МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=9451
Распечатать

Мой К. И. Ч.

Марина Медведева-Хазанова, Бостон

Профессор русской литературы – о жизни и судьбе «старика Корнея»


Мы на радугу вска-ра-б-каемся

Поиграем в облаках
И оттуда вниз по радуге
На салазках,на коньках.
К.Чуковский «Радость»

Висит у меня на стене одна довольно неожиданная фотография, сделанная московским другом Э. Гладковым в шестидесятые годы. На ней его жена Валя рядом с Корнеем Ивановичем Чуковским на скамейке в саду на даче К.И. в Переделкине. На этой фотографии – молодая красивая женщина с умным лицом и необычайно стройными ногами (можно найти в России ''пару стройных ножек»!).

Вот этот снимок из моей настенной коллекции – К.И.Ч. и Валя

Такой была Валя, когда мы познакомились с ней и Эдиком в подвале у скульптора В. Сидура. Народу там перебывало множество, но, пожалуй, наиболее близкими и верными Сидуру были Гладковы. Оба они закончили географический факультет МГУ, но по специальности не работали. Эдик всё своё время посвящал фотографированию Диминых скульптур. Валя, довольно хорошо знавшая английский, занималась переводом статей о животных и природе из американских и английских научных журналов для академических российских изданий. Много лет мы не общались с ними отдельно, только у Сидура. Но так как наши визиты к Диме происходили каждую неделю, то времени для общения с Гладковыми было предостаточно. Мы с ребятами любили одни книжки, смотрели одни фильмы, думали одинаково об искусстве и политике. В общем, Гладковы были свои. Сблизились же мы перед самой нашей эмиграцией. Эдик иногда захаживал к Боре, оказавшемуся на тот момент без работы. Приходил, чтобы поддержать, а может быть, примеривал и на себя отъезд. Дима Сидур идею отъезда не принимал категорически. Эдик раздумывал.

Это было начало семидесятых. Мы были первыми ласточками, и многих наших друзей идея ошеломила. Валя стала нас звать к себе в гости. Утешала меня, находящуюся в связи с отъездом в трансе и унынии. В их квартире мне было очень тепло. На стенах – сидуровские работы, на шкафах – северные ковши, рукомойники, прялки. Всё знакомое и очень любимое.

Мы много разговаривали о литературе, о наших литературных кумирах, о том, как жить,не сотрудничая с системой. Думаю, что в той стране, где мы все жили, всё было бы совсем неплохо, если бы её большинство составляли Вали.

И всё же на моей стенке личности легендарные, определившие судьбу поколения. Друзья в другом месте, в спальне. Валя здесь потому, что вместе с К. Чуковским, личностью как раз легендарной. Она связала меня с ним, и мне легче разговаривать с Корнеем Ивановичем в её присутствии.

С Корнеем Ивановичем я не была знакома, но в его переделкинском доме бывала часто. Увы, только после его смерти. Хотя и во времена, когда это был ещё дом, а не музей. Там жили его дочь – Лидия Корнеевна Чуковская и его внучка- Елена Цезаревна. Лидия Корнеевна предложила всем членам семьи ''не занимать, а сохранять в неприкосновенности, без малейших перемен те комнаты на переделкинской даче, где в течение 30 лет жил Корней Чуковский.''

Бывали мы там по приглашению Клары Израилевны Лозовской, многолетнего литературного секретаря Корнея Ивановича. С ней мы познакомились тоже у Сидуров и подружились почти сразу. Круглогодично всю неделю, кроме выходных, Клара Израилевна жила в доме в Переделкине, приводила в порядок архив К.И. и его огромную библиотеку. Клара очень активно стала нас приглашать, и мы с радостью откликались. Приезжали часто, сначала вдвоём с мужем Борей, а позже и втроём с дочкой. Всем поездка была в радость. Наша дочь Тюпка (домашнее имя) обожала и ''Крокодила, и ''Доктора Айболита'', а ''Приключения Бибигона'' знала наизусть целиком. Когда ей было года три, она однажды заставила бабушку прочитать всего Бибигона четыре раза подряд. Когда на пятый бабушка наотрез отказалась, то Тюпка прочитала ей наизусть сама. Теперь Тюпке было лет семь, но К.И. оставался любимым и незаменимым. Всё семейство обожало его детские книжки и его книгу ''От двух до пяти'', а я к тому же очень интересовалась критическими статьями о поэтах и прозаиках начала 20-го века. ''Кошка, гулявшая сама по себе'' Киплинга в переводе Чуковского была у нас всех настольной книгой.

В переделкинский дом мы входили с трепетом. Никто из нас до тех пор не бывал в доме какой-нибудь легендарной личности. А там всё было под стать этому человеку-легенде. Тюп обожала кабинет К.И. На моей Георгиевской стенке отдельно фотография кабинета с Кларой Израилевной в нём. Эту фотографию я повесила почти сразу. Кабинет сам по себе - активный участник моего прошлого. Здесь я узнала, поняла, что при любой погоде можно создать свою вселенную – свою крепость , в которой ты можешь оставаться самим собой.

