Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Похвальное слово о Владимире Дудинцеве
Михаил Копелиович, Маале-Адумим

После публикации в журнале «Новый мир» (Москва) романа Дудинцева «Не хлебом единым» (1956) разгорелась острая дискуссия о достоверности конфликта, изображённого в романе, а также о его литературных достоинствах. Раздавались голоса, будто Дудинцев мало чего стоит как художник слова и, следовательно, случайный человек в литературе. То, что роман крамолен, не вызывало сомнений ни у защитников писателя, ни у его оппонентов. Да и сам писатель прекрасно это понимал. Просто он полагал, что после ХХ съезда КПСС, состоявшегося в начале 1956 года, на котором был осуждён (пусть пока полутайно) культ Сталина, эту крамолу можно опубликовать. Дудинцев оказался прав, однако, в конечном счёте, его роман сочли клеветой на советское общество – и автора изгнали из литературы. Одновременно ославили как никудышного художника.

На мой взгляд (не только теперешний, но и тогдашни), всё это было не более чем попыткой опорочить писателя, посмевшего нанести «первый удар по номенклатурно-бюрократической системе, которая всегда считалась неприкасаемой». Это слова Бориса Никольского, тогдашнего главного редактора ленинградского журнала «Нева», из его предисловия к воспоминаниям Дудинцева «Между двумя романами». И там же автор был отнесён к почётной категории писателей – властителей дум.

Владимир Дудинцев. Фото: slavimirgenchev1953.blog.bg/

Я ставлю перед собой задачу посильно показать, что это не пустые слова, и что Дудинцев – один из крупнейших русских прозаиков второй половины ХХ века. Свой анализ предназначаю читателям старших поколений, современников автора «Не хлебом единым» и его второго романа – «Белые одежды». Кстати, Владимир Дмитриевич Дудинцев родился 29 июля 1918 года, а умер за день до своего 80-летия.

Начну с «Не хлебом единым». Негативные характеры в этом романе обрисованы правильно (это мнение И. Эренбурга). Слово «правильно» какое-то канцелярское; я бы определил иначе: эти персонажи обрисованы со всей мыслимой для искусства слова достоверностью, их, как говорится, можно пощупать. Главный противник изобретателя Лопаткина – Дроздов до такой степени достоверен, что от его фамилии сразу образовался и прочно вошёл в литературный обиход термин «дроздовщина», означающий чиновничью прыть и нежелание ни в чём разбираться по существу. Таков же академик Авдиев – мэтр в своей области, зорко следящий за тем, чтобы никто с улицы в неё не проник, каким бы ценным ни было его изобретение. Подручные академика тоже хороши в своём роде: Фундатор, «серьёзный, с красивым лицом полной брюнетки» (у него и прозвище соответствующее: «черкешенка младая») и «ни тудыкин, ни сюдыкин кандидат наук Тепикин» с простоватой мордочкой, липовый кандидат, типичный выдвиженец командно-административной системы.

А с другой стороны, Лопаткин с глазами страдальца и мягким взглядом «грустных, верящих глаз». Несмотря на то, что с самого начала мы, читатели, понимаем, что борьба.изобретателя за своё изобретение с сонмом тонкошеих и толстозадых вождей в науке слишком неравная, чтобы он мог добиться полного успеха. И он сам это понимает, но продолжает бороться, хотя время от времени впадает в отчаяние. Но, после счастливого выхода на свободу из узилищ, куда его спровадили «заботливые» руки его недоброжелателей, в нём просыпается и становится привычкой «чуткая готовность к бою», хотя, разумеется, не сразу он смог «окунуться в тёплые заводи, поросшие вечной травой, наполненные звоном и стрёкотом, кишащие своей жизнью, своими особыми страстями и далёкие от холодного и стремительного главного течения». Развёрнутая метафора, чьё великолепие признал бы и Юрий Олеша, большой специалист в этом вопросе.

Приведу также один внутренний монолог Лопаткина: «Сидит перед тобой русский человек и грозит тебе великой опасностью – тем, что ты можешь стать в своей стране гением! Нельзя, нельзя быть рекой, можно быть только каплей». Рядом процитирую другое сочинение, созданное примерно в то же время на другом конце земного шара: «Мы все должны быть одинаковыми. Не свободными и равными от рождения, как сказано в конституции, просто мы все должны стать одинаковыми. Пусть люди станут похожи друг на друга как две капли воды; тогда все будут счастливы, ибо не будет великанов, рядом с которыми другие почувствуют своё ничтожество» (Р.Бредбэри, «451 градус по Фаренгейту»).

