МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=8674
Распечатать

Замалчивают. Подтасовывают. Лгут

Михаил Нордштейн, «МЗ»

Как в Беларуси до сих пор пытаются отнять имя у подпольщицы-еврейки Маши Брускиной...


Статья иерусалимца Абрама Торпусмана «Недостоверно, поскольку все свидетели — одной национальности...» разбивают: домыслы зам. министра культуры Беларуси В.М.Черника в его попытке отсечь Машу Брускину от совершённого ею подвига. Поделюсь с читателями некоторыми и другими фактами, которые проливают свет на грязную возню вокруг имени юной героини, затеяную, надо полагать, по указанию «свыше». Но прежде чем перейти к этим фактам, — небольшой эпизод из 70-х годов.


... Политуправление Белорусского военного округа направило меня, военного журналиста, в своё время окончившего Московский Историко-архивный институт, в Центральный архив Советской Армии — найти и подобрать документы для создаваемого музея округа. Нашёл, подобрал, в том числе приказ Реввоенсовета Республики о награждении такого-то красноармейца (фамилию уже не помню) орденом Красного Знамени. С отобранных документов надо было снять фотокопии. Когда очередь дошла до названного приказа, зав. отделом сказала:
- С подписью Троцкого не пойдёт.
- Так как же быть? — вопросил я. — Председателем Реввоенсовета был тогда Троцкий. А что-то менять в документе — исказить его. Мы же не имеем права...
- Имеем, — тут же отрезала эта «научная» дама. — А делается это просто: берётся полоска бумаги...

Фотокопию этого приказа мне вручили уже без подписи Троцкого.

Тот эпизод — весьма примечательная образная иллюстрация к методам обработки «фактуры», к которым прибегают и нынешние исполнители идеологических заказов.

Побывав летом прошлого года в Белорусском государственном музее истории Великой Отечественной войны и убедившись, что Холокост и еврейское Сопротивление там маскируют, а Машу Брускину снова заталкивают в «неизвестные», пришёл к директору музея Н.В.Скобелеву. Высказал недоумение по поводу увиденного. Он ничего возразить не смог. Сказал вполне откровенно:
- Мы размещаем в музее то, что нам предписано.
- Кем предписано?
- Научно-методическим советом.
- А кто в него входит?

Услышал: работники кафедры истории Белорусского госуниверситета, Института истории Академии наук...

Холокост — тема гигантская. Решил сосредоточить внимание всего лишь на одном эпизоде тех лет — подвиге Маши Брускиной.

Направился в Институт истории к зав. отделом военной истории и межгосударственных отношений доктору исторических наук А.М.Литвину. Уже знал: это один из отрицателей подвига подпольщицы-еврейки. Интересно, какие убедительные доводы он может высказать против уже сверх доказанных фактов, кто эта девушка на фотографии, обошедшей весь мир? В ответ — поток общих фраз с полным игнорированием уже доказанного.

Приём известный: если нет аргументов, «неудобную» правду обойти.

Музей подчинён министерству культуры. Написал письмо министру Б.В. Светлову. В нём — не только о маскировке в музее Холокоста и еврейского Сопротивления, но и доказательные факты относительно Маши Брускиной. От хилых доводов А.Литвина не оставил, как говорится, камня на камне. Перечислять их, как и мои контраргументы, в этой статье, — займёт слишком много места. Ограничусь лишь примером.

В одной из своих публикаций Литвин утверждал: «Трудно предположить, что находившаяся в гетто девушка могла беспрепятственно (и регулярно!) не только выходить за его пределы, но и выносить с собой пакеты с одеждой, перевязочными материалами, лекарства». «Жители гетто могли покидать его только в рабочих колоннах и под конвоем, при попытках перелезть через забор огонь открывался без предупреждения».

