МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=9892
Распечатать

Толик, брат мой

Лев Звенигородский, Нетания

Он был лучшим среди нас и добрейшим среди нас...


(Продолжение. Начало в «МЗ», № 562)

Все, кто знаком со мной поближе, наверняка знают, что я - заядлый грибник. Иной раз сам процесс собирания грибов для меня гораздо важнее, чем результат. Конечно, от жареных грибов с картошкой или маринованных осиновиков и подберезовиков, или от соленых груздей - «сухих» или «мокрых», я не откажусь никогда, но собирать грибы — это особая песня. Конечно, тягаться с описанием «тихой охоты» с Аксаковым или даже Солоухиным не берусь, поэтому и ограничусь на этом словами о своей любви к сбору грибов.

А впервые искать и собирать грибы учил меня Толя. В нашей семье грибов в то время вообще никто не собирал, а тем более не ел. Мама всегда предупреждала меня, чтобы я никогда не прикасался к грибам, потому что они бывают такие ядовитые, что, попробовав их, можно умереть. Умирать мне не хотелось, а маме я тогда верил безоговорочно.

И вот как-то, приехав на Сопку, я попал как раз в момент, когда Толик собирался за грибами. Конечно, он позвал с собой и меня. Тетя Дора поддержала: «Давайте, мальчишки! Я как раз картошечки почищу, чтобы поджарить ее вместе с грибами».

И мы пошли по соседним релкам, которые в то время находились в нескольких минутах ходьбы от дома. Толя вел меня вглубь, хорошо ориентируясь в лесу. Грибов в тот день было немного — в основном, сыроежки да подберезовики. Нашли мы еще два довольно крепких осиновика. Толик показывал мне, как надо искать грибы, как их отличать.

В общем, на «жареху» мы грибов насобирали. Принесли домой, тетя Дора почистила и пожарила их с картошкой. Было вкусно, но я, помня сомнения и наказы мамы, очень боялся. Толя подтрунивал надо мной: «Ешь, не отравишься, все грибы хорошие!».

К моему немалому удивлению, ни через два, ни через четыре часа, ни даже к вечеру со мной ничего не случилось. Мамин авторитет в очередной раз был поколеблен...

Расскажу, как я узнал, что Толя заинтересовался поэзией. Было нам в то время не более 12 лет, а может, и того меньше. Мы гуляли по городу, зашли на рынок. Там, рядом с павильоном, где продавали мясо, был небольшой книжный магазинчик, куда мы не раз заглядывали, поскольку оба любили читать, и в котором, когда у нас заводились какие-то денежки, покупали книжки. И хотя тогда было привычнее ходить в библиотеку, были такие книги, которые бы хотелось иметь у себя всегда под рукой. А библиотечные книги надо было возвращать.

Я чувствовал, что у Толика есть какая-то цель, о которой он мне не говорил, хотя все время тянул в сторону книжного магазинчика.

Магазинчик был маленький, а книг в нем было неимоверно много. И в большинстве своем они лежали так, что взять их и посмотреть было невозможно, надо было попросить продавца подать ту или иную книгу.

В главном тогда книжном магазине города, который все называли КОГИЗом, в то время можно было подойти к любой полке, взять любую книгу и смотреть ее самому, сколько влезет. Ну так, как сейчас во всех книжным магазинах России. Тогда это было ново. И нам это очень нравилось. Я знал мальчишек, которые умудрялись проводить в КОГИЗе по нескольку часов в день и прочитать за два-три приема довольно увесистую книгу.

Но в этом тесном магазинчике не то что почитать, даже стоять было негде, если в него заходило несколько человек.

Мы просматривали книги, которые лежали рядом, но я чувствовал, что Толе нужно что-то другое. Он шепотом попросил меня, чтобы я спросил у продавца несколько книжек, которые лежали у самой дальней стены. Сам он обратиться к продавцу стеснялся, и, зная, что я в ту пору был побойчее, обратился ко мне.