Замечательно описывает кабинет отца Лидия Корнеевна в своей книге ''Процесс исключения'': ''Эта выразительность присуща и его комнатам: письменному столу, книжным полкам, картинам, фотографиям; даже лавочкам и лесу за окнами, даже скворечнику на берёзе, где жили любимые им белки. Микромир, сложившийся за 30 лет, так же отчётливо выражает его личность, как каждая его статья, фотография или звукозапись…'' В кабинете была масса игрушек, которые он получал от детей со всего мира. Тюп замирала (да и мы с ней тоже), когда видели паровоз, который гудел так уютно, что не хотелось никуда уходить. Мы садились на пол, слушали до бесконечности его гудок и озирали стены, завешанные множеством подарочных разностей: тут и китайские фонарики, и японское кимоно, и детские письма по-английски с очаровательными рисунками. Боря обрадовался, когда увидел в углу фривольный, но умный американский журнал ‘‘Playboy’‘, и говорил с торжеством: ‘‘Ну вот, К.И. совсем не академическая крыса’‘. На двери висела оксфордская мантия, в которой в 1962 г. К.И. получал почётное звание доктора литературы. Русский вариант текста оксфордской речи сохранился в архиве, и Клара Израилевна пересказала нам её. Корней Иванович говорил, что литература важнее и ценнее всего, что она может примирять непримиримых. Тут же добавлял, что его вера в литературу – это безумие, но потом снова отдавался своей вере. Мы все много спорили на эту тему. Умом я понимала, что, увы, это не так, что искусство часто бессильно, но очень хотелось верить К.И., неизменному рыцарю литературной музы.

Возле большого окна в кабинете стоял огромный письменный стол и на нём…Когда увидела в первый раз, сделала стойку : часы, круглые, тонкие ,с большим циферблатом и с медным ободком. Незадолго перед тем точно такие же появились и в нашем доме, и отец никогда не забывал их заводить. Больше ни у кого таких часов я не видела. Часы эти приехали с нами в Америку. Они давным - давно не ходят, но всё равно стоят на книжной полке. Когда смотрю на них, сразу передо мной всплывают и отец, и К.Чуковский.

Рядом с кабинетом комната, где Корней Иванович и Клара Израилевна работали. Она увешана фотографиями К.И. и рисунками его друзей. Внизу-большая голубая столовая с мебелью из карельской берёзы. Комната очень красивая, но немного помпезная для довольно скромного дома.( Клара рассказывала, что мебель была куплена по настоянию жены К.И.) Зато когда Клара подвела нас к одной ничем не примечательной спальне на первом этаже и провозгласила: '' А вот здесь жил Солженицын'', мы замерли и какое-то время топтались на пороге. О приглашении Корнея Ивановича вспоминает А. Солженицын в книге ''Бодался телёнок с дубом'' ( был 1965 г., началась травля Солженицына.): ''В эту пору К.И. предложил мне свой кров (бесстрашие для того нужно было)''.

Постепенно мы« обжились» в доме. Боря бежал на маленькую кухню сварганить что-нибудь вкусное, затем мы бродили по разным комнатам, изучая бесконечные фотографии и мучая Клару вопросами, а потом шли гулять.

На дачном участке К.И. стояло его детище – детская библиотека. Она начала работать в 1957 г. Туда приходили детишки из окрестных деревушек. Книги по кличу К.И. прислало множество писателей. На стенах – подаренные рисунки Ю. Васнецова, Конашевича, на полках- книги, в углах – ящики с игрушками. К.И. очень радовался и очень огорчался по разным поводам, связанным с библиотекой. Радовался, когда встречал ребят с книгами, огорчался, когда видел абсолютно безразличных библиотекарей на жаловании или детей, которые дрались книжками и замызгивали стены чернилами. В наше время библиотека всё ещё продолжала работать, но, увы, никто не мог заменить деда Корнея, читавшего ребятам свои сказки.

