МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=9996
Распечатать

В Москве, на Зубовской...

Валерий Кац, Иерусалим




Любе и Анусе

(Окончание. Начало в «МЗ» № 565)

Рассказы Сергея Павловича, часто с интереснейшими подробностями почти о каждом доме по Кропоткинской (сейчас это снова Пречистенка) и параллельной Метростроевской, которой сегодня вернули название Остоженка, мы слушали, как завороженные. Впечатлил и запомнился дом на Остоженке, где жил писатель Гончаров, и особняк на Пречистенке перед «Домом учёных», который царь подарил балерине (только я не запомнил её фамилию).

Через неделю после нашего вселения, из Филей заявился Валерка Карасёв с дрелью и другими инструментами, сразу принялся за дело. Мы с ним три года служили в армии на Сахалине, и он, конечно, представлял, на что я не способен.

Все радовались: в центре столицы нам «с неба упала квартира». Подробности того, что предшествовало «падению», я рассказывал Арону в течение двух суток почти без перерыва, но это уже другая история.

Наконец-то из Вильнюса прикатили Львовские – Алик и Роза с девятилетним Лёней (как определила его Ирина Аркадьевна – «вождь краснокожих»). Они больше всех умилялись нашему появлению в столице.

- Какими чувствами надо руководствоваться и каким нахальством обладать, – с любовью комментировала моё поведение Роза, - чтобы захотеть жить в центре Москвы и добиться этого. Извини.
- Ничего, пожалуйста. Мой папа тоже так считает.

Мы подготовились к их приезду – набрали кучу билетов в театры и на выставки. Они между делом что-то покупали в московских магазинах, в том числе игрушечный автомат для младшего Миши, который ждал их дома под присмотром бабушки.

Игрушка на вид не отличалась от нормального оружия, трещала, светилась, смотрелась угрожающе. Лёня с автоматом занял позицию в кладовке, ждал жертву. Дождался. Марья Николаевна неспешно «ползла» в туалет. Он крикнул: «Руки вверх!» и дал очередь из автомата. Выпускница «коричневых курсов» ничего не поняла, но по команде из кладовки упала. Ирина Аркадьевна из кухни узрела «покушение», заголосила – «Уби-и-ли».

Мы с Аликом выскочили из нашей комнаты, подняли бабушку, успокаивали чуть не на коленях. Родители, конечно, наказали бойца. Прошли годы, Лёня забыл ту историю, соседи тоже никогда о ней не вспоминали. Зато младший Миша, которому тот автомат предназначался, ещё много лет, будучи уже взрослым и солидным, при встречах неизменно просил: дядя Валя, ну расскажите, расскажите ещё раз, как всё было.

Петя и Ляля Зильберштейны впервые появились в Москве года через четыре. Кроме Биробиджана, они знали Хабаровск, где тогда жили, и Владивосток, где Петя служил на флоте, а потом ездили туда отдыхать. А ещё бывали в низовьях Амура на путине. На этом география поездок моих друзей заканчивалась.

.Я встречал их в Домодедово. Мы ехали автобусом-экспрессом, который по пути в аэровокзал делал в Москве одну остановку, – на наше счастье у метро «Парк культуры». Гости были возбуждены, без перерыва задавали вопросы: когда будем проезжать Кремль и Мавзолей, каким образом лестница-чудесница под землёй пролетает всю Москву за пять минут, успокаивали себя, что встать на эту лестницу легко и не страшно и что-то такое ещё.

От автобуса шли пешком. Всё, что видели, их восхищало. Когда после дома, в котором когда-то жил Вересаев, увидели магазин «Овощи–фрукты», Петя предложил: «Давай зайдём, купим вишню, черешню, другие фрукты». Я не готов был объяснить, что купить там можно зелёные маринованные помидоры в трёхлитровых банках, полугнилую картошку, такую же морковку-свёклу и сливовый компот в литровых банках.

- Нет, - говорю, – нас Люба ждёт с обедом, а мы задерживаемся. Дома они удивились, как это в нашей квартире живут ещё и чужие люди, хотя телефон, плита и холодильник у каждого свои.

Мои герои всегда со мной

В те времена с Ириной Аркадьевной мы почти ежедневно по радиоприёмнику слушали «Голос Америки», который зачастую старательно глушили спецслужбы, но кое-что удавалось поймать. Сегодня дочь мне объясняет: если тебя через несколько лет это будет читать внук, он не поймёт, о чём ты пишешь и почему можно было нажить большие неприятности, если у себя дома ночью ты просто слушаешь «Голос Америки».

В перерывах между прослушиваниями Ирина Аркадьевна меня немало просвещала.

- Валерик, Вы единственный в мире человек, с которым я откровенна. На моих лекциях в первом или втором ряду всегда сидят стенографисты откуда надо (видимо, из КГБ или из их первого отдела) – и можете представить, что это за предмет – «Новейшая история».