«Толя, да это же стихи! - удивился я.
«Я знаю, - сказал он и, как бы извиняясь, пояснил: - Но я стал интересоваться стихами. И, ты знаешь, мне это нравится. Попробуй, почитай, сам поймешь».

Продавец - немолодой мужчина, который в силу того, что в магазине, несмотря на май, было довольно прохладно, был одет в душегрейку и валенки, обратил на нас внимание: «Чего хотите, ребята?».

Дальше было все проще. Мы просили какие-то сборники стихов. Оказалось, что Толя уже знал имена некоторых современных поэтов. Более того, мама его иногда приносила из школы, где работала учителем английского языка, «Литературную газету», которая для нас вскоре стала основной газетой. Так что Толя понимал, что он хотел купить. Ну и мне посоветовал кое-что приобрести. Некоторые из тех книжек, купленных в магазинчике на биробиджанском рынке, до сих пор со мной. И напоминают о том, как мы их покупали...

Вскоре Толя показал мне свои первые стихи. К сожалению, я их сегодня не помню... Помню только, что уже позже, когда мы как-то всей семьей приехали поздравить с днем рождения тетю Дору — 1 февраля, пока взрослые сидели за праздничным столом, он показал мне рукописный сборник стихов, красочно оформленный соседским парнем — начинающим художником. Насколько я помню, звали художника Юрий, а вот фамилию начисто забыл. И название сборника не помню. К сожалению, и стихи выветрились из памяти, хотя я эту самодельную книжку брал домой, и наиболее понравившиеся строчки запомнил, и долго потом цитировал.

О том, что Толя Кобенков пишет стихи, знали многие. Руководитель детской любительской киностудии Ефим Николаевич Фельдман, где мы проводили все свободное время, стал поручать Толику писать сценарии к фильмам.

Я смотрю в объектив камеры, Толя думает о сценарии

Им написаны стихи к мультфильму «Однажды», к киножурналу «Биробиджанский пионер №13», который обычно был посвящен жизни пионерии Еврейской автономной области, к документальному фильму «12 дней в Кульдуре».

Киножурнал был необычным. К тому времени нам и Ефиму Николаевичу надоели обычные сюжеты про то, как прекрасно живут дети ЕАО, и как-то само собой родилась мысль посвятить этот выпуск, в силу того, что он был 13-й, разного рода предрассудкам.

Папа мне сказал, что в США
Нет 13-го этажа.
И тринадцатой квартиры...
Значит, там на доме дыры???

Значит, стройки там такие:
Вот этаж одиннадцатый,
Вот этаж двенадцатый...
Только нет совсем-совсем
этажа тринадцатого!!!


Это толин текст из мультипликационного сюжета, который был среди других в этом киножурнале. Он сопровождал видеоряд в стиле эстетики шестидесятых годов прошлого века. Кран строил дом, а вместо тринадцатого этажа и тринадцатой квартиры были на самом деле дыры, через которые пролетали облака...

Толины стихи и зарисовки стали публиковать в областной газете. Мы все понемногу там публиковались со своими первыми литературными опытами, и, надо отдать должное тогдашнему коллективу «Биробиджанской звезды», к нам относились там бережно, работали с нашими текстами и публиковали то, что было приемлемо.

Как-то, когда мы были уже постарше и Толя перестал быть пай-мальчиком и иногда позволял себе такое, что даже однажды попал в милицию, ему поручили написать репортаж о зимних школьных каникулах. Поскольку подразумевался фоторепортаж, он позвонил мне и попросил сделать несколько снимков. Я сделал десяток снимков и мы встретились в газете. Материал был принят к публикации, выбрали для него три снимка и решили, что опубликуют его в последний день каникул. Название было красивое - «Праздник румянца».

Накануне публикации позвонил мне Толя:
– Ты не будешь возражать, если вместо моей фамилии поставят твою. Меня временно запретили публиковать, а не хотелось бы, чтобы материал пропадал, - сказал он.

