тут я не знаю точных слов. Полюбит? Не уверена...
Вступит с еврейкой в любовную связь и даже употребит слово «люблю», словно пробуя его губами на вкус. Важная подробность: соитие с Розой – первый сексуальный опыт немолодого мужчины, доселе знавшего только грех онанизма, в котором он кается ксендзу. А тот по-отечески советует фермеру жениться.

Поведение фермера заметно меняется. За ним озадаченно начинает следить прислуга. Страх нарастает, как ветер в бурю. Агнешка Холланд блистательно воссоздает быт, в котором все живое: стол, стулья, дерюжка, прикрывающая половицы, таящие дверь в подполье, лежанка для Розы, табурет для себя, миска с едой, поганое ведро... И в эту стиснутую, задушенную обстановку не-жизни неожиданно врывается весна: фермер выводит в ночи затворницу сделать глоток воздуха. Ах! - как бежит пленница по талым лужам! Сердце останавливается: погубит же себя, его, всех!

Ни на секунду режиссер не позволяет зрителю понадеяться на что-то хорошее. Ясно, что беды не миновать - вопрос только в том, когда она грянет и КАК.

Тем временем на периферии сюжета умирает старая богатая полька, которой верно служил Леон. И завещает ему свой дом, землю и незамужнюю дочь. Леон неожиданно становится богат, но... Розу следует убрать из дома. Фермер договаривается на дальнем хуторе, что еврейку приютят за плату, и велит Розе собираться. Она умоляет пощадить её и оставить в доме. Кадр невероятный по сочетанию реализма и символизма: всклокоченная кудрявая голова Розы торчит из-под земли - из подпола. Еще живьем, но - уже из ямы. Губы ее складываются в просительной улыбке на уровне черного сапога Леона... Фермер непреклонен с высоты своего роста и положения НА поверхности земли. Камера установлена на полу - на уровне губ и глаз Розы. Так предъявлена авторская ТОЧКА.

Роза умоляет... Но - камера снимает и это! - есть некая мера унижения, ниже которой опускаться нельзя, и… Роза оставляет просьбы. Фермер спускает ей в подпол ведро горячей воды - помыться на дорогу. А когда поднимает крышку подпола - никто не отвечает ему из черноты ямы.

Как он спрыгивает вниз, как находит Розу мертвой – это подробности. Главное, что тут-то и стучат в дом Леона! Ополоумевший, он открывает дверь.

Худенькая, спасшаяся дочь хозяина вишневого сада Рубина с оборванным, таким же худым мужчиной задает Леону невинный вопрос: "Вы ничего не знаете о жене этого человека? Ее зовут Роза. Нам посоветовали у вас спросить"...
- Нет, - выдыхает Леон.

Редко авторы ставят зрителя в такое привилегированное положение, чтобы он знал больше героев. Леон неожиданно бросается в дом и выносит оборванной девочке много денег: всё, что припас, чтоб заплатить за Розу.
- Возьмите, - вкладывает он ворох денег в руки другим евреям. - Это мой долг вашему отцу за вишневый сад...

Оборванные евреи исчезают в жидком лесу на околице, а Леон спускается в погреб и уже под землей роет глубокую яму. Стаскивает в нее бездыханное тело Розы и засыпает руками первую свою любовь. Сам спас - сам и погубил.

Образ страшный многократно и многоуровнево: ОТ архитектуры дома, где сидит за столом возмужавший за годы войны поляк, разбогатевший владелец еврейского вишневого сада, наследник богатой польки, - с единственной тайной, омрачающей счастье: зарытой в подполе красивой еврейкой, с которой он впервые познал утоление страсти. ДО абсолютного символа подсознания всякого антисемита, хранящего на самом дне тайное влечение к еврею. ДО образа самой Польши, вышвырнувшей евреев со своей географии и развалившейся на освободившейся площади. Процветающей, борющейся за свободу, строящей светлое будущее на костях евреев, наспех присыпанных землей.