В письме министру я сообщил, что Литвин плохо знает историю Минского гетто. Создано оно было только к 1 августа 1941-го, а Маша Брускина начала работать в лазарете для военнопленных в начале июля, т.е. ещё до создания гетто. Охрана его была не такая уж всевидящая, как утверждает А.Литвин. И не было никакого забора. Гетто обнесли колючей проволокой - и то не сразу. Тогда ещё практически можно было пройти из гетто в «русскую» часть города, что многие вынуждены были делать в поисках пищи, конечно, рискуя при этом. И тут же привёл свидетельство бывшей узницы гетто Майи Крапиной и уже неопровержимый факт: из гетто ушло в лес к партизанам немало узников.

И уж коль А.Литвин взялся писать о «неизвестной», ему следовало бы познакомиться с распоряжением командующего тылом группы армий «Центр» генерала от инфантерии фон Шенкендорфа: «Евреям запрещается покидать район своего местожительства. Исключение составляют евреи, имеющие письменное разрешение от местной комендатуры» (Национальный архив Республики Беларусь, ф.412, оп.1, д.19, л.118).

Маша Брускина как раз была таким исключением. В лазарет она устроилась под фамилией матери — Бугакова, имела «аусвайс» (пропуск), так что подлезать под колючую проволоку гетто ей не надо было. Разумеется, пронося в лазарет сумку или пакет, рисковала. Но в том-то и героизм этой девушки, что рисковала своей жизнью ради благородной цели — спасения пленных советских офицеров, — не говоря уже о том, с каким достоинством вела себя во время казни.

Письмо моё министру содержало немало и других фактов, опровергнуть которые невозможно.

Признаюсь: была пусть небольшая, но всё-таки надежда, что министр к ним прислушается, в крайнем случае распорядится непредвзято и тщательно проверить, насколько убедительны мои аргументы. Ведь бессмысленно и, я бы сказал, скандально упорствовать в непризнании подвига юной подпольщицы, когда столько уже собрано его убедительнейших доказательств, когда он признан во всемирно известных авторитетнейших музеях Яд Вашем (Иерусалим) и Холокоста (Вашингтон), увековечен в памятнике возле Тель-Авива и именем Маши Брускиной названа улица в Иерусалиме.

Нет, не снизошёл Борис Владимирович до объективного рассмотрения моего письма. Поручил ответить своему заму В.М.Чернику. В каком духе ответить? Судя по письму, которое я получил от заместителя министра, «дух» этот можно свести к одному слову: пресечь! Машу Брускину он называет всего лишь «девушкой на фотографии» и ссылается на «научную концепцию», которой руководствуются в музее. И никаких конкретных аргументов, опровергающих хотя бы один из множества фактов, приведенных мною в письме к министру.

Я откликнулся на это письмо и опять с вопросами: можно ли названную им концепцию считать научной, если она зиждется на фальши? Ведь нарочитое замалчивание правды — форма лжи. И почему в министерстве упорно игнорируют (опять подчёркиваю) сверх доказанные факты, что девушка, которую белорусские идеологические чиновники десятки лет называли «неизвестной», именно Маша Брускина?

Через некторое время пришёл ответ от того же В.Черника. Насчёт замалчивания Холокоста и еврейского Сопротивления в названном музее — общие бездоказательные фразы.

Тот же стиль просматривается у него и в отношении Маши Брускиной. Все уже установленные факты о её подвиге (подчёркиваю: все!) он тоже обходит.

Тогда на чём зиждется его утверждение, что «девушка на фотографии» так и остаётся неизвестной? Каких-то убедительных фактов не представил. Подпирает свою, как он выразился, «принципиальную позицию» ссылками на «компетентные» учреждения. Вот, мол, пожалуйста... В 1971 - 72 гг. «по заданию правительственных органов кропотливую работу по установлению имени казнённой девушки проделали сотрудники 4-го отделения 2-го управления КГБ БССР, архивов КГБ БССР и Инстиртута истории партии при ЦК КПБ», а в 1987 г. с той же целью «была создана квалифицированная комиссия из специалистов Института истории партии при ЦК КПБ, Института истории Академии наук БССР и Белгосмузея истории Великой Отечественной войны». И в итоге «версия о Маше Брусскиной подтверждений не нашла».