Последний Новый год перед отъездом мы тоже отмечали в Переделкине. Было очень красиво. На веранде в ящики с землёй, засыпанные снегом, Клара воткнула свечи. Свечи мерцали из-под снега как-то очень волшебно и завораживающе. Мы уже знали, что нас собираются скоро выпустить и что этот наш Новый год в Москве – последний. Я прощалась с Переделкино, с домом, который стал такой отрадой, и, как мне казалось тогда, с жизнью…

В перестроечные годы я не раз возвращалась в переделкинский дом. Последний раз в 2006 году. Всё как в былые времена. По-моему, опасения К.Чуковского о том, что через 10 лет после смерти его забудут, не сбылись. С домом связано много молодых интеллигентных людей, они передают эстафету от одного поколения другому. Когда мы вошли в дом и я представилась, то в ответ услышала дружелюбную реплику:’‘А, так вы из другого времени’‘. Все так и должно быть. Молодые люди засыпали меня вопросами, из которых стало ясно ещё раз: мы, которые ‘‘ из другого времени’‘,должны вспоминать, должны рассказывать. Вспоминать дом , его атмосферу невероятно приятно, а вот рассказывать о самом К.И.трудно. Потому что ''из песни слова не выкинешь.'' Писать о Корнее Ивановиче и не писать о его компромиссах , большинство которых мне открылись уже в эмиграции, не могу. Ведь моя тема – Георгий. А Корней Иванович часто отдавал ''девицу'' на съедение из соображений ''высшей пользы'' или просто из желания не иметь неприятностей. По Москве ходила такая его шутка: ‘‘Мне ничего не грозит. Если победят правые, меня выручит сын Коленька (очень лояльно относящийся к власти), а если левые – то дочь Лидочка’‘.

Прочитала я и нелицеприятные воспоминания его первого литературного секретаря, драматурга Е.Шварца,- ‘‘Белый волк’‘. В них мы видим Чуковского жёстким, одиноким, ядовитым .Однако я говорила себе: ‘‘А с кем из великих было легко? С Зощенко? С Мандельштамом? С Ахматовой?’‘ Да, было неприятно узнать о реакции Корнея Ивановича на письмо жены его старшего сына Николая, просившей похлопотать через Союз писателей о переводе Николая в другую фронтовую часть, потому что там, где он сейчас, газеты нет. Е.Шварц вспоминает, как в столовой Дома писателей К.И.,обращаясь к писателю Гладкову, зашумел:’‘Вот они,герои! Мой Николай напел супруге, что находится на волосок от смерти , и она молит:спасите, помогите!А он там в тылу наслаждается жизнью’‘. Е.Шварц добавляет, что младший сын Чуковского к этому времени уже погиб на фронте. Даже тут я говорила себе: ‘‘Может быть,Е.Шварц не знал всех обстоятельств, может быть, Чуковскому казалось безнравственным хлопотать о своих в такое время?’‘

Но вот передо мной дневник К.И, который он вёл всю жизнь( 1901-1969).Он вызвал у меня шквал эмоций. Это блестящий документ ХХ века: литературные события, точные детали времени, человеческая заинтересованность в происходящем.В дневнике Корней Иванович-человек необычайно стойкий. На него в жизни обрушилось многое: смерть любимой младшей дочери, гибель на фронте младшего сына, арест и расстрел мужа старшей дочери, смерть жены, с которой вместе было прожито полвека. Работал К.И.как каторжный. Ему надо было кормить большую семью . С юности до самой смерти он страдал бессонницей, которая иногда просто не давала ему жить. При этом К.И. никогда не терял интереса к литературе, никогда не изменял ей. Литература и была его жизнью. Она была панацеей от всех бед, ответом на все вопросы, единственным способом существования, который он знал.

Однако в дневнике есть и другое, от чего не скрыться и почему я жалею, что прочитала его, - это политическая и общественная позиция Чуковского.

В первой половине дневника (с1901 г. по1929 г.) тон КИ. оптимистичнее, живее. В 1922г. он пишет:’‘Мы- советские писатели, и в этом наша величайшая удача...Мы ещё доживём до полнейшей свободы, о которой и не мечтают писатели буржуазной культуры...’‘ Нет причин не верить в искренность Чуковского. Тогда у него были ещё основания для оптимизма.

Вторая половина дневника вызвала и боль, и горечь. Сначала приведу некоторые выдержки.

В 30-е годы (!!!) К.И. славит колхозы:
''Через десять лет вся тысячелетняя крестьянская Русь будет совершенно иной, переродится магически и у неё настанет такая счастливая жизнь… и всё это благодаря колхозам.''

1934 г. Несколько записей о Л. Каменеве, с которым встречался по всяким литературным делам, ужинал у него в доме, вместе с ним пошёл к гробу только что убитого Кирова.

Вот запись 20 декабря 1934 г:

В «Acаdemean'' носятся слухи, что уже 4 дня как арестован Каменев. Никто ничего определённого не говорит, но по умолчаниям можно заключить, что это так. Неужели он такой негодяй? Неужели он имел какое-нибудь отношение к убийству Кирова? В таком случае он лицемер сверхъестественный, т.к. к гробу Кирова он шёл вместе со мной в глубоком горе, негодуя против гнусного убийцы.....’‘(Почему умный и проницательный критик принимает всё так безоговорочно? Не пытается даже задать себе вопросы?)

