МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=6717
Распечатать

Выбор Исаака Полтинникова

Элеонора Шифрин, Иерусалим




(Продолжение. Начало в «МЗ», №»№ 429-430)

Продолжая тему выбора, которая, по предложению кинорежиссера Сергея Шафира, станет стержнем задуманного нами фильма, в новой подглавке я рассказываю о том, как пришел к решению о выезде в Израиль мой отец. Хотя, по сути, он был на протяжении значительной части своей жизни крепостным ученым советской армии, в ситуациях, когда все-таки можно было выбирать, его выбор всегда был рывком к свободе.
Я благодарна Сергею Шафиру за транскрибирование текста моего интервью, которое он заснял в рамках подготовки к задуманному им фильму, а также за помощь в отборе и подготовке фотографий. Хоть я и не могу указать его соавтором моих личных воспоминаний, ему принадлежит несомненная заслуга в факте их публикации.



Папа был одним из крупнейших ученых-офтальмологов в Советском Союзе. Жизнь его определил тот факт, что он не смог демобилизоваться из армии после войны. Чудом было то, что при мобилизации на фронт он не попал в штрафбат - как сын расстрелянного "врага народа" (его отец был арестован и расстрелян в 1938 г. как "шпион Джойнта" - он был организатором одного из еврейских колхозов в Крыму).

Очевидно, это было связано с острой нехваткой врачей на фронте. После войны оказалось, что правительство СССР вовсе не намерено сокращать свою армию. И офицерам-специалистам было совсем не просто уйти из армии. Нужно было знать, кому дать взятку. Папа (на снимке) не имел, что давать, и не умел давать, и вообще не знал, как это делается. И демобилизоваться не сумел.

Он остался в Советской армии, а поскольку за 4 года фронта он стал высококвалифицированным хирургом, доказывать свой уровень ему уже не надо было. Но он рвался в офтальмологию, просил, чтобы его направили на какие-то курсы повышения квалификации, сужения квалификации. Он хотел в медицинскую академию, но вместо этого его сначала направили в Германию, оттуда на Сахалин, потом в Семипалатинск, где он присутствовал при испытаниях атомной бомбы.

Потом мы жили пару лет в Новосибирске и четыре года в Томске, где папа был хирургом в военном госпитале. И все это время он не переставал добиваться направления в военно-медицинскую академию для специализации в области офтальмологии, которую он изучал пока что самостоятельно.

В Сибири на привезенной из Германии пишущей машинке (на снимке) он печатал свои первые научные статьи. (С Томском связаны мои первые и самые яркие, осмысленные воспоминания детства. Но об этом отдельно).

Уже много позже я поняла - последней "платой" за будущую академию оказались Тоцкие лагеря, где в 1954 году взрывали атомную бомбу. Там мы уже были всей семьей. Зачем привезли туда семьи офицеров - совершенно не понятно. Хотя не исключаю того, что и мы были своего рода подопытными кроликами, на которых тоже можно было отслеживать отдаленные результаты.

Так или иначе, в Тоцк - армейский полигон в Оренбургской области, мы приехали летом и какое-то время жили в крохотной избушке-землянке, где я спала в огромном мягком кожаном чемодане, днем висевшем на гвозде на стенке; ночью на том же гвозде висел стол.

Кухонное окно было на уровне земли, и когда мама варила борщ, соседский козел не мог выдержать вида капусты на столе - он разбивал рогами окно и заходил прямо на стол. К зиме построили финские домики для офицерского состава, в которых был водопровод, но не было горячей воды.

В баню нужно было ходить куда-то за несколько километров через громадное заснеженное поле. Меня мама взяла туда только один раз. Там мы прожили осень, зиму и весну. В конце этого года, уже летом, нас подняли ночью - было еще совершенно темно. Посадили в грузовики, укрыли одеялами и куда-то долго везли. Мне было шесть лет, и я очень хорошо все запомнила.

Привезли нас в какое-то место, где стояло огороженное здание вроде школы. Велели зайти внутрь и влезть под столы - великолепная защита от атомной энергии... Мы это сделали. Но какое-то время спустя что-то грохнуло снаружи, посыпались стекла в здании, и мы все выскочили во двор смотреть, что произошло. И увидели, как буквально над нашими головами в небе раскрывался "цветок", который потом я много раз видела в кино.