В своём устном отзыве о романе «Не хлебом единым» Эренбург мало того, что забраковал фигуру Лопаткина как нежизненную, он ещё его любовную историю, так сказать, сдал в утиль. Едва ли Эренбург и все его последователи правы и в этом отношении. Вопреки его пренебрежительной оценке Надя, в начале романа послушная раба своего мужа Дроздова, пробуждается от долгой спячки, полюбив Лопаткина. Когда Надя поняла, что он представляет собой и какую ценность имеет его изобретение, она пришла к заключению, что «здесь вовсе никакое не сумасшествие (как утверждал её бывший муж. – М.К.) Это то самое, что я когда-то угадывала в нём. Огромная твёрдость. Она смотрела спокойно из глаз, как новое, чистое оружие». Последнее уподобление принадлежит, конечно, не Наде, а автору, но не выглядит из-за этого притянутым за уши, потому что писатель уже успел заразить нас своей симпатией к героине.

И последнее о Наде: «… не ответила (Лопаткину. – М.К.). Только приблизилась – и исчезла, потому что её и не было, а была чистая речка, чтоб он мог напиться и смочить лицо на своём тяжёлом пути. Он понял это». Стихотворение в прозе!

Задёрнем занавес над первым романом Дудинцева. Переставим декорации: вместо сибирской Музги увидим среднерусский (?) город без названия, в котором протекает действие второго романа писателя – «Белых одежд». Это ещё большая крамола, чем «Не хлебом единым», и если бы автор сохранил первоначальное название своего романа – «Невидимый солдат» (под этим названием в 1960-х годах анонсировалась его публикация в «Новом мире», так и не состоявшаяся ни тогда, ни спустя два десятилетия: даже в годы начавшейся перестройки редакция журнала во главе с Героем Советского Союза В. Карповым не решилась обнародовать такую «скоморошину»), это было бы ещё яснее читателям романа. Опубликован он был в «Неве» только в 1987 году (в первых четырёх номерах журнала) уже под новым названием. Я в ту пору сотрудничал с «Невой» и знал из первых рук, чего стоило Б.Никольскому добиться разрешения ещё тогда не отменённой цензуры на публикацию «Белых одежд». Кажется, ему пришлось апеллировать к самому Горбачёву.

Я не хочу глубоко вникать в суть размышлений героев «Белых одежд», а ведь это роман-размышление наподобие «Преступления и наказания». (Впрочем, и действия у Дудинцева, как и у Достоевского, хватает.) Но попытаюсь продемонстрировать их, размышлений, интеллектуальный масштаб.

В начале второй части романа Дежкин, дебатируя со Свешниковым, излагает ему свою теорию маскирующихся добра и зла. Приведу доводы Дежкина фрагментарно.

«Добро хочет уберечь кого-то от страдания, а зло хочет оградить от удовольствия. Добро радуется чужому счастью, зло – чужому страданию. Добро стесняется своих побуждений, а зло своих. Поэтому добро маскирует себя под небольшое зло, а зло себя – под великое добро…»

На изумлённый вопрос полковника: «Как это добро маскируется?» следует исчерпывающий ответ: «Добро великодушно и застенчиво и старается скрыть свои добрые мотивы, снижает их, маскирует под морально-отрицательные (это торжествующее зло его к этому вынуждает. –М.К.). Добру тягостно слушать, когда его благодарят. А вот зло – этот товарищ охотно принимает благодарность за свои благодеяния, даже за несуществующие (а какие, собственно, благодеяния могут быть у "этого товарища»? – М.К.), и любит, чтобы воздавали громко и при свидетелях. Добро беспечно, действует, не рассуждая, а зло – великий профессор нравственности. И обязательно даёт доброе обоснование своим пакостям. Светлое мужественно говорит: какое я светлое, на мне много тёмных пятен. А тёмное кричит: я всё из серебра и солнечных лучей, враг тот, кто заподозрит во мне изъян».

И ещё: «Зло своих намерений не изучает. Его интересует тактика. Как достичь цели». Хочется тут добавить: изучать-то не изучает, а зачем, собственно? Разве зло не знает своих истинных намерений? Если не знает, то уже не зло. «Грешен лишь тот, кто сознаёт свой грех»,- говаривал ещё Пьер Абеляр (1079-1142).