Я все понял. Попытался вяло возразить, что так я никогда не написал бы, что это будет нечестно...

Толя прервал мои стенания: «Все честно! Гонорар ты получишь только за снимки, а я за текст, надо, чтобы только фамилия моя в газете не появлялась. Ты же мой брат, и снимки делал».

В общем, мне ничего не оставалось, как согласиться. Материал в газете вышел вовремя, только за моей подписью...

Мы были настолько близки, что даже первая детская любовь захватила нас одновременно. Было это во время поездки в Кульдур, известный курорт с термальными сероводородными источниками, о которых наша детская любительская киностудия снимала фильм.

Назывался фильм незамысловато - «12 дней в Кульдуре», но получился вполне «взрослым». Там было несколько сюжетов — об истории курорта, о людях, которые там работают и отдыхают, о перспективах развития здравницы. Этакий нормальный десятиминутный документальный фильм, снятый по канонам того времени. И даже на Всероссийском смотре любительских фильмов в Москве он получил какой-то, пусть и не главный, но приз.

В съемочной группе было человек пятнадцать — мальчики и девочки из разных биробиджанских школ. Толя практически на всех снимках, которые сделаны в Кульдуре, был с папочкой для бумаг. Ему ее дал наш руководитель киностудии Ефим Николаевич Фельдман. Сразу было определено, что именно Толя, как начинающий поэт и литератор, будет писать сценарий для фильма о дальневосточном курорте. К этой работе Толик подошел серьезно, и текст, написанный им, звучал в фильме. Некоторые строки и сегодня я могу воспроизвести по памяти...

Но я не о том, я – о любви! Как-то само собой получилось, что мы подружились с двумя девочками из 9-й школы – Евой Левит и Галей Гликман. Знали мы их, конечно, и раньше, но какие могли быть «отношения» на занятиях, где говорилось о кино и каждый был занят своим делом?!

Девчонки, как обычно в таком возрасте, были смешливыми и, в отличие от всех остальных, в качестве иностранного языка изучали в школе французский и все время щеголяли французскими словами и выражениями. Это было настолько необычно, что мы Толей тут же «клюнули» на это. Мне больше нравилась Ева, Толе — Галя.

Понятно, что это была первая детская влюбленность, которая сама по себе испарилась вскоре после того, как мы вернулись домой. Но теплые чувства к девчонкам остались на всю жизнь.

После восьмого класса Толя перешел из шестой школы, которая была на Сопке и в то время была только восьмилеткой, в нашу — первую, попал в наш класс. Так что какое-то небольшое время мы даже учились в одном классе.

Тогда сложилась небольшая группа учеников в нашем классе, которая бредила литературой, занималась в «элитной» по тем временам детской любительской студии биробиджанского Дома пионеров.

Учила нас литературе Фаина Яковлевна Белага, на которую мы в то время смотрели с некоторым превосходством, потому что наши познания современной литературе были куда шире того, что она могла нам предложить. Мы читали «прогрессивную» в то время «Литературную газету», статьи модных критиков и литературоведов, до которых ни глаза, ни руки человека, у которого была нагрузка 36-40 часов в неделю, не доходили. По вечерам вместо чтения она должна была проверять сотни тетрадей — диктантов, изложений, сочинений. Какое уж там чтение «Литературной газеты»!

Это сейчас я понимаю, что Фаина Яковлевна все-таки старалась не отстать от нас в чтении выходящих в свет книг, но ограниченная школьной программой, в которой не было в то время ни большинства писателей «Серебряного века» и «Новой волны», ни таких имен, как Ахматова, Булгаков, Пастернак, а Маяковский подавался только, как автор поэм «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо». «Наш» же Маяковский был совсем другим — автором «Облака в штанах», «Хорошего отношения к лошадям», «А вы ноктюрн сыграть могли бы...»