1954 г. Тоцкий полигон. Общевойсковые учения "Снежок" с использованием атомной бомбы

Но тогда-то не только я, но и взрослые не понимали, что происходит. Вскоре примчался папа, потому что оказалось, что от разбитых стекол пострадали многие из тех, кто прятался в здании. Папа прибежал оказывать первую помощь пострадавшим, потом снова умчался.

Что вообще папа там делал, мы не знали. Только недавно, прочитав подробное описание этого атомного взрыва, я поняла, что папа находился на значительно более близком расстоянии от эпицентра, чем мы.

И уже совсем недавно я узнала о том, что не только онкологические заболевания бывают последствием атомного облучения, но и инсульты, инфаркты и масса прочих заболеваний, которые проявляются позднее. Стало ясно, следствием чего были те инфаркты, которые пережили в последующие годы папа и мама.

Однако было еще одно страшное последствие, которое, очевидно, и стало причиной трагедии моей семьи. В российской "Википедии" в статье об этом атомном испытании с кокетливым названием "Снежок" говорится: "Все участники дали подписку о неразглашении военной тайны в течение 25 лет. По другим сведениям, подписка о неразглашении была пожизненной."

25 лет истекли в 1979 г. Именно в том году моим родителям и сестре дали разрешение на выезд. Но оказалось слишком поздно...

После Тоцка папе разрешили, наконец, учиться в Ленинградской военно-медицинской академии. Мама, которой тогда было всего 33 года, перенесла там свой первый инфаркт, который казался совершенно необъяснимым. Потом их еще предстояло много...

Нас с сестрой Викой на папин первый год в академии, пока у родителей в Ленинграде не было жилья, отправили в Киев к бабушке и дедушке. Там я пошла в школу. В классе среди 40 человек было восемь евреев и страшная антисемитка учительница, которую я запомнила исключительно поэтому. Звали ее, кажется, Мария Ивановна. А запомнила я ее именно потому, что мы, эти восемь еврейских детей, постоянно оказывались в чем-то виноватыми. Когда я уезжала на следующий год в Ленинград, она дала мне великолепную характеристику: "Склонна к вранью".

На этом фоне для меня стала невероятным откровением учеба во втором классе ленинградской 243-й школы, где преподавала учительница из "бывших", как в те годы называли людей старой, досоветской закваски. Помню ее имя - Елена Андреевна. Фамилию, конечно, не знаю, не помню. Она мне тогда казалась очень пожилой. У нее была великолепная седая шевелюра. Очевидно, она была из переживших блокаду. Это была, что называется учительница "от Бога", которая дала мне почувствовать, что человека ценят за то, что он на самом деле есть, а не за паспортные данные. Ну, и конечно, в склонности к вранью меня никто там не обвинял.

Наш ленинградский дом на ул. Рубинштейна, 15-17

Жили мы в те мои недолгие ленинградские месяцы в гигантской коммунальной квартире в комнате, которую родители снимали в огромном доме, снаружи очень красивом, на Пяти углах. До большевистского переворота это был "доходный дом", принадлежавший дочери одного из графов Толстых, на улице Рубинштейна 15-17. В мое время он так и назывался: "Дом дочери Толстого". Другим своим концом улица выходила на Фонтанку, которую я пересекала по мостику, чтобы попасть во Дворец пионеров, куда я ходила во всякие кружки. Для меня это были счастливые полгода. И, наверное, не только для меня. Но вскоре папа закончил академию, и мы уехали в Новосибирск, куда он получил назначение на должность главного офтальмолога Сибирского военного округа.

Выпуск курса в Академии. Папа - третий справа

Вот когда ему пришлось сделать выбор, определивший не только его дальнейший научный взлет, но и всю жизнь нашей семьи.

Мама все годы простить ему не могла этот выбор. Папа мог остаться в Академии, где он считался одним из самых талантливых студентов. Он мог остаться там каким-нибудь ассистентом на какой-то небольшой должности и постепенно делать какую-то карьеру под руководством ведущих армейских офтальмологов.

Альтернативой было принятие должности окружного сибирского офтальмолога и - полная научная независимость. Именно это папа и выбрал, отказавшись от жизни в Ленинграде и увезя семью в Сибирь.

Для мамы это оказалось, конечно, очень тяжелым этапом в жизни, когда ей приходилось с огромным трудом пробиваться к возможности заниматься медицинской наукой в ее области - кардиологии.