Незаурядную мудрость проявляет даже уборщица тётя Поля. Человек, как говорится, из народа, но сохраняющий здравый рассудок даже в тех экстремальных обстоятельствах, которые так или иначе выпадали на долю всех представителей добра в «Белых одеждах» (и в жизни сталинского террористического социума). Когда, после продолжительного перерыва, Дежкин вновь появляется в своей комнате для приезжающих, тётя Поля не скрывает от него своих печальных догадок насчёт причины его отсутствия: «Так и думала: ну, моего Федю замели…» Дежкин справляется: «За что же меня, тётя Поля?» – и слышит в ответ: «За то, что молодой, – вот тебе одно. Разве этого мало? За то, что барышня твоя красавица и любит тебя, – вот второе. Такое никогда не нравится. И ещё – за то, что голова у тебя не чурбан какой и не горшок с говном, – этого всего больше не любят».

Приходится признать, что и у необразованной тёти Поли сложилось точное, адекватное сути явления представление о зле. Ну, и приведу ещё одно превосходное рассуждение, но только уже не о добре и зле, а об идее равенства. Автор его – Стригалёв, и замечательная проницательность соответствующих выкладок показывает, что он не только гениальный учёный и селекционер, но и мыслитель незаурядный.

«– Равенство – понятие абиологическое,- любил говорить Стригалёв.- В природе равенства нет. Равенство придумано человеком, это одно из величайших заблуждений, породивших уйму страданий. Если бы было равенство – не было бы на Земле развития.

Идея равенства позволяет бездарному жить за счёт одарённого, эксплуатировать его, – так рассуждал Иван Ильич. – И всё равно, захватив себе даже большую часть, бездарный не получит главного – таланта. Приходится притворяться одарённым (снова маскировка зла под добро. – М.К.), приближать к себе тех, кто хвалит твой отсутствующий дар. Идея равенства позволяет бесплодному негодяю с криком забраться на шею трудолюбивому и увлечённому работяге и брать себе лучшее из того, что тот создаёт».

Выше я говорил, что Дудинцев умеет писать любовь. В «Белых одеждах» это сделано достаточно откровенно и в то же время весьма целомудренно. Цитирую самую замечательную сцену:
> «Должно быть, там за дверью, она набралась мужества – вошла спокойная, нагая. Повернулась и плотно закрыла дверь. Спина, тонкая шея и плечи были как у семилетнего мальчика из интеллигентной семьи (одно из блистательных уподоблений Дудинцева. – М.К.). Тем неожиданней поразила того, кто лежал в постели (а это был Дежкин.– М.К.), зрелая сила её тяжеловатой женственности, тронутой чуть заметным, размытым румянцем. Ещё плотнее притянув дверь, она повернулась, откинула волосы назад. Качнулась и дрогнула грудь, как две больших напряжённых грозди. Почувствовав быстрый мужской взгляд, Лена безжалостно придавила их, сложив обе руки локоть к локтю, и они в ужасе, полуживые, выглянули из-под её рук.

– Леночка! Милая, не бойся меня. Для того всё это и создано, чтобы любящий, допущенный лицезреть (вот так, лицезреть, а не просто видеть или плотоядно разглядывать! – М.К.), воспламенился.

Они оба всё время пытались шутить, чтобы прогнать неловкость.

– А ты любящий?
– Леночка, я истаял по тебе. Жизни осталось пять минут…
– И ты воспламенился?
– Погибаю! Иди!
– Придётся идти, – сказала она, недоумённо пожав детскими плечами, обречённо качая головой. Это был иероглиф, адресованный только ему. Он устанавливал какой-то совсем иной контакт».

С чем в мировой литературе это можно сравнить? Разве что с любовными сценами в «По ком звонит колокол» Э.Хемингуэя да в романе Э.М.Ремарка «Время жить и время умирать»…

Чуть дальше, уже прямо от автора, который не в состоянии скрыть своё восхищение, ибо ведь и он беспредельно любит, любуется своими героями, достойными этого любования:
«Я представляю себе Бога, слушающего всё это. Он улыбается своей умилённой улыбкой. А может, и с некоторой грустью. Потому что Он передал человеку самое лучшее, чего у Него Самого нет, никогда не было и не может быть. Из чего я могу заключить, что самая большая святыня и ценность во всей Вселенной – это чистая человеческая душа, способная вместить любовь и страдание».

