Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Всем смертям назло
17 часов из жизни
воентехника Миллера
Проф. Захар Гельман, Реховот

«Говорящие фамилии» нередко происходят от профессиональной деятельности предков. Таково, например, происхождение русской фамилии «Мельников». Соответственно, немецкие фамилии «Мюллер» и «Миллер» произошли от немецкого слова «Müller», что в переводе означает «мельник». У европейских евреев, «ашкеназов» («Ашкеназ» - название Германии в древнееврейском языке), тоже встречается фамилия Мюллер, хотя чаще - Миллер.

На сайте «Подвиг народа в Великой Отечественной войне» (Электронный банк документов) среди советских солдат и офицеров, удостоенных военных наград, более восьмисот носят фамилию Миллер – евреи, русские, немцы, прибалты.

Знакомство на Востряковском кладбище


С Францем Яковлевичем Миллером я познакомился летом 1967 года в Москве, на Востряковском кладбище. В конце зимы того года умерла моя бабушка по маминой линии, Трейберман Марьям Гершковна, урожденная Гольдшмидт. Ее похоронили на новом участке Востряковского кладбища, который в те времена уже не был исключительно еврейским. И, тем не менее, старая часть этого погоста, где на могильных плитах и памятниках можно было прочесть надписи на иврите, идише и русском, внушала мне волнение, даже трепет и неуемное юношеское любопытство. Ведь в тамошних могилах лежали те, кого я никак не мог знать. Но они когда-то жили в моей стране и составляли неотъемлемую часть народа, которому я принадлежу.

В советской столице единственными «еврейскими местами» после закрытия Московского государственного еврейского театра в 1949 оставались только Хоральная синагога и Востряковское кладбище. Еще одно «еврейское место» – кладбище в Малаховке, но оно считалось уже подмосковным «объектом».

Неудивительно, что для меня, студента-второкурсника московского вуза, родившегося в ассимилированной еврейской семье, старый участок Востряковского кладбища виделcя своего рода «иудейским музеем». Когда позволяло время, после посещения могилы бабушки я какое-то время бродил среди еврейских упокоений, относящихся в большинстве случаев к середине ХХ века. После ликвидации Дорогомиловского еврейского кладбища многие останки усопших родственники и друзья переносили оттуда в Востряково.

И вот однажды у одной из могил я увидел пожилого человека, читавшего кадиш – поминальную молитву. Наверняка, я прошел бы мимо, не желая смущать молящегося, если бы на могильном надгробии не было написано... Сима Гольдшмит, 1902-1942.

Схожесть фамилий некой Симы и моей родной бабушки заставила меня остановиться. Очень умная по природе моя бабушка на всю жизнь осталась совершенно неграмотной. Царизм, как известно, образованию евреев не способствовал. Бабушка не знала даже даты своего рождения. Ее девичья фамилия, которую она не могла ни написать, ни прочесть, могла быть и Гольдшмит. Или Гольдшмидт. Все родственники моей мамы, как по линии Трейберман, так и Гольдшмит, погибли от рук украинских подручных гитлеровцев. Когда мужчина у могилы с фамилией, не оставившей меня равнодушным, завершил чтение кадиша, я обратился к нему в слабой надежде найти маминых родственников. Так состоялось мое знакомство с Францем Яковлевичем Миллером.

Похороненная на Востряковском кладбище Сима Гольдшмит была женой моего нового знакомого. Она умерла в Москве после ранения, полученного во время эвакуации. Когда немецкие самолеты бомбили эшелон с эвакуированными, Сима и их общая дочь Лена укрылись в кювете, выскочив из вагона. Лена получила легкое ранение и выжила, а Симе не смогли помочь даже в московском госпитале.

Не скажу, что с Францем Яковлевичем у меня сложилась дружба «не разлей вода». Несомненно, почти полувековая разница в возрасте не могла не сказаться. Но по московским масштабам мы жили рядом – нас разделяло всего несколько автобусных остановок, которые можно было пройти пешком. К тому же и моего нового знакомого заинтриговало сходство фамилий его погибшей жены и моей бабушки. Он сразу же принял приглашение стать гостем нашего дома. Именно эта встреча с моими родителями многое определило в наших отношениях.