Дальше, дальше. 1935 г.
‘‘… Очень волнует меня дело Зиновьева, Каменева и других. Вчера читал обвинительный акт. Оказывается, для этих людей литература была дымовой завесой, которой они прикрывали свои убогие политические цели... Так ли это? Не знаю. Похоже что так.’‘

1936 г., 22 апреля, съезд ВЛКСМ:
‘‘ …Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял немного утомлённый, задумчивый и величавый, чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое… Видеть его, просто видеть его – для всех нас было огромным счастьем…''
Дальше всё время в этой записи у К.И. и ''благоговение'', и ''восторженные слова'' .(Правды ради, надо напомнить, что многие и многие из хороших писателей, включая Пастернака, тоже боготворили тогда Сталина.)

А как понять вот такую послевоенную запись?
1946 г., 26 августа. Неделя об Ахматовой и Зощенко:
«Дело, конечно, не в них, а в правильном воспитании молодёжи. Здесь мы все виноваты, но главным образом по неведению. Почему наши руководители Фадеев, Тихонов ‘ не указали нам, что настроения мирного времени сейчас неуместны, что послевоенный период – не есть передышка, что вся литература без изъятия должна быть боевой и воспитывающей?…''

И ещё:
‘‘У Федина – Аланский, Паустовский, Гус. Только и разговоров – о Зощенко и Ахматовой. Я всячески запретил себе подобные разговоры – они мешают работать'' (это при том, что беспокоился о Зощенко, помогал ему деньгами, прекрасно отзывался об А. Ахматовой, хлопотал за её сына).

Вот тут хочу сделать перерыв. После 1953 года и времена, и песни другие. Да, К.И. прошёл через тот же искус через который прошли многие мои кумиры. Они верили власти, хотели участвовать в строительстве нового мира, который олицетворялся именем Сталина. Ему казалось, что Сталин поможет избавиться от чиновников, бюрократов. Ну а потом? Когда увидел, что развёртывается бездна? Ведь он прекрасно знал подлинную цену и Ахматовой, и Зощенко.

Всё время остаётся ощущение, что Чуковский хочет соединить, совместить несоединимое. Уходит от вопросов, уходит от ответов. За 37 год дневниковых записей только четыре страницы, за 38 нет вообще, за 39-одна. Страшные годы террора. К.И. прекрасно осознаёт это. ‘‘После убийства Кирова в записях появляются многочисленные пробелы, в дневниковых тетрадях множество вырванных страниц, вырезанных строк’‘,- пишет в предисловии составительница дневника, внучка К.И. Елена Чуковская. Но почему даже после войны К.И. ждёт указаний от руководителей Союза писателей, не хочет говорить о Зощенко и Ахматовой? Конечно, советская власть держит ещё за горло крепко, его злобно критикуют, но демонстрировать собственную верноподданность даже в дневнике!

1953 г. ’ Дивные апрельские события! Указ об амнистии, пересмотр дела врачей-отравителей окрасили все мои дни радостью...’‘(Всё понимает Корней Иванович!)

26 апреля.
’‘ Была вчера жена Бонди – так и пышет новостями о ''новых порядках'': ''Кремль будет открыт для всех'', ''сталинские премии отменяются'', ''займа не будет'', ''колхозникам будут даны облегчения'' и т.д. и т.д… Всё, что хочется обывателям, - они выдают за программу правительства…’‘

Корней Иванович не любил обывателей , клеймил их по поводу и без повода. Но сказать о новых веяниях: ‘‘…всё, что хочется обывателям ....’‘ Да, людям хочется людского. Тем более людям, которые отвыкли от человеческой жизни. И если их зовут обывателями – ну что ж, от быта человеку никуда не деться, а программу правительства они имеют право не только обсуждать, но и определять.

1954 г., 23 ноября. ‘‘ …Умер А.Я. Вышинский (знаменито-страшный главный прокурор СССР -.М.Х.), у которого я некогда был с Маршаком. Хлопотали о Шуре Любарской и Тамаре Габбе. Он внял нашим мольбам и сделал даже больше, чем мы просили, так что Маршак обнял его и положил ему голову на плечо, и мы оба заплакали. Человек явно сгорел на работе’‘.( Слава Богу, что К.И. хлопотал о многих и многих! Слава Богу, что Вышинский на сей раз помог. Но всё равно он- страшный палач. И это о нём-то ‘‘сгорел на работе? " А ведь уже 1954 г!)

1956 г., 19 марта. ‘‘... Я сказал Казакевичу, что я, несмотря ни на что, очень любил Сталина, но писал о нём меньше, чем другие… Все ''простые люди'' потрясены разоблачениями Сталина, как бездарного полководца, свирепого администратора, нарушившего все пункты своей конституции. Значит, газета ''Правда'' была газетой ''Ложь'', – сказал мне школьник 7 класса.’ ‘(Любил Сталина даже после ареста и расстрела мужа дочери и многих друзей?)