Перечисляет и штатных официозных историков с учёными степенями, отсекающих Машу Брускину от совершённого ею подвига. (В их числе уже упомянутый здесь А.Литвин и К.Доморад, о методах «исследований» которого несколько ниже.). «Все они, — умилённо констатирует В.Черник, — профессионалы, работали честно, добросовестно, скрупулёзно, документы не подтасовывали и не фальсифицировали».

Насколько эта восторженная оценка министерского чиновника соответствует истине, — к этому вернёмся.

А сейчас об одном из его «козырей»: а вот есть ещё версии...

Приём лукавый. Сказать категорично: нет, не Брускина! — господин Черник не решается, а запихнуть подпольщицу-еврейку в архивный закуток, названный «версиями», — это делает охотно. «Версия» ни к чему не обязывает, так что пусть «девушка на фотографии» так и остаётся неопознаной. Кстати, ту всемирно известную фотографию, где трёх патриотов ведут на казнь и в центре — Маша Брускина, из экспозиции убрали: нечего привлекать к ней внимание! Снова пойдут вопросы. А это нежелательно. Тогда надо снова как-то выкручиваться.

Казнь Маши Брускиной и Володи Щербацевича. Минск, 26 октября 1941 года... (Архивное фото)

Итак, о «версиях». Начнём с Тамары Горобец. В 1961 г. сестра и мать Тамары нашли похожесть её с девушкой на снимках казни. После этого в МВД БССР провели экспертизу фотографий. В итоге идентичность личностей не была установлена, однако было совпадение по шести признакам. Каких-либо других доказательств, кроме «узнавания» на снимке и этих шести совпадений не имеется.

Кстати, независимый эксперт-криминалист Ш.Кунафин, сличая довоенный снимок Маши Брускиной из журнала «Пионер Белоруссии» с тем, где она накануне казни, даже при наличии ретуши нашёл одиннадцать совпадений. Подчёркиваю: не шесть. Одиннадцать! Но окончательный вывод о том, что «неизвестная» — Маша Брускина, сделал вовсе не на основе только этих совпадений, а по совокупности и с другими доказательствами, которые счёл достаточно убедительными. Что касается Тамары Горобец, то никакой подобной совокупности для признания её казнённой вместе с К.Трусом и В.Щербацевичем нет.

При расследовании в КГБ (1991 — 1972 гг.), на которое ссылается В. Черник, кто же эта «неизвестная», было установлено (цитирую документ из этого Управления): «Не является устанавлиемой патриоткой и Горобец Тамара Кондратьевна. Документально установлено, что Горобец, будучи направлена в начале войны на работу делопроизводителем в особый отдел авиачасти, 4 июля 1942 г. (выделено мной — М.Н.) была тяжело ранена и находилась на излечении в госпитале города Острогожска Воронежской области и затем пропала без вести».

Значит, исходя из документа «компетентных органов», эта версия рухнула. Если Тамара Горобец лежала в госпитале в 1942-м, то никак не могла быть казнённой в 1941-м.

Это заключение господа учёные из Института истории скрыли. Почему — понятно.

Таким образом утверждение В. Черника, что «версия о Т. Горобец имеет право на существование» нелепо. Как раз наоборот: «право на существование» не имеет, потому как давно развалилась.