Как я этим пользовался? Когда до меня доходила очередь что-то докладывать в больнице на «едином политдне», я накануне усаживался в кресло в кабинете Ирины Аркадьевны и лихорадочно в течение нескольких минут под её диктовку записывал всю «бодягу», которой назавтра восхищал коллег.

Когда она была ещё вторым профессором на кафедре, то помогала писать диссертации и организовывала защиту многим детям сильных «мира всего».

Сын одного секретаря ЦК партии часто посещал нашу квартиру в связи со своей научной работой. А когда защитился, секретарь прислал Ирине Аркадьевне приглашение отдохнуть у них на даче. Она категорически отказалась. Я её убеждал: «Вам будет там хорошо – их дачи в замечательных местах, там обслуга, вкусная еда – отвлекитесь». А она:
- Какое я к ним имею отношение? Пусть вернут папу.

Папа её в тридцатые работал простым бухгалтером в каком-то учреждении. Арестовали его в тридцать седьмом. Шили политику. Пришли трое. Перевернули «весь дом». Один, не таясь и нисколько не смущаясь, взял с прикроватной тумбочки золотые часы Марьи Николаевны и положил в карман. Я спросил, почему она промолчала.

- Что вы, Валерик, эти гады сделали бы папе ещё хуже.

Потом они с мамой подолгу стояли в длинных очередях с передачами. Через несколько месяцев им сказали, что папу куда-то перевели. И передачи больше не принимали. В пятьдесят шестом на запрос ответили, что он был расстрелян. Потом реабилитирован.

Ирина Аркадьевна тогда только окончила институт, в комитете комсомола её спросили, почему она не призналась, что еврейка – «ведь вы же Аркадьевна». Ирина Аркадьевна, побелевшая от этих слов, акая повзрослевшая Алёнушка, сомнений в принадлежности к титульной нации не вызывала, но комсомол, как всегда, был начеку.

- Я русская, урождённая Орлова. Просто такое имя было у отца.

Ещё она рассказывала, что лучших комсомольцев института в качестве поощрения назначали присутствовать при публичных казнях однокурсников. Такого я никогда не слышал и не читал, но и не сомневался, что она говорила правду.

Потом была реабилитация, открыли тюрьмы. Партия в лице Хрущёва повинилась немного. О чём-то и не вспоминают. Это Россия. Но милиционер, который положил в карман часы Марьи Николаевны, – тоже Россия.

- А что ставили в вину студентам? – интересовался я у Ирины Аркадьевны.
- Не рассмотрели врага в отце или матери, не доложили, бросались защищать и много чего ещё абсолютно не по делу.

В начале семидесятых мы познакомились с поэтом Юрием Энтиным и его славной женой Мариной. Знакомство потом переросло в многолетнюю дружбу. Когда Ануся прошла конкурс в первую московскую художественную школу, что на Кропоткинской улице, Юра пришёл с авторской пластинкой «Лесной олень», подписал: «Вы поступили, Кацы – Свечковы, / к новым свершениям будьте готовы».
Теперь, через много лет, свои книги и диски Юра подписывает уже нашему внуку Данику.

Все вторые экземпляры авторских пластинок, которые Юра обязательно дарил нам, мы бережно храним. А вчера он прочёл мне по телефону:

Сегодня, в старый Новый год,
Средь новогодней атмосферы
Семейство наше дружно пьёт
В честь дня рождения Валеры.


По пути замечу, зарабатывали мы с Любой тогда очень скромно. Однажды на вернисаже уникальных фотографий сына Лёни, устроенного по инициативе Марины в доме Энтиных, нас угощали на их уютной кухне. Звучали интересные рассказы и тосты.

Композитор Рыбников, которого хозяева величали просто Лёшей, делился, между прочим, своими трудностями, что самому приходится оплачивать музыку, покупать инструменты. «И тебе, наверное, кажется, – обращался он ко мне, что четыре тысячи рэ, которые я получаю в месяц – много». В этот момент в кухню вошёл Юра, услышал конец Лёшиной фразы, кивнул в мою сторону.
- Да, – улыбаясь, согласился поэт, - ему кажется, что четыре тысячи – это много, потому что он получает сто тридцать…

Такими были оклады врачей со стажем более десяти лет.

Но каков Юра?! – я что-то не помню, чтобы я делился с друзьями секретами наших доходов, – он же знал точную цифру. Мы, конечно, понимали, что наши интересы сильно ущемлены, но не видели, как можно выйти из ситуации, хотя ущербными себя не считали, просто искали подработку.

Умный Арон говорил: «Если ты не знаешь, что обкраден, – значит, ты не обкраден».