1957 г., 27 мая. ‘‘…Орден Ленина и его получение в Кремле вместе с Никитой Хрущёвым. Милый Ворошилов – я его представлял совсем не таким. Оказалось, что он светский человек, очень находчивый, остроумный, и по своему блестящий….’‘(Ворошилов из самых высших эшелонов власти, как и Вышинский. « Милый» Ворошилов не так известен своими деяниями, но кое-что мы знаем. По свидетельству С.Аллилуевой:’‘Ворошилов любил шик. Его дача под Москвой была едва ли не одной из самых роскошных и обширных.

Конечно, содержали и обрабатывали всё это за государственный счёт». В Сочи у К.Е. тоже было имение. В 1939 г. Ворошилов пригласил маршала Блюхера отдохнуть у него со всей семьёй. К приезду Блюхера всё ‘‘было подготовлено.’‘ Он был там немедленно арестован и вскоре расстрелян. Продолжать разговор о’‘светском’‘ человеке не хочу. Могли ли быть среди них симпатичные?

1959 г., 27 января. ‘‘… Был Пастернак. Он встревожен, что на 21-м съезде опять начнут кампании против него – и потребуют изгнать из отечества…Я сказал ему:‘‘Вы можете считать меня пошляком, но ради бога, не ставьте себя в такое положение: я, Пастернак с одной стороны ,и Советская власть с другой. Смиренно напишите длинное письмо, заявите о своих симпатиях к тому, что делает Советская власть для народа, о том, как вам дорога семилетка – и т.д…’‘( Это очень по-человечески. Надо спасать Поэта. Если для этого требуется бросить власти кость, так и пусть! Но из этой записи также ясно, что К.И. всё прекрасно понимал, хорошо изучил и принял правила игры.)

1960 г. 31 мая.’‘ Пришла Лида и сказала страшное: ''Умер Пастернак… Когда его сделали пугалом, изгоем, мрачным преступником – он переродился, стал чуждаться людей…

И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
Поэта праведную кровь".


(Всё сказал Корней Иванович и даже не пытался скрыть свою ненависть и боль.)

22 апреля1962 г. Корней Иванович получает Ленинскую премию.‘‘ Хотел ли я этого? Ей-богу, нет… Но моя победа замечательна, т.к. это победа интеллигенции над сплочёнными черносотенцами… Здесь схватка интеллигенции с черносотенцами, которые, конечно, возьмут свой реванш’‘. (Всё видел писатель Чуковский на своём веку. Нет, у него былого оптимизма, но от интеллигенции и от литературы всё равно не отступается.)

Конец 1962 г. ’‘Я подписал письмо с протестом против нападок Н.С.Х. (Хрущёва) на молодёжь художественную, и мне на вчерашнем собрании очень влетело от самого Н.С.Х…При Сталине было просто: бей интеллигенцию, уничтожай всех, кто самостоятельно думает. Но сейчас это гораздо труднее: выросли массы технической интеллигенции, без которой государству нельзя обойтись – и вот эти массы взяли на себя функцию гуманитарной интеллигенции – и образовали нечто вроде общественного мнения’‘.

14 марта 1963 г
. ’‘ Сельвинский пробовал говорить о знаменитом совещании в Кремле, но я сказал ему,что занят ‘‘Искусством перевода’‘ и подготовкой собрания сочинений, запрещаю моим домашним разговаривать со мной на эту тему, кроме того я нездоров’‘. (Опять не знать, не видеть, не слышать? Конечно,писатель стар, болен, вечно мучается бессонницей, работает над важной книгой. И всё-таки К.И. хорошо знает, что было в стране, когда все молчали. Особенно властители дум.)

1965 г. ''Впервые в жизни слушал радио и вижу, что ''радио – опиум для народа''. В стране с отчаянно плохой экономикой, с системой абсолютного рабства так вкусно подаются отдельные крошечные явления, причём раритеты выдаются за общие факты – рабскими именуются все другие режимы за исключением нашего…’‘(Но ведь это было давно очевидно и без радио. )

1967 г, 20 мая.’‘ Сегодня приехал Солженицын… Он написал письмо Съезду писателей – предъявлял ему безумные требования - полной свободы печати… Я горячо ему сочувствовал – замечателен его героизм, талантливость его видна в каждом слове, но – ведь государство не всегда имеет шансы просуществовать, если его писатели станут говорить народу правду… Конечно, имя С-на войдёт в литературу, в историю – как имя одного из благороднейших борцов за свободу – но всё же в его правде есть неправда: сколько среди коммунистов было восхитительных, самоотверженных, светлых людей, которые действительно создали – или пытались создать – основы для общенародного счастья…’‘ ( А в чём неправда, Корней Иванович? Ведь дело не в отдельных коммунистах, а в системе!! И главное: если государство не может существовать, когда писатели говорят правду, то что же это за государство? )

Достаточно цитировать дневник Я ждала иного. Ведь для того и дневник, чтобы рассказать о себе «правду и только правду», только в дневнике люди готовы вывернуть себя наизнанку. А тут чем больше читала его – тем всё более обескураженной себя чувствовала.

