МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=9237
Распечатать

Извлечение из небытия

Марк Вейцман, Модиин

Я рад запутанности снов, / Насмешливой улыбке мая...


В нынешнем году поэту, прозаику и переводчику Риталию Зиновьевичу Заславскому, будь он жив, исполнилось бы 89 лет. Он родился (1928 г.) и умер (2004 г.) в Киеве. И оставался в этом городе даже тогда, когда из него уезжали старшие и младшие друзья и коллеги – Лев Озеров, Семён Гудзенко, Наум Коржавин, Юнна Мориц, Натан Злотников, Леонид Тёмин и др., справедливо полагавшие, что Москва предоставит им гораздо больше возможностей для самореализации.


Самый точный портрет Заславского – его стихи. В них отразились его искренность, порядочность, бескорыстие, интерес к человеку, всегдашняя готовность поддержать людей, прийти им на помощь.

Риталий много писал и переводил. В том числе и еврейских поэтов – Риву Балясную, Шлойме Чернявского, Давида Гофштейна, Мишу Могилевича, Ицика Кипниса, Хану Левину, Биньомина Гутянского, Дору Хайкину и др.

Хотя весьма пессимистически оценивал возможности дальнейшего существования и развития идишской культуры, особенно в диаспоре:

Живёт бесполезно
Еврейский поэт:
Приятелей – бездна,
Читателей нет.


О Риталии я мог бы вспоминать до бесконечности. Храню как реликвию большой корпус его писем. Но здесь мне хотелось бы рассказать лишь об одном из многих случаев извлечения Заславским из небытия забытых или не успевших развернуться в полную силу поэтов.

23-летний никому не известный еврейский поэт Велвл (Волько) Редько погиб 7 августа 1941 года в бою под Каневом. Тетрадь с его стихами оказалась на рабочем столе Риталия почти через 60 лет - в конце 90-х. Её принес старший брат Велвла Аврум, глубокий старик. Авруму кто-то посоветовал зайти в редакцию киевского журнала "Радуга" и обратиться к заведующему отделом поэзии Заславскому, придумавшему рубрику "Возвращение из небытия".

Об этой рубрике знали многие, и не только в Киеве. Благодаря Заславскому в начале 90-х была заново открыта, например, замечательная поэтесса Людмила Титова. Архив Людмилы после её ранней смерти был буквально спасён Риталием, а потом его стараниями в Киеве и Москве вышли книги её стихов. А ещё возник интерес к поэту-эмигранту, бывшему киевлянину Ивану Елагину (Залику Матвееву), в прошлом близкому другу Людмилы...

Стихи Велвла произвели на Заславского сильное впечатление, и он тут же бросился их переводить.

"Он родился, - писал Риталий о Велвле, - в еврейском местечке, в семье простого жестянщика, и неуверенность еврейского существования, по-видимому, почти генетически передалась ему и наполнила душу неосознанным знанием предстоящих крушений...Дальнейшая жизнь и гибель трети народа, к которому он имел счастье или несчастье принадлежать, только подтвердили, что ПОЭТИЧЕСКОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ точней любых математических расчётов и философских силлогизмов. И его собственная гибель...не только и не столько героический поступок, сколько подтверждение того же".

Заславский привлёк к переводу стихов Редько российскую поэтессу Марину Туманову. Усилиями обоих вскорости была готова книга Велвла, названная ими "Предчувствие". Осталось её издать. Надо было лишь добыть для этого денег.

Заславский попросил меня в этом смысле помочь. Вскоре необходимая для издания книги сумма при помощи правления русскоязычного СП Израиля и шапки, пущенной по кругу, была собрана.

Книга вышла в Киеве, в издательстве журнала "Радуга" в 2001 году. А ещё до её выхода я опубликовал небольшую статейку о Редько и подборку его стихов, переведённых Заславским и Тумановой, в "Еврейском камертоне" (приложение к тель-авивской газете "Новости недели").