Кстати, о страдании. Эта категория философского дискурса также занимает немалое место в дудинцевской «копилке» идеологем, и здесь он также выступает верным последователем Достоевского. Стоит привести итоговое высказывание Дежкина в эпилоге романа: «Человеку не дано видеть свои деяния, продиктованные тем, что называют "возвышенными чувствами". Он не знает, что это – ценности, которые можно зафиксировать и предъявить. Вот причина, почему это определение приклеивают в основном не по адресу. Как открыл Дежкин ещё в свои студенческие годы, добро – это страдание. "Сии, облачённые в белые одежды», – они, приходят от великой скорби. А когда страдаешь – тут не до анализа своих качеств. Страдающего не тянет к зеркалу. И поэтому Фёдора Ивановича осаждали воспоминания, несущие с собой боль. Он видел Ивана Ильича (Стригалёва. – М.К.), отхлёбывающего из своей бутылочки, или Свешникова, с окровавленным лицом продирающегося сквозь кусты ежевики (в попытке спасти Стригалёва. – М.К.). Но никогда он не видел около этих людей себя! Свою кровь на лице он не видел, хотя и ломился сквозь ежевику вместе со Свешниковым».

Таково лицо добра, деформированного, но и освящённого гримасой страдания.

Или такой трогающий душу лейтмотив. Дежкин, думая о Лене и своей любви к ней, мечтает о «пришедшем, наконец, из области снов белоголовеньком мальчике», то есть собственном сыне. Это его мысли, не высказанные вслух. Однако этот же образ возникает в предсмертном письме академика Посошкова, адресованном его, Посошкова, собственному сыну. Отец, замысливший самоубийство, обращается к такому близкому и далёкому (жена Посошкова, оставившая мужа, забрала сына) «русоголовенькому мальчику». Ещё он называет сыночка «малявочкой светлой». И в одном из писем Лены Дежкину из заключения встречаем похожее об их уже реальном сыне: «Лучик, протянутый из рая. Достоевский так говорил про улыбку маленьких деток». Эстафета светлого, воплощённого в невинных детях.

Я мог бы ещё многое сказать и о философской насыщенности романа, и об его художественном совершенстве. Но ограничусь одним. Я располагаю изданием «Белых одежд», вышедшим в серии «Красная книга русской прозы» (Москва, Эксмо, 2003). Таким образом, Дудинцев хотя бы после смерти признан классиком новейшей русской литературы.

Июль 2018
Количество обращений к статье - 711
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Александр Бураковский | 29.08.2018 18:12
Прошу прощения за грубую ошибку. Этот визит был нге в 1988, а в 1958 году. Извините.
Александр Бураковский | 29.08.2018 04:22
Благодарю. Не могу не написать несколько слов о Владимире Дмитриевиче, с которым познакомился в 1988 году. Он оставил в моей судьбе серьезный след. Я был у него в гостях, когда он жил уже в трехкомнатной квартире на Калининском проспекте... И он рассказал мне историю связанную с его уникальным романом "Не хлебом единым". Коротко... Однажды позвонили ему из СП, и сказали: к вам хотят прийти в гости из Германии люди, которые опубликовали ваш роман, мы не можем отказать. Но вы им не говорите, что нет в квартире мебели, потому что вы бедны. Этого капиталисты не поймут. Скажите, что это ваш стиль жизни... И вот пришел издатель, опубликовавший "Не хлебом единым". Поговорили... И вдруг, издатель, рассматривая пустые комнаты, спрашивает. Господин Дудинцев, в СП нам сказали, что у вас такой стиль - жить в пустых комнатах. Это вам помогает творить?
При чем здесь творчество, взорвался ВД, у меня, элементарно нет денег. Как так, мы отправили вам гонорар за опубликованную книгу, его бы на любую мебель хватило бы!..
Опустив все остальные детали нашего разговора! Дело дошло до Косыгина и ВД, получив лишь 10% от гонорара, обставил квартиру, купил машину и, как он говорил - "приоделся".
Вот такая история с биографией того времени
Piter | 26.08.2018 20:51
М. Копелиовичем прекрасно реконструирована литературная «биография» Гражданина,писателя Владимира Дудинцева.
Вырвать из небытия Автора и его произведения сравнимо с раскопками Трои. Вспоминаю о былом, от всей души сожалею ,что в то время не было и не могло быть, даже чуть, подобного отзыва.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com