МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=9405
Распечатать

Три минуты правды

Элеонора Шифрин, Иерусалим




Так надо жить – не развлекаться праздно!
Идти на смерть, забыв покой, уют,
И говорить – хоть три минуты – правду!
Хоть три минуты! Пусть потом убьют!
Евг. Евтушенко

Наш мир, населенный людьми, знакомыми на протяжении всей жизни, постепенно пустеет. Почти каждый следующий день приносит сообщение о том, что еще кто-то из близких или дальних знакомых ушел, переселившись в мир иной. И каждая потеря выносит на передний план мысли об ушедшем и связанные с ним воспоминания, заставляя осознать или переосмыслить его роль и место в нашей жизни.

Мое знакомство с Евгением Евтушенко произошло летом 1964 года. Нет, не личное - знакомство с его стихами. Уж и не помню, откуда они ко мне пришли. Напечатаны они были на пишущей машинке и производили впечатление запрещенных. За год до этого в таком же виде мне попалось несколько стихов Цветаевой и Ахматовой. Это было в школе, в седьмом или восьмом классе, и помню, что я переписывала тогда эти стихи от руки, потому что машинописные листки требовалось срочно вернуть владельцу. Стихи Евтушенко мне разрешили взять на один день домой, и я перепечатала их на папиной пишущей машинке. Благо она всегда стояла у папы на письменном столе, готовая к работе. Там была поэма "Бабий Яр", напечатанная в 1961 г. в "Литературной газете" и вызвавшая тогда скандал, мною, 13-летней, не замеченный и осознанный уже много позже. Были еще и новые стихи – "Наследники Сталина", "Три минуты правды"...

Евгений Евтушенко в юности

Стихи произвели на меня такое впечатление, что я их как-то сразу запомнила и уже потом долго "переваривала". Хотя никакого прямого антисоветского призыва в них не было, присутствовало в них что-то настолько НЕ-советское, что я, еще совсем недавно писавшая идиотские стишата во славу партии, просто оторопела. Это были вещи, о которых никто никогда не говорил при мне вслух, и простой призыв говорить правду и отвергать официальную ложь заставил совершенно иначе услышать привычную радиопропаганду. Родители на "опасные" темы разговаривать при мне опасались: очень уж я была общественно-активна и разговорчива, а в семье, где кто-то уже был репрессирован, понимали опасность любого слова. Даже о том, что мой дед с папиной стороны был арестован и расстрелян в 1938 г. как "шпион Джойнта", я тогда не знала.

На этом фоне стихи Евтушенко, заставившие думать, послужили толчком к моему дальнейшему политическому развитию, приведшему еще год спустя к максималистскому и в целом верному решению, что советскую власть "перестроить" невозможно - ее нужно свергать.

Той осенью я перешла в новую школу. В Новосибирске впервые открыли еще не спецшколу, но в лучшей средней школе города - №10 - спецклассы по математике и английскому. Об этом мы узнали 31 августа, собравшись во дворе моей 52-й школы на обычную ежегодную перекличку накануне начала учебного года. Прошел слух, что на тот же день были назначены экзамены для желающих быть принятыми в спецклассы. Эта новость вызвала невероятный ажиотаж, времени советоваться с родителями не оставалось, и, поговорив между собой, целая группа лучших учеников, окончивших перед этим восьмой класс, отправилась к директору забирать документы.

В директорском кабинете мы устроили форменный скандал, так как отпускать нас из школы не хотели, и мы хором орали что-то про свои права и свободу выбора. В конце концов, директор почему-то сдался и выдал нам документы, с которыми мы тут же помчались в 10-ю школу на экзамены. Мальчишки, среди которых я помню по имени лишь одного – Яшу Фельдмана, сдавали в математический класс, а я – в английский. Всех нас благополучно приняли, и на следующий день мы начали учебный год в новой школе.

