Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Наша история
По пятам (ч.1)
Давид Маркиш, Ор-Иегуда

Все мы вплотную следуем, идём в поводу за кем-то или чем-то – за милой девушкой или демагогом, за событием или идеей. Мы, стало быть, последователи, и это хорошо, просто замечательно: устремляясь следом за мерцающей тенью открытия, мы видим себя первопроходцами. И какая, в сущности, разница, эпохальное это открытие или промелькнувшее, большое или маленькое – открыватель озарён счастьем, а назойливый подсчёт масштаба происшествия вызывает в нём раздражение и сеет досаду в его душе. Как всем нам известно, много –далеко не всегда хорошо и славно. «Мал золотник, да дорог» - это не скупердяй придумал.

Всё сущее замутнено и неразъяснимо, и лишь тупица домогается разъяснений. Чудо чудное не поддаётся расследованию. Чудо – этот мир и наша жизнь в нём. Поди-ка угадай, кто тут главней: инфузория-туфелька или же Чарльз Дарвин. Или что-то поддержало обезьяну под локоть, когда она спускалась с берёзы?

Изумительный вид мира и сама возможность его увидать – вот это и есть чудо из чудес. Горы, леса и пустыни, море и само небо – всё это умещается в наших глазах, не наполняющихся зрением, по словам Экклезиаста. За тысячелетия не изменилось ничего – ни горы, ни пески, и наши глаза не изменились и зрением не переполнились; и это, наверно, чудо. А то, что дома стали выше – что ж: разрушение властно над ними так же, как и над глинобитными кибитками.

1.

Пятьдесят лет – не срок и не отрезок, а так, пылинка в мареве бесконечности. Пылинка, которую и в микроскоп не разглядишь.

Без малого пятьдесят лет назад я приехал в Израиль, чтобы жить здесь и умереть. Советская власть не потворствовала моему желанию покинуть родину социализма; между нами установились довольно-таки напряжённые отношения. Я не исключал, что меня отправят в лагерь или пришибут кирпичом где-нибудь в тёмной подворотне. Честно говоря, я был к этому готов – такое случалось в нашем кругу «московских израильтян» чаще, чем хотелось бы.

Но судьба иначе сплелась, и тёплой ноябрьской ночью пилот-наставник Гиди Арбель бережно посадил наш самолёт в аэропорту Лод, близ Тель-Авива. И я спустился по трапу на землю моей исторической родины, залитую аэродромным бетоном… Первый шаг, если честно, мне хотелось бы сделать по траве-мураве отчизны, и, подлетая, я не исключал, что опущусь на колени и поцелую родную землю. Но, с открытым сердцем, я удовлетворился и безродным бетоном, целовать который было бы кощунственным занятием.

С первого шага полвека назад началась моя новая жизнь. И всё то, что я захотел забыть из старой, было унесено сточными водами прошлого.

Наутро, ни свет, ни заря я вышел на улицу: мне не терпелось поглядеть на Израиль. Улица была безлюдна, почти пуста в такую рань. В этой ранней пустоте я чувствовал себя своим человеком, на своём месте. Шум жизни, отдельной от сна, дружелюбно меня окружал.

На другой стороне улицы, зажатый между двумя ещё не открывшимися лавочками, неприметный ночной киоск торговал кофе и сэндвичами. Я купил сэндвич, уселся на парапет, огораживающий торговый ряд, и, высматривая жизнь просыпающейся улицы, взялся жевать мой первый израильский бутерброд. Его божественный вкус сохранился у меня во рту до сих пор: булочка с листком зелёного салата, лепестком колбасы и половинкой крутого яйца. Сохранился! Память избирательна, вот это точно – а не то наша жизнь превратилась бы в сущий ад.

В середине того первого дня к нам приехал красивый голубоглазый старик Шломо Микунис и повёз меня и мою маму в Яффу – тель-авивский пригород, постарше самого Тель-Авива на три с половиной тысячи годков. Такие хронологические чудеса в решете встречаются у нас довольно часто.

Микунис, не последний, надо сказать, человек в израильской политике, появился на свет в украинском местечке Полонное – там, где родился Перец Маркиш, мой отец, и помнивший его. Шломо Микунис был первым «живым израильтянином», которого я встретил в моей жизни. Случилось это года через полтора или два после нашего выхода из казахстанской ссылки. Поздним вечером позвонил телефон, звонили из канцелярии Кремля (что само по себе было событием страшным) и указали принять Микуниса, который приедет к нам уже через двадцать минут. Явление израильтянина в нашей коммунальной квартире было для меня равносильно грому с ясного неба.

- Вы знаете, кто это? – с нажимом спросила трубка.

Я знал это имя из газет.

В то время Микунис был лидером израильских коммунистов, и открывать ему мои планы бегства в Израиль я, разумеется, не решился. Но Самуил Израилевич Микунис был умным и наблюдательным человеком и, наверняка, уловил мои настроения, хотя виду и не подал. Во всяком случае, через полгода, снова прилетев в Москву, он появился у нас не только с коробкой роскошных «кремлёвских» конфет, но и с израильским сувениром для меня – курительным мундштучком из серебра и янтаря, получив который, я испытал прилив счастья. Ещё бы! Впервые в жизни я держал в руках великолепную вещицу, нераздельно мою, сделанную свободными еврейскими руками в свободной еврейской стране, далёкой от меня как Марс или Юпитер, всё равно… Янтарь, из которого был вырезан короткий чубучок мундштука, чуть-чуть меня насторожил: в Израиле, по моим понятиям, никогда не водилось никакого янтаря. Откуда же он взялся? Из Риги его, что ли, привезли? Но, с тихой любовью рассматривая мундштучок, я отогнал сомнения прочь: янтарь так янтарь! Израильский курительный подарок, спасибо Микунису, я буду хранить как зеницу ока.