Версия о Саше (Шуре) Линевич. Официально возникла в середине 80-х годов после публикации в сборнике «Год за годом» документальной повести Л.Аркадьева и А.Дихтярь «Неизвестная» (1985 г.) В 1987 г. в музей пришла минчанка Н.Дедко (по мужу Шевченко), заявив, что на фотографии повешенной девушки узнала свою тётю Сашу. А затем, как утверждал один из официозных историков К.Доморад, Сашу также узнали на том же снимке два её одноклассника и несколько родственников

В этом узнавании — большие сомнения. 12-летнюю Сашу Линевич в 1937 г. после смерти матери увезла в Минск из деревни Новые Зелёнки её старшая сестра. В 1941 г. Н.Дедко было 8 лет. И спустя более 40 лет узнала на фотографии свою тётю? Очень сомнительно. Для этого надо иметь поистине феноменальную память. Так же сомнительно «узнавание» Саши спустя полвека двумя её одноклассниками, учившимися с нею в... 4-м классе. Знали-то её девочкой, а на снимке — взрослая девушка. Тоже феноменальная память? И при этом никаких подробностей о Саше, в том числе и со стороны её родственников о характере, поведении, внешности. Ну, например, была бы интересна такая подробность: а какие у белоруски Саши были волосы? Если не вьющиеся, то даже при одной только этой подробности версия сразу же отпадает. Молчал о её внешности К.Доморад, молчали и «опознаватели» Саши.

Но дело не только в этом. Версию о Линевич полностью опрокидывают свидетельства совершенно незнакомых друг с другом людей. С.Давидович свидетельствовала: в её присутствии мать Маши Брускиной собирала арестованной дочери посылку с одеждой. Получение этой посылки именно от матери подтвердила соузница Маши С.Каминская. Тогда при чём тут Саша Линевич? Её мать умерла до войны. А если добавить сюда свидетельства А.Лисовской о рыдающей у ног повешенной девушки женщины из гетто (жёлтая лата), повторявшей в отчаянии «доченька, Мусенька...», то тем более версия о Саши Линевич отпадает.

Но К.Доморад несмотря на эти бесспорные факты, грубо подгоняет пропавшую во время войны Сашу Линевич под казнённую 26 октября 1941 г. подпольщицу. В его статье «Подвиг и подлог» в варианте для газеты «Раённы вестнiк» (г. Червень Минской обл. октябрь 1999 г.) он пишет: «Фашистские контразведчики задержали Сашу Линевич на работе в каком-то немецком учреждении, а при обыске у неё на квартире обнаружили в вещах пистолет».

Где почерпнул эти сведения? Умалчивает. Называет девушку из Новых Зелёнок» «активной подпольщицей». И опять никаких убедительных подробностей, ссылок на свидетелей и вообще хоть на какие-то источники информации. На вполне естественный вопрос — откуда всё это он взял? — ответ напрашивается только один: с потолка.

Таков вот уровень «научных исследований» одного из тех, на кого с таким почтением ссылается В.Черник.

В августе 2006 г. я приехал в Новые Зелёнки. Кто мог опознать Сашу Линевич на фотографиях казни? Конечно же, только довоенные старожилы. В деревне ко времени моего приезда их осталось лишь четверо. Одна из них была в больнице, с остальными встретился. Показал фотографии казни Ржеутскому Казимиру Брониславовичу (1922 г. рождения), Шманай Марии Антоновне (1929) и Ковалевич Янине Адамовне (1922), предварительно убедившись: видят вполне сносно и с головой без проблем. Никто из них наличие там своей односельчанки не признал.

Все эти явные «нестыковки» в версии о Саши Линевич уже не оставляют сомнений: версия была организована в противовес Маше Брускиной.

Понятное дело, учёные мужи из Института истории ни эту «версию», ни «версию» о Тамаре Горобец не разрабатывают: здесь полный тупик. А почему хватаются за эти «версии» - пустышки, тоже понятно: подпольщицу-еврейку от подвига отсечь!

Лжецы, работающие на «идеологическую целесообразность», как правило, агрессивны. Стоило появиться публикациям первоткрывателей подвига Маши Брускиной Владимира Фрейдина, Льва Аркадьева и Ады Дихтярь, как посыпалось: «Дёшево состряпанная некоторыми недобросовестными людьми фальсификация, «литературное мошеничество», «грубый вымысел», «политическая игра авантюристов» и т.д. и т.п.