В ней я быстро освоилась и, как всегда, занялась "общественной работой". Металлолом и макулатуру здесь не собирали, но зато была "культбригада", в которую охотно приглашали новичков. Стихи я публично декламировала с двухлетнего возраста (тогда моим коронным номером была басня Крылова "Стрекоза и муравей"), поэтому и в культбригаду записалась в качестве чтеца-декламатора. Каким-то непонятным образом я миновала цензуру и в первый же "гастрольный выезд" была выпущена на сцену. Не помню даже, спросил ли меня кто-нибудь, что за стихи я буду читать.



Такой я была в 9-м классе
Концертная площадка, куда пригласили нашу культбригаду, оказалась по соседству с моим домом - в военном городке. Это был клуб местного автобата, снабжавшего транспортом все расквартированные в военном городке части. Уж не знаю, в какой степени дошли до набившихся в клубный зал солдат стихи про убитых в Бабьем Яре евреев и про сталинских последышей, продолжающих управлять миром, но успех у меня был невероятный. Слушатели оглушительно били в ладони, топали ногами и орали "бис", не отпуская меня со сцены до тех пор, пока у меня не иссяк репертуар. Отдельную благодарность я получила от их замполита - интеллигентного еврейского мальчика с лейтенантскими погонами, с которым мы потом были друзьями, пока нас не развела идеологическая несовместимость.

"Дивиденды" от этого ошеломительного успеха обнаружились уже на следующее утро. Не успела я подойти к автобусной остановке, как возле меня резко затормозил военный "газик" и выскочивший из него солдат галантно распахнул передо мной дверцу. Оказалось, что, в отличие от моего папы-полковника, который заведовал глазным отделением в расположенном в военгородке Окружном госпитале и квартиру в центре не просил, считая нужным быть максимально близко к своим больным, большинство высших чинов, командовавших военными частями, жили в городе. По утрам за ними приезжали машины, чтобы доставить их к месту службы, а во второй половине дня те же машины развозили их по домам. Все водители, которых отправляли на это "военное задание", оказались моими вчерашними слушателями.

Таким образом, если за каждым офицером шла одна машина, то к моим услугам оказался весь военный автопарк. Времени в поездках я не теряла, делясь с солдатами и новыми стихами, и своими соображениями о событиях в стране. До дела Синявского и Даниэля оставался еще год, но уже зарождалось подстегнутое преследованием Й. Бродского движение за права человека. И хотя до Сибири этот вольный ветер еще не долетел (или я о нем еще не знала), все же чувствовалось уже какое-то новое движение мысли в людских головах. Это меня очень волновало, и делилась я своими соображениями с каждым встречным и поперечным. Удивительно, что никто из моих "личных водителей" не сообщил о наших разговорах "куда следует".

К сожалению, продолжалась такая моя "аристократическая жизнь" всего один учебный год. Следующим летом у меня обнаружили туберкулез позвоночника и уложили в гипс, подвесив "для полноты удовольствия" прикрепленную к петле на подбородке килограммовую гирю с целью ослабить давление головы на просевший позвонок. Трудно было придумать более эффективный способ заставить меня угомониться и подумать. Вот тогда я и додумалась до сакраментальной фразы, которую записала в своем дневнике: «Ошибка была в теории Маркса. Перестраивать тут нечего – надо свергать».

Вся моя дальнейшая жизнь, точнее, последующие 5 лет, были подчинены этой цели. Пока я не додумалась до того, что ничего нам, евреям, в России свергать или переустраивать не следует, потому что все равно любые наши идеи будут чужды русскому народу и, посаженные в чужую почву, всегда будут давать чахлые и уродливые всходы. И единственный народ, которому мы должны отдавать свои силы и таланты, – это наш, еврейский народ, наша чудом возродившаяся страна. Поняв это, я уехала в Израиль, хотя эмоционально это было очень тяжелое для меня решение. Но начало этому пути положил своими стихами именно Евгений Евтушенко, написавший строки, вынесенные в эпиграф.

Отрывок из книги воспоминаний,
которую автор готовит к изданию


| 10.04.2017 14:40