Тут же позвонила мне Левия Гофштейн, дочь поэта Давида Гофштейна, скрипачка Израильского симфонического оркестра, страстная ревнительница языка и культуры идиш, к сожалению, ныне уже покойная: "Добудьте оригиналы стихов".

Оказалось, что в Израиле живут люди, близко знавшие Велвла, и даже его однокашники по еврейскому, как это ни странно, отделению Московского пединститута. Вскорости подлинники стихов Редько переправили в Израиль, где ему посмертно была присуждена премия им. Рубинлихта Союза писателей и журналистов, пишущих на идише, и на премиальные деньги была издана книга оригинальных стихов поэта.


Эту книгу получила, в частности, некая очень пожилая и одинокая женщина, обитательница "Бейт-авот" (дома престарелых), в прошлом, говорят, прелестная девушка, адресат любовной лирики Редько. И, пусть через 60 лет, но всё же поняла она и прочувствовала до конца, кем была для влюблённого в неё поэта.

В общем, что ни говори, а существует всё-таки на свете справедливость!

СТИХИ ВОЛЬКО (ВЕЛВЛА) РЕДЬКО В ПЕРЕВОДАХ
РИТАЛИЯ ЗАСЛАВСКОГО И МАРИНЫ ТУМАНОВОЙ


Я ПРЕДЧУВСТВУЮ
(перевод Риталия Заславского)

Я предчувствую, ЭТО случится,
Придвигается время беды
Где-то рядом и там, у границы,
И шаги лихолетья тверды!

Столько всякой таинственной хмури,
И хотя ещё тихо пока,
Но раскаты невиданной бури
Долетают издалека.

И куда ни иду я, повсюду
Замечаю, как век напряжён.
И не сбыться какому-то чуду,
Это – явь, это – быль, а не сон.

И, доверясь сердечному стуку,
Стану в строй, то есть с прочими в ряд.
И товарищ, пожавший мне руку,
Вдруг подымет мерцающий взгляд.

И не став ни старей, ни моложе,
Мы поймём: наступает страда.
Что-то нас навсегда уничтожит,
Что-то нас возродит навсегда.

Я домой прихожу. И сурово
Смотрит снова в лицо мне отец.
Он молчит. Но заветное слово
Созревает в душе наконец.

Что он видит, на крыше дежуря?*
Что он помнит и что позабыл?
Приближается – слышите? – буря,
Нас эпоха пускает в распыл.

Разверзается чёрная яма,
Поглощая меня и народ.
И седеет несчастная мама
В ожидании новых невзгод.

Говорит она медленно, тихо.
Всё подробно расспросит она.
Ах, какое же страшное лихо
всех нас ждёт. Неужели война?

И сейчас так тревожно, так тяжко:
Я предчувствую гибельный день.
И к спине прилипает рубашка,
Но винтовку прихватит ремень.

Понимаю: всё скоро случится.
Перед боем слышней тишина.
У солдат напряжённые лица:
Смерть особых примет лишена.

...А по улице ходят трамваи.
Люди так же спешат по делам...
Что мы знаем? Чего мы не знаем?
Что ещё приближается к нам?
                   Киев, 23 февраля 1941
*) Вероятно, автор имел ввиду учебные
воздушные тревоги, часто проводившиеся перед войной.

МОИМ ДРУЗЬЯМ
(перевод Марины Тумановой)

То свет блеснёт, то снова тень
Родные лица затуманит...
И канет в вечность этот день,
И странно сознавать, что канет.

Все наши помыслы чисты,
Ещё летят-парят над нами
Такие светлые мечты
За грозовыми облаками.

Ещё не грянула беда,
И беззаботны наши речи...
А завтра – поезд, и когда,
И где, и суждена ли встреча?..

Чья поседеет голова
В свой срок в дороге многолетней?
Чужая ждёт меня трава,
Чтобы постелью стать последней.

Но, забываясь в вечном сне,
Я буду верить, что кому-то
Мой Днепр напомнит обо мне
Не раз в последнюю минуту...