Огорчённая, стала рассказывать друзьям. ''Ну, может быть, боялся Корней Иванович, что придут с обыском – так что и дневнику своих мыслей не доверял, или даже думал, что дневник обеспечит ему алиби’‘, - сказали некоторые. Поверить в это не могу. Опасных тем К.И. мог не касаться, но специально писать ложь ‘‘для отвода глаз’‘? Неужто, если бы пришли арестовывать, дневник мог помочь? Советская система работала по-другому. Всё равно не выпустили бы его. Подобрать ‘‘материальчик’‘ трудов не составляло. Нет, думаю, что это была сознательно выбранная позиция: я служу литературе , не отвлекайте меня от этого служения .Противостояние власти- это не для меня.

Oднако в том- то и состояла трагедия, что служить литературе всё равно старались не давать. Поносили его детские сказки ''Бармалей''(1943 г.), ''Бибигон'' (1945г.), заставили практически уйти из детской литературы, как из критики в 20-е годы. К.И.приходилось заниматься подённой работой: переводами, комментариями и примечаниями, которые называл ремесленным трудом.

По поводу происходящего в литературе у него не было никаких иллюзий. Уже в 1932 г в связи с чествованиями Горького (22 сентября) записал: ''Потом выступил какой-то проститут и мёртвым голосом прочитал телеграмму, которую писатели, русские писатели, посылают Горькому. Это было собрание всех трафаретов и пошлостей, которые давно уже не звучат даже в Вятке… Горькому дана именно такая оценка, которая требуется последним циркуляром…''

1934 г., 28 декабря:’‘ Вчера в Детгизе я наконец дозвонился до Волина – и он сказал мне, что считает, что ''Крокодил'' – вещь политическая, что в нём предчувствие февральской революции, что звери, которые по ''Крокодилу'' ''мучаются'' в Л-де, это буржуи и проч., и проч., и проч. Всё это такая чепуха, что я окончательно обозлился’‘.

На мой взгляд ,понимая всё в литературе ,Корней Иванович не мог не понимать, что происходило в стране, но он хотел остаться в литературе. Без литературы он жить просто не был в состоянии, поэтому и лукавил даже сам с собой.

Ловлю себя на мысли: легко же, прожив больше сорока лет в Америке, так вещать. Это так, но вернёмся в 1954 г. Поступаю в институт. Отец ещё не вернулся из лагеря. Мама приказывает мне писать, что отец умер. Иначе даже анкету не примут. Стыдно было, но правила игры приняла. Большинство из нас на эти сделки шли, надо было выживать.( Так что же ты хочешь от Корнея Ивановича, ведь он на виду!) Но даже тогда, в свои 17, я бы не подумала, не сказала бы друзьям и, уж конечно, не написала бы в дневнике о Вышинском, что он ‘‘сгорел на работе’‘, не назвала бы Ворошилова ‘‘милым’‘. Я знала, что они все-часть системы , которая испортила жизнь моей семьи.

Очень больно за прекрасного критика, за исследователя. Он сам в дневнике за 46 год пишет о ‘‘наваждении страха’‘. Страху было из-за чего возникать! Всю жизнь было! Тут нет вопроса. Но разве ''не знаю и знать не хочу'' помогает? Да и сам Корней Иванович понимал, что нет. Он сетовал на одиночество, на непонимание, на то, что мало ''смеха и любви'', что его мысли и строчки разворовывали, пока он десятилетиями боролся за опубликование своих книг,что он совершал ‘‘постыдное предательство’‘, уступая цензуре.

В литературе К.И. себе не прощает ничего. Он помнит, что выкинул строчки из ‘‘Крокодила’‘, по приказу цензора заменив ‘‘городового’‘ на ‘‘советского постового’‘, потом его заставили выбросить строчки: ‘‘Как ты смеешь тут ходить, по-немецки говорить’‘ (советские милиционеры, дескать, никому запрещать говорить не могут!). Ну что взять с бессмысленных и вредных тупиц! Конечно, когда К.И.рассказывает, что выкинул из книги о художественном переводе главу о Солженицыне, иначе книгу не переиздали бы, это серьёзнее, но всё равно и в этом случае я виню власть, которая ставила людей в такую фантасмагорическую ситуацию.