А наверху – на поверхности - соседи советуют фермеру жениться на польке. Так вертикаль социальной реальности приобретает черты канона классической драматургии: с трупом в трюме и свадебным танцем на верхней палубе. Тяжелейший спектр вопросов европейского Холокоста встает над картиной северным сиянием, переливаясь всеми оттенками, перетекая из одного в другое, иногда строго противоположное: кто он, этот человек - герой или преступник? Спаситель или убийца? И нет «или-или» - есть и то, и другое: какое-то время герой, в какой-то момент - преступник. Виновен и не виновен. И не нам его судить.

Не человеково это дело - суд над другим человеком.
Убивал он ее? Нет. Спасал? Да. Но... спасал тело ее. Для своего же тела. А душу - даже свою не спас. Вот ведь беда какая.

Леон остается в последнем кадре - на крыльце, в полумраке. Обремененный грузом страшных тайн, с которыми на исповедь к ксендзу не пойдешь. Единственное божье создание, которому фермер открывает душу - лошадь. Мордой к морде, прижимается он - живой к живому. И эта монументальная фактура плоти нагромождена крепостью, которая крепче каменной должна обнести былинку страшного диалога, который едва ли не впервые впрямую звучит с экрана...

Центральная – и композиционно, и по сути – сцена картины: когда поляк Леон в смятеньи чувств говорит еврейке, что женится на ней после войны. Но для этого ей придется креститься. И он – косноязыкий - начинает учить ее Новому завету. Безропотная жертва, Роза терпеливо сносит его примитивные поучения. Но блеск высокомерия и протеста мелькает в затравленных глазах дикими сполохами. И в какой-то миг Роза взрывается. В полном отчаянии, зная, что за этим монологом - смерть, она кричит Леону в лицо, что ей в его Писании учить нечего, что ее вера - древнЕе. И сообщает ему невероятную новость: что его Богородица – еврейка, его Христос - по матери еврей! Апостолы, чьи тексты он ей старательно зачитывает, тоже евреи. И это следует знать и уважать ее веру!

Ошеломленный Леон не выдерживает высокого напряжения: он бьет Розу.
А Роза... отвечает ему. И в этом безумном поединке избивает спасителя до крови.
Окровавленный телесно, потрясенный душевно, Леон сидит он на лавке, пока она вытирает ему кровь с лица. Он повержен: не знает ответа ни на один вопрос. Он чувствует себя обманутым всеми - поляками, евреями, Богом. Самим Христом...


Полная версия фильма на русском языке

Но авторская позиция упорного поиска мира внутри любого ада дает себя знать в финальном эпизоде: фермер получает письмо от дочери Рубина из Америки. И на фоне сумрачного неба над головой Леона звучит детский голос, перекликаясь с тем первым - в начале ленты: девочка пишет, что молится за Леона. Потому что на деньги, которые он дал, она выжила, доехала до Америки и вывезла с собой того парня, который безуспешно искал свою жену Розу. Они поженились и ждут ребенка. И все это - благодаря ему.

Агнешка Холланд оставляет героя и зрителя в равном состоянии полной растерянности.

Фильм был отобран Американской киноакадемией на "Оскар" в категории «Лучший иностранный фильм» и «Лучший сценарий», но Германия отказалась от этой чести. Не допустила, чтобы фильм, сделанный польскими евреями, принес Германии «Оскар».
Германия официально ответила Киноакадемии США отказом и не выпустила ленту в Америку. Все остальные антисемитские нападки на фильм меркнут на фоне этого решения на государственном уровне.

- Это, конечно, идиотизм, - сказала мне много лет назад Агнешка без обиды. – Кто там помнит потом, кто сделал фильм? Остался бы Германии «Оскар» - и всё.

Картина была удостоена премии экуменического жюри Монреальского кинофестиваля в Канаде.