Она совершенно иначе, чем мы, воспринимала стихи популярных в то время поэтов Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Бэллы Ахмадулиной, Роберта Рождественского, не могла понять изыски раннего Василия Аксенова с его только что вышедшей в журнале «Юность» повестью «Апельсины из Марокко». Из них ближе всех ей был со своей «гражданской» лирикой Роберт Рождественский, которого из-за этой самой «гражданственности» мы недолюбливали.

Она была добрым человеком. Позже, когда Толя ушел из нашей школы в вечернюю и стал печататься, а однажды вместе с группой биробиджанских поэтов пришел на встречу с «читателями» в нашу школу, она, еще год назад ставившая ему тройки за сочинения, нашла в себе силы и такт именовать его по имени-отчеству и выказывать всяческие знаки уважения.

В тот год осенью мы вместе с Ефимом Николаевичем Фельдманом отправились в Хабаровск на Дальневосточную студию кинохроники заканчивать очередной выпуск киножурнала «Биробиджанский пионер». Дело было в сентябре, и потому большинство ребят не могли поехать в Хабаровск, потому что шли занятия в школе.

Ну а мы с Толей смогли, потому что проходили практику в рамках политехнического обучения как раз в этой самой киностудии. Было в то время такое название. Ефим Николаевич Фельдман сумел «выбить» такую для нас и себя привилегию. Хотя условия были довольно жесткие — по завершении обучения мы должны были сдавать экзамены по вступительным билетам Всесоюзного государственного института кинематографии, а в приемной комиссии были кинематографисты Дальневосточной студии кинохроники.

Ефим Николаевич поставил нам одно важное условие: чтобы нам было у кого остановится в Хабаровске. Поскольку в это время шли школьные занятия, остановиться в какой-нибудь школе, как это происходило обычно, мы не могли.

В нашей семье как-то так сложилось, что всегда в Хабаровске мы с родителями останавливались у старой знакомой нашего деда Давида некоей Симы, которая жила со своей семьей в доме наполовину кирпичном, наполовину деревянном, неподалеку от хабаровского вокзала на берегу грязной и вонючей речушки Чердымовки в том месте, где сейчас располагается Центральный рынок Хабаровска.

Фамилии у Симы как бы и не существовало. Когда говорили «Сима из Хабаровска», все в семье понимали, о ком идет речь. В гостиницах тогда останавливаться было не принято, поэтому у Симы переночевали практически все члены нашей немаленькой семьи.

Квартирка была крошечная - в две комнатушки — лишних спальных мест не было, а дочки Симы, которых укладывали вместе, когда приезжали постояльцы, подрастали и были уже девушками. Нам — мальчишкам — стелили обычно на сундуке у входной двери. Но мы подрастали, и сундук нам стал короток и узок.

Толины и мои родители дали согласие на поездку, сказав, чтобы мы пошли ночевать к Симе. Ей на работу позвонил мой отец и договорился, что она примет нас.

На том и порешили. Правда, ни мне, ни Толе ночевать у Симы не хотелось.

«У Симы ночевать не будем! - решили мы единогласно. - Как-нибудь перебьемся».

Ефиму Николаевичу о том, что ночевать нам негде,мы признались уже тогда, когда поезд подходил к перрону хабаровского вокзала. Что-то наплели про то, что Сима якобы не может принять нас. Он, конечно, посетовал, поругал. Но поскольку ругался он всегда как бы «понарошку», нам все быстро простилось.

Сам Ефим Николаевич по традиции остановился у родственников, которые жили в одной из пятиэтажек на Амурском бульваре.

Дальневосточная студия кинохроники находилась у самого входа на набережную и почти от самой ее двери поднималась лестница на Комсомольскую площадь. Лестница была длинной, по нашим подсчетам в ней было около ста тридцати ступенек, и мы в шутку называли ее по киношному - «лестницей Эйзенштейна». Это была дань знаменитому фильму великого режиссера фильма «Броненосец Потемкин».

(Окончание следует)


| 27.03.2018 02:29