Эту риторику советских времён подхватил и В.Черник. Чохом, совершенно бездоказательно отметая собранные этими исследователями убедительнейшие факты, он в своём письме негодует: «эти непроверенные материалы, отличающиеся предвзятостью тенденциозностью, а в ряде случаев — открытой подтасовкой фактов, были растиражированы в средствах массовой информации Советского Союза и ряда зарубежных стран».

Утверждение не только голословное. Клеветническое. Ни одно из собранных В.Фрейдиным, Л.Аркадьевым и А.Дихтярь доказательств, что в центре известной фотографии — именно Маша Брускина, — не было опровергнуто. Ни одно! Да и как можно опровергнуть свидетельство С.Давидович, видевшую Машу в петле на следующий день после казни, причём в той же кофточке, в тех же носочках, которые собирала на её глазах Машина мать, чтобы передать в тюрьму дочери! Или, например, свидетельство А.Трусовой, вдовы казнённого вместе с Машей К.Труса, узнавшую на фотографии, девушку, которая приходила с собранной одеждой к ним домой: муж называл её Марией. И разве можно опровергнуть, что ещё в 1944 г. екретарь Минского исполкома Лена Островская сообщила в письме Машиному отцу о её героической гибели! А всего уверенных свидетельств, что на фотографии — именно Маша Брускина, — свыше двух десятков.

Этих людей не вызывали в соответствующие учреждения для проверки «по свежим следам» достоверности того, что они сообщили исследователям, хотя указывали домашние адреса, телефоны, а члены партии — номера партийных билетов. Их свидетельства были соответствующим образом заверены и сданы в Партархив при ЦК КПБ, став уже документами.

В 1992 г. на заседании «круглого стола», обсуждалось, кто же эта «неизвестная», как десятки лет под этим ярлыком обозначалась в музее казнённая подпольщица. Был там В. Фрейдин, приехала из Москвы А. Дихтярь. Среди присутствующих — однокласники Маши. Там прозвучало уже столько доказательств в её пользу, что никаких сколько-нибудь убедительных опровержений не последовало.

Не лишне заметить: время было «переломное». СССР распался, власть партийной верхушки, в том числе и в Беларуси, рухнула. Можно было уже говорить, куда смелее, чем несколько лет назад.

Участник того заседания А.Литвин тоже выступал. Процитирую:
«...Я благодарен Аде Борисовне и Владимиру Аркадьевичу (А.Б.Дихтярь и В.А.Фрейдин. В отчестве Фрейдина оговорка: надо «Абрамовичу» — М.Н.) за то, что они собрали эти документы, и мне уже не было необходимости заново встречаться с этими людьми. Я вам всем верю!..» Правда, тут же «для страховки» добавил, что тем не менее любой факт ставит под сомнение, потому как «были у меня случаи...»

В чём-то сомневаться, проверять и перепроверять — для историка вполне естественно. И коль А.Литвин посчитал себя причастным к данной теме, ему бы и проверить въедливым, но беспристрастным глазом, насколько убедительно то, что собрали в своих исследованиях люди, которых он публично благодарил.

Этого не сделал. Во всяком случае в его публикациях — ни одного конкретного «разоблачения». И, полагаю, не потому что поленился. Опровергать-то было нечего. Иначе давно бы предал гласности «измышления фальсификаторов».

А в 2000-м, когда в Беларуси подули уже другие политические ветры, в статье «Аккупацыя Беларуси...» (глава «Неизвестная») А.Литвин голословно выражает полное согласие с «резюме» руководства Института истории партии при ЦК КПБ, пересказав его: «... Л.Аркадьеву и В.Фрейдину не хватает ни объективности, ни элементарной добросовестности». «... авторы беззастенчиво передёргивают сообщённые ими факты, лицуют их на свой лад и делают на этой основе безаппеляционные утверждения...»