Второй фильм, вокруг которого было много страстей – «Из ада в ад». Режиссер - Дмитрий Астрахан, продюсер – знакомый нам Артур Браунер. Этот фильм - реконструкция еврейского погрома 1946 года в польском провинциальном городке Кельце. Впервые страшная ночь погрома стала предметом игрового кино. В центре Симона Визенталя в Сан-Франциско состоялась американская премьера фильма, на которой прибыл немецкий продюсер - еврей из Кельца Артур Браунер. И много страшного случилось потом. Но чтобы оценить ужас происшедшего, нужно знать, о чём фильм.

Сюжет прост: весной 1937 года сталкиваются на перекрестке в Кельце две свадебные процессии. Несмотря на антисемитские происки в свите польской пары, польский жених - Анджей - выбирает признать в еврейском женихе известного ему "пана учителя" и по-братски выпить с ним. Две невесты в подвенечных платьях целуются, поздравляя друг друга и - две свиты снимаются на память. Далее - две молодые беременные женщины в одной палате роддома и двое пьяных отцов под окнами: у пана Учителя родилась дочь, а жена Анджея еще не разродилась...

Увы: произойдет трагедия, и у поляков не только умрет младенец, но выяснится, что детей у них не будет никогда.

А дальше осень 1939 года. Немцы войдут в город... И вот уже евреев строем ведут под конвоем неизвестно куда, а поляки из-за своих заборов смотрят. Пан учитель встречается взглядом с Анджеем - и жена учителя отдает им свою девочку Фелю. И оговаривает условия: "Не вернемся - девочка ваша, вернемся - вернете ее нам"...

Дальше - долгие годы войны. Еврейские мать и отец в разлуке. Она - в лагере, он из лагеря бежал, был в партизанах, первым вернулся... О жене не знает ничего и разыскивает Анджея. Узнает, что тот был, но исчез, едва узнав, что пан учитель вернулся. Вскоре возвращается и жена учителя...

Пан учитель становится начальником местного НКВД и ловит по лесам бандитов. На одном из рассветов он выходит с берданкой наперевес на собственную подросшую дочь Фелю, которую предусмотрительный Анджей выставил впереди группы поляков... Живым щитом - чтоб папа не стрелял. И папа не стреляет.

Долго надрывно и нервно рвут на части ребенка две женщины. Миллион потрясающих подробностей. Когда, например, польская мать советует еврейской матери дать ребенку время на адаптацию: не наваливаться на девочку с любовью, а постепенно - приходить, брать её погулять, а там, глядишь, она со временем и привыкнет к мысли о том, что у неё другие родители... Всё разумно, но...

- Что ж это получается - что я теперь жидовка?! - возмущенно спрашивает ДЕВОЧКА у своей польской матери, когда уходит еврейская мать.- Не хочу!

И в ночи в разных концах провинциального городка голосят женщины.
- Убей её! - кричит еврейка своему мужу. - Она нам Феличку всё равно не отдаст! Найди, за что её привлечь - небось, с немцами сотрудничала, - и убей!
- Побойся Бога! - кричит отец ребенка. - Она нам дочь спасла!

А польская мать кричит своему мужу Анджею:
- Бежим отсюда, берем Фелечку - и бежим! Эта сука все равно её у нас отберет! И как жива только осталась? Небось, спала там с немцами в своём лагере!
И польский муж кричит в ответ:
- Побойся Бога! Это же их ребенок!

Ночью полька-мать выносит спящую девочку на руках, решив бежать.
Но поздно - дом под охраной: еврейский отец приставил к дому милиционера с берданкой.
Страсти всё круче - пересказывать смысла нет - это надо видеть.
И наступает момент, когда поляки устали: мало того, что многие из них так же прошли Освенцим, а им никто не сострадает, так еще уцелевшие жиды то требуют, чтоб поляк освободил их дом, в котором погорелец с оравой детей поселился, а то и вовсе румяный американский еврей привозит караван грузовиков с подарками для евреев... А полякам – шиш. Такие же оборванные и голодные, как евреи, поляки стоят и смотрят, как евреи разгружают грузовики...