Преподавая литературу в шестидесятые годы в школе, я ,конечно, шла на компромиссы. Не могла не идти. Не хотела говорить о романе Горького ‘‘Мать’‘, а говорила. Пускай без пафоса, но всё же. Не хотела изучать поэму ’‘Хорошо!’‘,а изучала. Ведь ребятам надо было поступать в институты. Да, роман ‘‘Мать’‘ разбавляла пьесами ‘‘На дне’‘ и ‘‘Мещане’‘, поэму Маяковского ‘‘Хорошо!’‘– его ранними стихами и поэмами. Компромиссам не было числа; и посыл, что другие учителя вообще компромиссами не были озабочены, не утешает.

После 54 -го года у Чуковского меняются оценки, меняется тон. Нет восторженности по отношению к системе, есть презрение ко многим её представителям. И всё же 20-ый съезд у нас, у многих студентов, вызвал другие ощущения. У К.И. съезд ''мажорен'', ''оптимистичен''. А я помню, как в огромной аудитории, где нам читали закрытый доклад Хрущёва, раздавались всхлипывания, мы шепотом говорили друг другу: ‘‘У меня отец расстрелян'', ''У меня сидел'', ''А нас высылали'' и т.п. Да! Слава Богу, что, наконец, сказали правду, слава Богу, что мы раскрыли рты, но ведь не сказали главного: как можно было дойти до жизни такой! Мы, студенты, начали всё равно спрашивать друг друга, профессоров, готовых хоть чуть-чуть касаться этой темы. А у К.И.: ''…воля истории за нас…''. За кого, за нас?

Что же я так напала на Корнея Ивановича? Кость власти бросали все: даже А. Ахматова и О.Мандельштам. Но для Ахматовой и Мандельштама это был вопрос жизни и смерти. С Корнеем Ивановичем – сложнее. Он знаменитый во всём мире писатель, позже лауреат Ленинской премии, но даже не в сталинские годы соблюдает ‘‘ правила игры’‘. В этом смысле ‘‘Дневник’‘- замечательный памятник эпохе .Даже моё поколение до конца так и не поняло , как же можно было так жить, выжить, как сохранить разум и даже некую долю порядочности.

Знаю, что в моём подходе много личного. Переделкинский дом хоть и не был моим домом, но оставался моей крепостью. Таких мест у меня в Москве было только два. Это –подвал скульптора Сидура, где меня учили думать, и дом Чуковского, где занимались Великой русской литературой, где жили властители моих дум.(И Корней Иванович, и Лидия Корнеевна.) Я верила им безгранично. Дневник К.И. моей любви не нарушил, но веру подкосил.

Тут встаёт вечный вопрос: подчиниться власти, но зато оставить потомкам прекрасные произведения ( то есть по-пилатовски умыть руки) или оставаться бескомпромиссным и тогда сгнить в лагере, лишиться всякого шанса напечатать свои вещи? Станислав Рассадин в своей книге ''Самоубийцы'' рассказывает о судьбе драматурга Е. Шварца, который считал, что надо играть по правилам власти,чтобы потом иметь право сказать: ''В своей работе ни в одной строчке я не блужу''. И правда, Е. Шварц оставил нам замечательные пьесы :''Дракон'', ''Обыкновенное чудо'' и много чего ещё… Ну а что касается того позорного собрания Союза писателей 1954 г., когда повторно исключали М. Зощенко из Союза, так что ж, ведь не только Е. Шварц- весь зал проголосовал ‘‘ за’‘. Кроме одного человека. Человек тот спас писательскую честь, так же, как пятеро, вышедшие в 1968г. на Красную площадь на демонстрацию против оккупации Чехословакии советскими танками, спасли честь нации.

Вот уже прошло почти 20 лет, как рухнула советская власть, но во мне сидит до сих пор заноза: существует ли та грань, которую переходить нельзя? Ведь если следовать логике ''лжи во спасение'', то тысячу раз правы и К.Чуковский ,и Е. Шварц. Книги-то спасли, в них своё слово сказали.

Однако есть другой ответ на этот вопрос – у Иосифа Бродского. О нём рассказывает Соломон Волков в своей книге ‘‘Диалоги с Иосифом Бродским’‘: ‘‘На мой взгляд, индивидуум должен игнорировать обстоятельства .Он должен исходить из более или менее временных категорий…Поэт проживает свою жизнь как одно из самых важных своих произведений. Иногда не различишь, что для читателя важнее: жизнь поэта или его стихи’‘.

Именно так жила дочь Корнея Ивановича Лидия Корнеевна: ''Пусть никогда больше не напечатают ни единой моей строки, пусть останутся неосуществлёнными дорогие мне литературные замыслы – но выкорчёвывать из моего текста имена погибших и общее имя их гибели я ничьей руке не позволю. Никому, никогда. Не стану ни взвешивать, ни измерять, ни рассчитывать…’‘ (''Процесс исключения'', YMCA Press 1979 г.). Лидия Корнеевна поплатилась сполна. Её имя вычеркнули из литературы, а её саму – из Союза писателей. Даже не включили в комиссию по литературному наследию её отца. Однако для нашего поколения она стала эталоном нравственности, порядочности. Её статьи, ходившие в самиздате, зачитывались до дыр, и мы старались шепнуть о них тем, кто готов был слушать.