Многие вокруг нас получали ещё меньше. Мы все-таки жили в центре Москвы, свободно покупали продукты: почти всегда могли купить какое-то мясо, колбасу, а иногда и рыбу, летом часто – овощи, а то и фрукты. Конечно, надо было постоять в хороших очередях, но это, как говорил известный герой, дело житейское – приезжих из дальних и подмосковных городов было о-очень много (дома их этим не баловали).

В поезде «Москва–Киров» я ехал на свадьбу двоюродного брата Вовы. Удивлённые попутчики меня спрашивали: совсем не везёте родственникам сливочного масла? Я растерялся? «А что, у вас в гастрономе нет масла?» Они переглянулись: «Вы москвич, что ли? В Киров впервые едете?» Я понял – масла там нет.

На другой день в Кирове за завтраком мой дядя Давид показал, что в морозилк,е кроме инея, есть ещё две пачки масла. «Я же инвалид войны, - объяснил он, - получаю по талонам».

Хорошо, что я всё-таки вёз мясо.

Зато на обратном пути, когда ранним утром в наше купе принесли чай, и я угостил всех венгерским салями, один из попутчиков, с виду большой чиновник (мы ещё вечером с ним беззаботно про всё болтали) очень строго спросил: «Это вы где, в Кирове такую колбасу взяли?» Я сразу представил, что, наверное, в ЧК в таком же тоне спрашивают: когда вас завербовала американская разведка? А упитанному соседу растерянно объяснил, что прямо со свадьбы еду на работу и моя умная Люба всё предусмотрела.

- Ну, что-о-о же Вы, Валерий Григорьевич, спасовали, если это был такой сановник? Надо было сказать: в центральном гастрономе, - посетовал доцент Керим Абдулаевич Меметов, когда я, наконец, тем же утром добрался до больницы и в ординаторской стал делиться путевыми впечатлениями.

Однажды позвонил Любин дядя Миша, приехал из Куйбышева (сейчас это Самара), остановился у друзей, попросил достать тушёнки – уже уезжать надо, а тушёнку не нашёл. Я спросил, сколько банок надо. Он, смущаясь, сказал: ну … десять.

Мы быстренько обзвонили друзей (у нас один день в распоряжении), собрали по две-три банки – получилось даже больше. Он был счастлив.

Хотелось плакать: отставной полковник, награждён высокими боевыми орденами, в том числе орденом Александра Невского, в звании майора на фронте командовал штрафным батальоном, рассказывали, что проявлял чудеса храбрости, был представлен к званию Героя, но не получил (командующий фронтом сказал: наградить высшим орденом – в моей власти, а это – орден Боевого Красного знамени, который дядя Миша потом получил), выжил после ранений, теперь с извинениями просит достать тушёнки.

Школьный друг моего Арона, улыбчивый крепыш Фима, с гордостью рассказывал, что у себя в Академгородке под Новосибирском получает в месяц килограмм мяса и килограмм костей, потому что он – старший научный сотрудник. Надо понимать, младшему научному положено меньше. Интересно, сколько положено младшему – килограмм мяса или килограмм костей? А знаменитый академик Будкер в том же Академгородке получал больше, чем наш Фима? А любой лаборант?

Мне рассказывал мой друг Серёжа Тимошин про одного дедушку в Москве, что тоже жил на Большой Пироговской, но в конце улицы, в доме, где был магазин «ОБУВЬ». Дедушка этот плакался соседу по лестничной площадке, профессору Линденбратену: нет кефира, представляете? – нет кефира.

Что до кефира, то, может, в какой-то день и не было. Но дедушка ныл, хотя был не полковником, а маршалом и какое-то время – даже председателем Совмина Союза.

Сегодня дедушку уже не помнят, но это было. Для моих ровесников и тех, кто чуть постарше, – фамилия его была Булганин.

В девяносто пятом, когда мы приехали в Москву из Израиля уже в гости, и зашли в знаменитый гастроном на Калининском проспекте, каких только колбас, балыков и буженины ни увидели! Всё обозначено – что из Венгрии, что из Голландии, Испании, а вот окорок и говяжьи языки – из Израиля (крупными буквами). Я не удержался, достал фотоаппарат – не поверил изобилию. Как из-под земли в белом халате появилась молодая, очень справная администратор:
- У нас фотографировать нельзя…
И после небольшой паузы:
– Но можно договориться…
- Ладно уж, - успокаиваю её, - мне и так поверят.

Осенью семьдесят второго в связи с рождением внука Олега в Москву из Биробиджана приехали мои родители, а на встречу с ними младшая сестра папы Соня приехала из Ленинграда.

Когда пришли к нам, а жили родители у Полины с Геной на Красносельской, папа был немногословен, видимо, из-за новых интересов своей младшей сестры. Соне, однако, когда меня не было дома, сказал: вот внук сапожника… Он обвёл глазами квартиру и показал на мебель. Соня заметила старшему брату, которого когда-то боготворила, что надо бы собираться в Израиль, а не гордиться этими дровами, потому, что всё это – говно.