Портрет Франца Миллера. Художник – Григорий Блехеров

Родственниками мы не оказались. Но Франца Яковлевича заинтересовали мои статьи и рассказы, которые я начал публиковать, еще будучи восьмиклассником, в многотиражной газете «Московский автозаводец». Эти статьи продемонстрировал уважаемому гостю мой папа. Мама дополнила информацию сведениями о моих публикациях, которые планировались к печати в знаменитой «Пионерской правде». Их рекомендовал известный писатель и киносценарист Александр Григорьевич Хмелик, автор сценария вышедшего в 1961 году фильма «Друг мой, Колька». Но «пионерских» публикаций не случилось. Тот же Хмелик сделал несколько, как я теперь понимаю, вполне приемлемых замечаний по тексту, которые, по подростковой горячности, мной были отвергнуты. В студенческие годы я публиковался в различных вузовских и заводских многотиражках.

Литературный секретарь солидного человека

Франц Яковлевич писал воспоминания о войне. Главным эпизодом этих мемуаров был один день осени 1941 года, когда он попал в немецкий плен. Тот факт, что солидный человек, фронтовик, решил показать свои воспоминания студенту, не имеющему, по сути, ни жизненного, ни литературного опыта, не мог не возвысить меня в собственных глазах. Ведь мне доверили литературную обработку текста. Меня брали в некотором смысле литературным секретарем. Конечно, ни о каких деньгах речь не шла. В качестве вознаграждения маячила публикация. Мне фактически передавались черновые записи воспоминаний, которые Франц Яковлевич начал писать сразу после войны.

Записи не всегда легко разбирались, ибо большая их часть набрасывалась от руки. Правда, попадались и отпечатанные страницы. При этом, несомненно, использовалась пишущая машинка с большим трудовым стажем, потому что не все буквы запечатлевались на бумаге. Разбирать текст на пару с его автором представляло особую трудность, ибо Франц Яковлевич не помогал править написанное, а наговаривал нечто новое. Навыками стенографиста я не владел, но слушал внимательно и даже успевал делать какие-то пометки.

Наше сотрудничество не носило систематического характера и продолжалось недолго. Весной 1968 года Франц Яковлевич вместе с семьей Лены переехал на постоянное жительсьво в Израиль. Несколько страниц его воспоминаний и мои заметки сохранились. Но самое главное – в мою память навсегда врезались события 7 октября 1941 года, о которых он мне поведал.

Для понимания происшедшего в тот день без биографических данных моего героя не обойтись. Франц Яковлевич Миллер родился в Юрьеве (до 1893 года именовался Дерптом, ныне – город Тарту в Эстонии) в 1899 году. Его отец Яков (Янкель) Борухович Миллер, уроженец Белорусии, окончил Императорский Дерптский университет по специальности «химик» за год до переименования города. Это высшее учебное заведение было открыто в 1802 году по распоряжению Александра I как немецкий университет на территории Российской империи. В Дерптском университете преподавание велось на немецком языке и, самое главное, там не было жесткой дискриминации для поступающих евреев. Мать Франца Яковлевича - Шифра Мееровна Бак, уроженка Бреславля (ныне польский город Вроцлав), тоже обучалась в этом университете, но его не окончила. Важно иметь ввиду, что в cемье Миллер говорили на русском, идише и немецком языках.

Когда началась Первая мировая война, Франц заканчивал реальное училище в Ревеле, (ныне Таллинн), в котором преподавание частично велось на немецком языке. Однако обучение пришлось прервать из-за призыва в эстонскую армию. Служить ему пришлось в кавалерийской части. Много позже о евреях в эстонской армии я прочел в статье «Евреи в освободительной войне Эстонии (1918-1920)», опубликованной в №3 «Ежегодника музея генерала Йохана Лайдонера» в 2003 году. Автор статьи – полковник Тынис Нимник, главный капеллан Вооруженных сил Эстонии, подсчитал, что «евреи, служившие в Эстонской армии, по своей численности не уступали служившим там датчанам и шведам».

В статье приводятся конкретные цифры: «...в освободительной войне Эстонии принимали участие по меньшей мере 178 мужчин-евреев, причем 68 из них вступили в Эстонскую армию добровольно, а остальные были мобилизованы. Больше всего в Эстонской народной армии было евреев из Таллинна – 48 добровольцев и 72 мобилизованных, всего 120 человек». Для справки замечу, что указанный «Ежегодник» издает музей, названный именем Йохана Лайдонера (в Российской империи его звали Иваном Яковлевичем Лайдонером), уроженцем Лифляндской губернии, офицером русской императорской армии, военным и государственным деятелем Эстонии, главнокомандующим эстонской армией, скончавшимся в 1953 году в возрасте 69 лет во Владимирской тюрьме.

Когда Франц служил в эстонской армии, его родители умерли от тифа. Эпидемия этой болезни свирепствовала в годы Гражданской войны во многих областях бывшей Российской империи. Документ об окончании училища Миллер получил уже после демобилизации в 1920 году, как гражданин Эстонской республики. Примечательно, что в училище он проявил склонности к математике и физике. Много внимания Миллер уделял и спорту – вольной и классической борьбе.