Отец Лидии Корнеевны жил по-другому. Пропагандируя настоящую культуру, заставляя думать, Корней Иванович на бой с драконами не выходил, но уводил туда, где драконы были бессильны. Этим он спасал многих, этим он много раз спасал меня.

Я прекрасно помню, как на мой урок по Некрасову в школе нагрянуло начальство, а потом меня чистили за какой-то не такой тон и в конце задали сакраментальный вопрос: ''А какими методическими разработками вы пользовались?'' ''Никакими, - гордо ответила я .– Читала Некрасова, читала Чуковского о Некрасове''. Мне предложили написать объяснительную записку. И тут я разразилась. Схватила книгу К.И. ''Живой как жизнь'' и пошла, пошла: ''…сам Пушкин гораздо важнее, ценнее, нужнее, чем целый батальон методистов, которые, словно специально для школьных шпаргалок, навязывают детям готовые формулы – что именно ''раскрыл'' он в ''Онегине'' и что показал в ''Полтаве''… Лучше совсем не преподавать литературу, чем так её преподавать…’‘. В тот раз от меня начальство отстало.


Корней Иванович продолжает быть со мною и по сей день. Однажды приехав в Москву, я шла по милому переулку около Старого Арбата. Меня обогнал ‘‘Мерседес’‘, и я услышала из окна вопль: ''Толян, едь, едь сюда.'' Автомат внутри сработал помимо моей воли: ''Езжай сюда, а не едь, девушка'', - крикнула я. ‘‘Мерседес’‘ остановился. Толян направился ко мне и осведомился: ''А тебе что, больше всех надо?''- ''Нет, -пробормотала я, здорово испугавшись, но тут же пискнула: ‘‘Но так сказать нельзя, это неправильно''. Толян покрутил пальцем возле виска и вошёл в подъезд, а я сразу вспомнила старика Корнея, рассказавшего о даме ''приятной во всех отношениях'', которая сказала своему пуделю: ''Ляжь''. А дальше незабываемая сентенция К.И. : ''Если бы чеховская ''дама с собачкой'' сказала при Дмитрии Гурове своему белому шпицу «Ляжь!», Гуров, конечно, не мог бы влюбиться в неё и даже вряд ли бы начал с нею тот разговор, который привёл их к сближению'' (''Живой как жизнь'').

Альманах ''Чукоккала'' - праздник, на который я прихожу часто. Я беру его в руки , устраиваюсь с ногами на диване и...Поразительные рисунки, поразительные стихи, поразительные комментарии. Тут целая эпоха с 1914 по 1969. Кто только не писал, не рисовал в альманах. При каждом заглядывании в ‘‘Чукоккалу ‘‘– новое открытие. Всего не перечислишь. И всё-таки самое главное – это сам К.И. Его комментарии – это небольшие очерки, живые воспоминания об А. Ахматовой, О. Мандельштаме, В. Маяковском, Ю. Тынянове, И. Репине и десятке других. Всегда нешаблонные, открывающие какую-то неизвестную сторону личности описываемого человека и всегда доброжелательные.

Поражает душевная щедрость К.И, желание вспомнить каждого, кто что-нибудь написал в альманах – хоть две строчки. Поражает невероятный профессионализм критика, исследователя, точно и чётко умевшего прокомментировать, где, когда, при каких обстоятельствах были написаны те или иные заметки в ‘‘Чукоккалу’‘. Ну и, наконец, язык. К.И. один из немногих, кто никогда не убивал читателя наукообразным языком. Читая о ''Серапионовых Братьях'' или об ‘‘Опоязе’‘, ты забываешь, что это комментарий серьёзного учёного, потому что читается это как занимательная проза -’‘живая как жизнь’‘.

Какой же скучной , серой и злой была бы жизнь без книг старика Корнея. В этом - суть, всё остальное –комментарий, но, на мой взгляд, необходимый.

* * *

На писателе Чуковском кончается эпоха 20-50-ых годов, одна из самых страшных в истории Советского Союза. Что бы ни было потом, это было всё-таки ,по выражению поэта А.Ахматовой, вегетарианское время. Тем, кто жил при Сталине, выпало самое страшное. Мои кумиры оказались в вывихнутом мире, где были перевёрнуты все представления. Очень часто движущим мотивом поведения в советском обществе был страх .Оставаться просто людьми в ту пору уже было геройством. Очень хотелось, чтобы мои кумиры оставались ‘‘рыцарями без страха и упрёка’‘, потому что они вели меня по жизни тогда, когда вести было некому. Они показывали, что Великая литература продолжает жить, а значит, продолжает жить и надежда.


| 16.05.2017 05:11