Вот этот Микунис приехал в первый день свободы за нами, чтобы отвезти в Яффу, в знаменитое приморское кафе «Алладин».

Фото: ru.depositphotos.com/

Средиземноморское лукоморье изгибалось ленивой дугой прямо под стенами кафе «Алладин», сложенными из старинных камней, видевших ещё солдат египетского фараона Тутмоса Третьего в холщовых юбочках и помнящих их бесчинства в наших краях. Солнце уже укатилось с небосвода, и Средиземное море наливалось тёмным соком вечера. Так вот оно какое, Средиземное! По правую руку от кафе, далеко вдоль берега, почти неразличимого в наплывающих сумерках, перемигивались робкие огоньки тель-авивского прибрежья. Я готов был с охотою пролить свою любовь на наше море, но душа моя этому противилась: дело в том, что я никогда не испытывал доверия к морским хлябям, где, в отличие от гор, лесов и пустынь, человек не может проживать подобно дельфину или камбале.

Дом, в котором расположилось кафе «Алладин», был построен давно – в те, надо думать, времена, когда ещё кофейни были не в моде, и строение использовалось под другие нужды. Дом был увенчан характерным куполом, каким накрывают богатые мусульманские мавзолеи-усыпальницы. Но это совсем не значит, что «Алладин» разместился в бывшей могиле, вовсе нет! Во всяком случае, мне не хочется так думать.

Море расстилалось под ногами, под открытой террасой кафе, море урчало и тяжело переваливалось с боку на бок. Казалось, оно состоит из одного цельного чёрного пласта, стального или чугунного. Вместе с тем, было неопровержимо ясно, что это ощущение ошибочно: ни о какой надёжной опоре не могло быть и речи, зыбкая водная стихия таила в себе опасную непробудную глубь.

Подошла официантка, в чёрном бедуинском платье с красной вышивкой, чернявая, черноволосая и гибкая, словно бы вся – от макушки до пят – собранная из чёрных хрящей. Такую еврейку я видел тоже впервые в жизни; ну, мне ещё немало предстояло повидать незнакомого и милого – и сегодня, и потом.

На террасе «Алладина» мы пили кофе с яблочным пирогом. Я то и дело поглядывал на чёрную горсть залива, полную Средиземным морем, отороченную по дальнему краю гирляндой редких тель-авивских огней. Спокойствие витало над водой, напряжённое спокойствие, захватывавшее наблюдателя и не отпускавшее его. Сидя за кофейным столиком, на террасе, на берегу, я испытывал нечто сродни гордости, как будто бы вдруг обнаружил себя частью этого тёмного угрюмого моря, разлитого посреди земли. Всё это напоминало сказку, полную опасных чар, и мне, к собственному смущению, хотелось поскорей от неё освободиться и ступить на твёрдую землю… Мы допили кофе и поднялись из-за стола.

Случай, этот поводырь обстоятельств, привёл меня на днях в Яффу, в кафе «Алладин». Смеркалось, свет свёртывался на глазах; море бесчувственно темнело внизу. Ничего здесь не изменилось за почти что пятьдесят лет: официантка в чёрном платье, каменный обвод террасы, залив, раскинувшийся до тель-авивской набережной, мигающей огнями, как рекламная вывеска. Приглушённый расстоянием разгул электричества не искажал строгости пейзажа, а смоляное небо скрывало контуры высоких гостиничных башен на берегу. Из-за столика кафе я глядел на тёмную воду нелюбимых мною хлябей с большим безразличием, отчасти даже с досадою: более к месту, на мой вкус, здесь бы пришлось широкое пшеничное поле или же лесной луг, забрызганный голубыми и красными цветами. Глядя с террасы на Средиземное море, менее всего я ощущал себя его частью или хотя бы частицей; за минувшие годы я свыкся с ним, как привыкают к угловатому комоду в тесной комнате и огибают его углы, чтоб не ушибиться ненароком. Вот оно, море - притон рыб и креветок! Нравится или не нравится, но оно, тем не менее, такое же чудо света, как гора Арарат с Ковчегом или сады Семирамиды, невесть когда обрушившиеся…

Может, неприязнь к морю передалась мне от моих древних предков, обитавших в этих краях: гонять по милым холмам козлов и баранов нравилось им куда сильней, чем плавать по волнам на вёслах или под всеми парусами. Один лишь Звулон, десятый сын Яакова, по воле отца отчаливал от надёжного берега и держал путь в открытое море. Он один, и больше никто из двенадцати братьев. Возможно, ему было одиноко посреди вод, в отрыве от семьи. Можно его понять.

Полвека я прожил в окружении чудес – всеохватных и локальных, местных. Человек привыкает ко всему, вот и я почти привык к чудесам, сыплющимся на меня неостановимо, как из рога изобилия, будь то природная дивная красота, неподвластная описанию, а то и чудо спасения от неминуемой, казалось бы, беды, от приключения летального – хоть на войне, хоть на шоссейном перекрёстке. Нечто хранит меня покуда, и я знаю счастье существования. Это счастье складывается, как мозаика, из цветных камешков – зелёных, коричневых, розовых и золотых. Или как пазл – что кому больше по душе.
Количество обращений к статье - 479
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com