И однажды еврейский отец уходит в ночь со своими бойцами в лес - вылавливать банду, а мирные поляки, которым никто из Америки ничего не шлет, прихватив старые надежные вилы и топоры, вламываются в дома евреев и убивают их. Экран заливает кровью. С топором в руках несется впереди пьяной от крови толпы полька-мать в поисках "этой жидовки", у которой следует отнять драгоценную Фелечку, которая им - полякам - по праву принадлежит: они её спасли, воспитали из неё хорошую католичку, а "эта жидовка" уже не своё дитя забирает, а "наше, католическое".

Конечно, полька находит их - спрятавшихся под последней ступенечкой последней лестницы, - еврейских маму и дочь. И еврейская мать ТЕМ ЖЕ ЖЕСТОМ снова протягивает польке ребёнка с ТЕМИ ЖЕ словами:
- Спаси!
Только теперь уже – от топора.

И полька пятится с топором...
Уходит и уводит за собой разъяренную толпу.
- Нет там никого! - кричит она.

Наступает утро. Пан учитель возвращаетя с задания, останавливает кровавую битву и... Его убивают на глазах Фелечки и жены.

Финальный кадр добивает обыденностью: за бесконечной вереницей свежеоструганных гробов идут в трауре мама и Феля. Польская мать с обочины тянет руки к девочке и кричит:
- Куда ты идешь? Евреев будут убивать всегда! Оставайся с нами!..
И простоволосая измученная девочка, прижавшись к еврейской маме, оборачивается к польке и просто отвечает:
- Нет, не могу. Вы - убийцы.

И на стоп-кадре огромной братской могилы медленно ползут титры - поименно названы более полусотни погибших. Последние пятеро - цифрой с пометкой, что имена этих всё ещё не известны.

Кадр из фильма «Из ада в ад»

Как это снято - загадка. Думаю, и режиссер не знает, как ЭТО снято - эта страшная бойня, которой всё нет конца, хоть и минуло уже 60 лет со дня погрома.

Артур Браунер, который дал деньги на создание фильма, старик родом из Польши, пережил Катастрофу и после Кельцкого погрома уехал в Западный в те годы Берлин. На пресс-конференции в центре Симона Визенталя, он рассказал, что долгие годы мечтал об этой картине. Перебирал варианты сценария, начинал и прекращал съемки из-за нехватки средств. В Германии ему не удалось получить необходимую сумму, но соавторы нашлись в Белоруссии (!!!). Актеров – исполнителей роли евреев – привозили чартерными рейсами из Израиля. Снимали и увозили – чтоб чего не случилось.

А когда старый продюсер вернулся из Америки, все помещения его студий в Берлине СГОРЕЛИ. Убыток исчисляется миллионами долларов. И пока полиция устанавливала причины пожара, господин Браунер спокойно сказал: "Поджог".
Потому что сразу же после показа фильма в Америке в центр Симона Визентали посыпались письма, звонки с угрозами.

Американцы польского происхождения поспешили заявить, что фильм клевещет на польский народ, на Польшу и искажает факты.

Эти тексты перепечатала германская печать. И Артур Браунер сказал, что видит прямую связь между публикациями и пожаром.

Немного статистики:

- 25 тысяч евреев уничтожено во время оккупации Польши нацистами в Кельце.
- 200 евреев вернулись в город после войны.
- 42 еврея убиты, 50 ранены в погроме 4 июля 1946 года. Оставшиеся эмигрировали в Америку и Палестину.


В 1996 году - по случаю 50-летия страшных событий - премьер-министр Польши Александр Квасьневский принёс евреям официальные извинения за случившееся, дал указание начать расследование обстоятельств погрома и найти виновных, которых, скорее всего, уже нет в живых.

Так что «Aftermath» - не первый и не последний фильм, которому угрожают...


| 21.11.2013 16:40