Папе же это дало абсолютную независимость от ведущих научных школ, потому что его должность никак не предполагала какой-то научной деятельности - окружной офтальмолог и заведующий глазным отделением, хирург, он должен был заниматься практическим лечением больных. Но его всегда влекла наука, он не мог понять, как можно жить, работая в каких-то узких рамках, мирясь с ними и не стремясь к прорыву заблокированных стен, заблокированных окон...

Он всегда должен был найти разгадку каждому непонятному явлению, решение каждой проблемы. Если отсутствовал какой-то инструмент, а он чувствовал, что при операции он необходим, он его изобретал, потом сам делал, вытачивая на всяких станках дома (у него в кабинете на столе была целая слесарная мастерская), а потом им оперировал.


Кабинет-мастерская папы
Он изобретал всевозможные приборы для глазных операций, патентовал их. В 1964 г. он изобрел полупроводниковый криоэкстрактор катаракты, который был представлен на международной Лейпцигской ярмарке и получил Золотую медаль. Медали папа, конечно, не увидел - она осталась где-то в каких-то инстанциях, а диплом ему прислали. Сам он на ярмарку не ездил - его туда не послали.

В дальнейшем с папой возникла совершенно непредвиденная ситуация. Он был лучшим специалистом не только в Новосибирске, но и вообще во всей Сибири. К нему ездило оперироваться все начальство со всех точек Зауралья. На протяжении 7 лет в Новосибирском мединституте пустовала кафедра офтальмологии, после смерти профессора, который ее возглавлял до этого.

Каждый год заседал ученый Совет, всякий раз пытаясь выбрать руководителя этой кафедры. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу: пока Полтинников в городе, эту кафедру больше никто не займет. Всем в институте было ясно, что нет претендентов на заведование кафедрой офтальмологии, которые могли хотя бы приблизиться к его уровню. После этого отправлялось очередное ходатайство армейскому начальству с просьбой отпустить Полтинникова из армии. Это тянулось семь лет.

Наконец, в 1970 году папу демобилизовали. И немедленно Ученый совет мединститута избрал его заведующим кафедрой офтальмологии. Он получил свой последний армейский отпуск и, как в нашей семье было принято в те годы, отправился в Киев. Бабушка и дедушка в Киеве оставались абсолютно одни и становились все более беспомощны, поэтому мы все отпуска проводили там. Мы всегда обещали им, что при первой же возможности либо мы переедем в Киев, либо заберем их к себе.

Папа сделал такую попытку. Он отправился в милицию с документами о демобилизации и с документами, доказывающими, что он ушел в начале войны в армию из этой квартиры. То есть по закону он имел полное право на прописку на той же жилплощади. Ответ который он получил, можно сравнить только с отповедью, которую я получила от Бондарчука. Ему сказали: "Да, по закону вы имеете право, но у нас и без вас жидов хватает".

На обратном пути, проезжая через Москву, папа заглянул к Федорову, крупнейшему советскому офтальмологу. Узнав, что папа наконец-то демобилизован, Федоров сказал: "Исаак Хананович, я вас забираю к себе. Никаких Новосибирсков, никаких Киевов..." Папа, уже имея киевский опыт, сказал: "Боюсь, что из этого ничего не выйдет".


На что Федоров (на снимке) ответил: "Не волнуйтесь, у меня обкомовская бронь, я могу брать, кого хочу". На следующий день он отправился в обком и, вернувшись, сказал: "Исаак Хананович, мне стыдно признать, что вы оказались правы. Я не могу вас взять. Вас не пропишут в Москве".

И папа вернулся в Новосибирск на заведование кафедрой. Но пока он ездил, пришло письмо на его имя. Письмо от руководства института, в котором было сказано, что его кандидатуру на заведование кафедрой Министерство здравоохранения не утвердило. Это была выборная должность, которая не требовала утверждения Министерства...

Таким образом, папа оказался фактически безработным. Пока он ездил, мама настолько уже была готова к подаче на выезд в Израиль, что это письмо из института ее только обрадовало. И она сказала: если он и теперь не согласится ехать, то я разведусь и подам на выезд без него. То есть она была уже полностью готова.

Папа молчал несколько дней, после чего объявил: "Едем!"

(Продолжение следует)

Редакция "МЗ" сердечно поздравляет Элеонору Шифрин с рождением внука и желает ему, счастливым родителям и бабушке - до 120!


| 26.12.2013 06:43