Хотя А.Дихтярь здесь не называет, но эти бездоказательные лживые обличения бьют и по ней: ведь у неё и с В.Фрейдиным, и с Л.Аркадьевым по вопросу известной «неизвестной» — никаких расхождений.

Тогда как понимать его пафосное восклицание на «круглом столе» «Я вам всем верю!» Подобные кульбиты в зависимости от начальственных ветров уже не удивляют.

О методах «исследований» других «компетентных товарищей», которыми так восхищается зам. министра.

Директор Института истории партии при ЦК КПБ И.Игнатенко и его зам. С.Почанин — оба доктора исторических наук, — чтобы опорочить С.Давидович, одну из ключевых свидетельниц в пользу Маши Брускиной, написали в редакцию «Правды»:
«... В газете «Знамя юности» за 3 июля 1968 г. (на самом деле 1998 г. — М.Н.) с большими воспоминаниями о М.Брускиной выступила та же С.А.Давидович. Она утверждает, что передавала М.Брускиной листовки (выделено мной — М.Н.) из подпольной типографии, где работал М.Чипчин. Во-первых, С.А.Давидович среди минских подпольщиков не числится. Во-вторых, казнь подпольщиков группы О.Щербацевич совершилась 26 октября 1941 г., а типография, где работал М.Чипчин, начала действовать только во второй половине декабря 1941 г.»

Об этих «во-первых» и «во-вторых». С.Давидович в своих свидетельствах подпольщицей себя не считала. Коротко сообщила, что общаясь с Машей Брускиной, старалась (зачастую и по её просьбе) чем-то помочь в её подпольной деятельности. Из упомянутой статьи С.Давидович в «Знамени юности»:
«У меня появилась возможность получать у М.Чипчина сводки Информбюро (выделено мной — М.Н.). С ним мы в годы первой пятилетки работали в одном цехе типографии, и нас связывала дружба и полное доверие. Вначале я пересказывала Маше их содержание, потом стала переписывать для неё».

Как видим, речь — о сводках Информбюро, а не о листовках. Для получения сводок типография была не нужна. Нужен был радиоприёмник. Но оба доктора наук превращают сводки Информбюро, переписанные от руки, в листовки из типографии. «Так кто же передёргивает, Василий Мечеславович, — спрашивал я в письме В.Чернику, — кто лицует факты на свой лад?»

Пойдём дальше. В письме зав. сектором партархива Института истории партии при ЦК КПБ В.Давыдовой зав. отделом пропаганды и агитации ЦК КПБ А.Кузьмину (1968 г.) упоминается о поступивших в партархив свидетельствах в пользу Маши Брускиной. Но тут же В.Давыдова перечёркивает их значимость. «Однако никаких данных (ни прямых, ни косвенных) об участии в подполье М.Брускиной не имеется».

А свидетельства С.Давидович и М.Ямника, приведенные в очерке В.Фрейдина «Они не встали на колени» и после публикации (апрель 1968 г.) — В.Банк о том, что Маша Брускина собирала мужскую одежду для пленных советских офицеров, — это что, «никаких сведений»? Знала ли об этом В.Давыдова? Знала.

В «Объяснительной записке» В.Фрейдин писал: в работе над очерком советовался с ней, а на заседании «круглого стола» (1992 г .) это подтвердил.

Лгал в унисон с В.Давыдовой (уже в 1974 г.) и зам. директора Института истории партии при ЦК КПБ П.Лапец. В письме секретарю Минского горкома повторил почти ту же фразу: «Никаких данных (ни прямых ни косвенных) об участии М.Брускиной в деятельности минского подполья не было обнаружено». Как явствует из свидетельств и В.Фрейдина, и А.Дихтярь, на заседании «круглого стола», собранные материалы о Маше Брускиной, в том числе и о её подпольной работе, были сданы в партархив.