То свет блеснёт , то снова тень
Родные лица затуманит...
И канет в вечность этот день,
И странно сознавать, что канет...
                                  Киев, май 1941

* * *

(Перевод Марины Тумановой)

Не поётся, в горле ком,
Ничего, дружище,
Мы ещё с тобой споём
Всех иных почище:

Протрубят беде отбой –
Вспомним все мотивы.
Как мы будем жить с тобой,
Если будем живы!..
                    Киев, 4 мая 1941

* * *

( Перевод Риталия Заславского)

Так почему-то чувствовать привык,
Живу в каком-то ритме сумасшедшем.
Оправдываюсь? Незачем и не в чём.
Тружусь, тружусь, а всё ещё должник.

А впрочем, что я должен – не пойму.
Однако знаю - каждую минуту
Я должен, должен, должен почему-то –
Тебе, эпохе, веку моему.

Так беспокойно день и ночь живу,
И ничего на свете нет дороже,
Чем грезить о бессмертье наяву
И в странных снах о том же грезить тоже.

ЛЮБОВЬ
(Перевод Марины Тумановой)

Осыплются и рифмы, и цветы,
Отполыхает молодое пламя –
Кому-то снова вторил я...
А ты
Взошла, как всходит солнце над полями.

О бренности твоей я рассуждал,
О легковесности почти что птичьей...
А ты открылась морем между скал
Во всём великолепье и величье.

То с лихорадкой сравнивал тебя
Вослед другим, то звал подобьем хмеля –
Всё о тебе я ведал, не любя...
А ты явилась вдруг на самом деле.

ПЕРВОЕ ПИСЬМО
(Перевод Марины Тумановой)

                                 
Соне

Тебе и о тебе впервые
Письмо-стихи, стихи-письмо
Пишу – не сердце ли само
Слова придумало живые?

И вспоминаю потрясённо,
Что знал и раньше те слова:
ДЕРЕВЬЯ, СУМЕРКИ, ТРАВА
И даже имя это – СОНЯ!

Впервые сердце так спешило,
Не понимая, отчего
Переполняет существо
Такая радостная сила.

Какую дивную немилость
Судьба явила мне! Такой
Животворящею тоской
Мне тосковать не доводилось!..

МЕТАМОРФОЗЫ
(Перевод Риталия Заславского)

Я что-то спрашивал, шутя,
А ты ответила, смеясь,
И посмотрела, как дитя,
И вдруг – взаимность, близость, связь.
И понимание того,
О чём не ведали вчера:
Любви святое волшебство!
И сразу кончилась игра.

А что же, что произошло?
Что изменилось? Почему?
Понять хочу, но, как назло,
Простых вещей и не пойму.
Я знаю только: мы вдвоём.
Друзья? Нет, ближе, чем друзья...
Настанет час – мы всё поймём,
Хотя всего понять нельзя!

* * *

(Перевод Марины Тумановой)

А я порою забывал о друге,
Хотя и знал: близка его кончина...
Пусть нет моей вины в его недуге,
Я перед ним виновен беспричинно.

Когда с судьбой в неправом вечном споре
Тоска или обида сердце стиснет,
Я говорю себе: «Memento mori!»*,
Но думаю по-прежнему о жизни.

...Фальшивят трубы. Но полны укора
И скорби все движения и лица.
Сердца в тенётах вязкого минора
Совсем иначе начинают биться.

Какая власть в утробном разговоре
Оркестра, полутрезвого к тому же?!

Но явственно звучит: «Memento mori!»
- И слышат пробудившиеся души.

* Помни о смерти

РАДОСТЬ
(Перевод Марины Тумановой)

Я, как ребёнок, рад всему:
Тому, что прилетели птицы,
Что ветер поднял кутерьму,
Что сердце громче стало биться,

А грусть, как пёрышко, легка...
Я рад тому, что в небе синем
Плывут-клубятся облака,
Грозя полуминутным ливнем.

Я рад запутанности снов,
Насмешливой улыбке мая –
Рад, как дитя: не зная слов,
Но всё с восторгом понимая!


| 04.01.2017 14:59