Потом очень сокрушалась, что он этого не понимает.

Брат с сестрой по идеологии находились на разных полюсах и мирного разговора у них не получилось, рассказывала она мне вечером того же дня.

Мой солидный папа всегда казался мне законопослушным. Так это сейчас называется. На самом деле чувство растерянности, страха, ожидания ареста тридцатых и сороковых-пятидесятых, когда пересажали многих его сотрудников, он сохранил до конца. За всеми следят, считал он даже в семидесятых. Я возражал – кому ты нужен, уже давно другие времена. А он: другие времена всегда могут вернуться, ты не понимаешь системы.

Однажды, будучи в Москве возле метро "Арбатская", это почти у подножья Генштаба, папа увидел в киоске очень хорошо изданную газету на идише. Стоила она то ли двадцать, то ли сорок копеек – не то, что наша "Биробиджанер штерн" за две копейки. И он газету купил, просто показал пальцем: мне вот эту.

Надо заметить, мой папа хорошо говорил и на русском, но родным был всё-таки идиш. И вот папа купил эту газету, отошёл от киоска на несколько шагов, начал читать.

Увидел, что издаётся она в Израиле и похолодел, сразу понял, что продают её, дабы проследить за теми, кто её покупает. Но никто вроде не обращал на него внимания.

А была та газета, как он сам разобрался, органом компартии Израиля и называлась «Дер вэг», что в переводе с идиша означает «Путь».

Как-то я рассказал эту историю своим друзьям. Психиатр Римма заметила: «Хорошо сегодня снисходительно хихикать, а представьте его состояние тогда».

Но я отвлёкся.

В первую же неделю жизни на Зубовской появился наш бакинский друг Толя Гаркави. Он мне ещё и родственник, так как женат на моей двоюродной сестре Ире. Толя был с юношей восточного вида, почти не говорившим по-русски, – как оказалось, он был шофёром азербайджанского постпредства. Притащили два очень не новых полосатых матраса.

Ира и Толя Гаркави

- Вот, - сказал с лёгким кавказским акцентом смуглый брюнет Толя, - первая мебель.

Я растерялся:
- От проституток, что ли?

Толя не обиделся, только спросил:
- Тебе не всё равно?
- Всё равно.

Сам подумал: уйдёт – выброшу.

Выбросить их я не успел – из Хабаровска приехала Любина однокурсница с мужем, потом медсестра из Винницы, соседка Любиных родителей. Потом ещё кто-то.

Мы уже много лет жили в Москве, обзавелись приличной, по нашим понятиям, мебелью, но обойтись без тех матрасов как-то не получалось. «Первая мебель» отслужила нам почти два десятилетия.

Через пять лет жизни в Израиле мы полетели в отпуск, конечно, в Москву. На другой же день посетили нашу Ирину Аркадьевну. К тому времени ни Сергея Павловича, ни Марьи Николаевны уже не было. Она нам очень обрадовалась. Сразу предупредила: там у вас в комнатах Юра – шашлычник из Парка культуры, не интеллигентный.

В кухне на нашей плите одиноко красовались подёрнутые жиром две родные сковородки. У Ирины Аркадьевны мы ели вареники с вишней и пили чай. Я постучал в нашу дверь. Выглянул худощавый долговязый и заспанный Юра:
- Чего? Кто?
- Я тебе квартиру оставил, хочу посмотреть.

Он нисколько не удивился:
- Заходи.

В большой комнате, к моему ужасу, было то, что тогда называли евроремонтом. В комнате Ануси кое-где висели изодранные наши обои, стопкой на полу – Толины полосатые матрасы, на которых хозяин, видимо, только что спал.

Не знаю, почему – я обрадовался. В тот же день от Полины и Гены из Ясенева позвонил в Вашингтон:
- Толя, твои матрасы ещё на службе. Хочешь – выкуплю?
- Хочу, - закричал Толя, - буду ждать, только имей в виду – матрасы были новыми.
- Ты забыл, - говорю,- они были не новыми.

Я-то не забыл ничего. Когда мы уже готовились к отъезду в Израиль, Толя приехал с другом и коллегой, колоритным Спартаком. Они профессионально упаковали нам массу коробок. Всё благодарно помню.

- Приезжайте в Америку, - приглашает возбуждённый Толя, - поедем к Спартаку на ранчо, он прекрасно грилит…
Потом добавляет: «А матрасы были новыми».

Мы с Любой в Иерусалиме. До новых встреч!

Прошло много лет. Мы давно живём в Израиле. Объездили, что называется, полмира, но когда приезжаем в Москву, Зубовскую посещаем обязательно.
И совсем не реже – во сне.


| 31.05.2018 09:13