В упомянутой статье А.Торпусмана решительно опровергается нелепое утверждение, вышедшее из недр «компетентных органов», за которое ухватился В,Черник: дескать, казнённой патриоткой была бесфамильная Анна 22 - 24 лет.

Повторять более чем убедительные аргументы против этой гебешной стряпни, изложенные А.Торпусманом, уже нет необходимости. Остановлюсь на другой, весьма примечательной «детали», которую В.Черник, конечно же обходит. Как явствует из заключения ст. оперуполномоченного 4-го отделения 2-го Управления КГБ БССР майора Шереметьева (26 июня 1972 г.) о бесфамильной Анне, оно сделано на основе объяснений соузницы «неизвестной — С.Каминской, тюремной надзирательницы М.Самохваловой и ещё нескольких человек, якобы общавшихся с подпольщицей Ольгой Щербацевич. Тогда сразу же вопросы: а почему в КГБ ограничились столь узким свидетельским кругом? Почему не вызвали ключевых свидетелей: С.Давидович, А.Трусову, М.Ямника, В.Банк, ни одного одноклассника Маши, её двоюродного дядю — народного художника З.Азгура и других, узнавших её на фотографиях казни? Почему не сделали в Москву запрос отцу Маши Борису Брускину?

Почему?! Да потому, что эти гебешные, как и прочие псевдо-научные «исследователи» из названных институтов были нацелены не на поиск истины, а на сокрытие её. Вызывали только тех, от кого могли получить хоть малейшую зацепку, чтобы от подвига подпольщицу-еврейку отпихнуть. С этой же целью о «невыгодных» фактах умалчивали. Иными словами, накладывали на них предписанную «свыше» идеололгическую бумажку, как в том центральном архиве, с которого начал я своё повествование.

Иначе и не могли, ибо в противном случае сразу бы полетели со своих должностей. А что касается совести, то судя по их поступкам, она у них давно уже притуплена.

И, наконец, последнее. Ещё 15 октября 2015-го я направил на данную тему письмо в Администрацию Президента на имя А.Г.Лукашенко. Заканчивалось оно так: «Если Вы, Александр Григорьевич, не отказываетесь от своих слов, сказанных 20 октября 2008 г. на митинге на мемориале «Яма» о подвиге Маши Брускиной, то положите конец этой двойственности, поставьте в этой затянувшейся истории справедливую точку».

Ответа до сих пор нет.

Послал через отдел писем президентской газеты «Советская Белоруссия» письмо на имя её главного редактора П.Якубовича с просьбой разъяснить ситуацию. Ведь Павел Изотович — одно из доверенных лиц Лукашенко и не раз подчёркивал, что сыграл важную роль в его решении признать подвиг Маши Брускиной.

Ответа не последовало.

Сделал два запроса в отдел писем: передано ли моё письмо П.Якубовичу.

Снова глухое молчание.

Не думаю, что в отделе писем о моём письме главному редактору ничего не сообщили. Уже не сомневаюсь: от ответа Павел Изотович уклоняется.

Настораживает и ещё один факт: письмо А.Торпусмана в президентскую Администрацию тоже на имя Лукашенко отфутболено в Министерство культуры. Оттуда, как мы уже убедились, — натужная попытка подпольщицу-еврейку в героини не допустить.

Это что, случайности? Очень похоже, что в белорусских верхах на фоне нарастающих экономических неурядиц задул новый ветер с антисемитским вектором. Иначе бы не было у «идеологических» чиновников столь наглой «принципиальной позиции», основанной на лжи.

Откажется ли Лукашенко от своих слов о Маше Брускиной, сказанных на мемориале Яма», или не откажется, правду всё равно не упрятать — она уже вырвалась на просторы гласности. А имена душителей подвига юной героини, отдавших за нас свою жизнь, история тоже сохранит. Пусть знают люди, кто есть кто. Героизм и подлость имеют конкретные имена.


| 31.01.2016 08:30