В 1925 году Франц переехал в Киев, где жили его ближайшие родственники. По дороге он познакомился с Симой Гольдшмит, на которой и женился. В следующем году у супругов родилась дочь Елена.

Высшее образование Франц Яковлевич получил на вечернем отделении Киевского строительного института. В довоенное время несколько лет проработал на киевском заводе «Ленинская кузня». При мобилизации в конце июня 1941 года ему было присвоено звание воентехника 2-го ранга, а в июле он уже оказался на фронте.

Сто восьмой день войны


Теперь самое время перейти к сохранившимся страницам воспоминаний Миллера, описывающих тот день 7 октября 1941 года, 108-й день войны, поставивший уроженца города Юрьева на грань жизни и > «Два немецких танка выскочили из перелеска будто из небытия и, не сделав ни единого выстрела, промчались в сторону Твери. У нас было совсем мало гранат и ни одного противотанкового ружья. Только винтовки Мосина образца 1891 года. Когда пехота, следовавшая за танками, вошла в деревню, мы начали стрелять. Нас было человек семьдесят, военных и гражданских, посланных в этот район на строительство укреплений. Большинство гражданских составляли местные колхозники, не молодые мужчины и разновозрастные женщины.

Сразу стало понятно, что мы окружены, но гражданские попытались укрыться в том самом перелеске, из которого выскочили танки. Толпа людей находилась еще далеко от деревьев, когда оттуда на медленной скорости вынырнули еще три немецких танка. Но эти танки не мчались, а ползли в нашем направлении. Мужики и женщины кинулись обратно и оказались между двух огней. Из-за опасения попасть по своим нам пришлось стрельбу прекратить. Немцы палили колхозникам в спины.

Командовавший нами военинженер 1 ранга Василий Егоров. Видя, что вражеская пехота вот-вот окажется перед нами, он поднял военных в атаку. Мы сошлись с немцами в рукопашную и смогли их опрокинуть. Более того, в суматохе боя один из солдат брошенной гранатой поджег немецкий танк. Оставшаяся неповрежденной немецкая бронетехника свернула назад в перелесье.

Прошло не более пяти минут, как мы услышали громкий голос на русском языке. Без малейшего акцента! Если бы не санитарная машина с черными крестами и с громкоговорителем на крыше, выезжавшая из того же перелеска, можно было подумать, что наши прорвались на помощь. В окне двигавшейся машины можно было разглядеть двух немцев. Один из них с периодичностью в несколько секунд вопрошал: «Есть среди русских раненые?». Следующим предложением эти два немца как бы представлялись, называя себя санитар-гаупт-ефрейтором и санитар-обер-ефрейтором.

У нас среди личного состава и гражданских были убитые и раненые. Немецкий санитарный автомобиль, вещавший по-русски, вызывал одновременно подозрение и надежду. Какое-то время мы молча наблюдали за медленным движением немецкой машины с санитарами, но когда она остановилась, к ней поднесли трех наших тяжело раненых солдат. По всей видимости, такой приказ отдал командир Егоров. Что случилось с этими ранеными, неизвестно. Полагаю, что немцы добили их в тот же день».

Далее в страницах, правленных Францем Яковлевичем на пару со мной, - пропуск. Последующие эпизоды вынужден произвести по своим записям и просто по памяти.

Немецкая санитарная машина с «русским голосом» внесла сумятицу в головы красноармейцев и гражданских лиц. С одной стороны, и солдаты и колхозники поняли, что окружены, с другой, - оставалась надежда, что немцы проявят к сдавшимся милосердие. Но вскоре представители «нордической расы» предстали во всей своей нацистской красе.

Из того же перелеска появились солдаты и несколько офицеров в форме мышиного цвета. Большинство в руках держали винтовки. Помнится, Франц Яковлевич говорил: его удивило, что «шмайсеров», которые в советском кино кочевали из фильма в фильм, не было ни у одного немца. Но все офицеры были вооружены пистолетами. Один из них подошел к нашему военному, к гимнастерке которого был прикреплен орден Боевого Красного знамени, и, показывая рукой на орден, произнес что-то по-немецки. Русский понял вражину в том смысле, что того интересовал вопрос, имеются ли ордена статусом повыше. Когда русский кивнул - мол, конечно, более высоких советских наград много, - немец интерес к награде потерял.

Первичную «разборку» немцы провели, когда погнали военных и гражданских в соседнюю деревню, в которой они уже закрепились. По дороге застрелили девушку, попытавшуюся бежать, и командира Василия Егорова. Они замыкали колонну, и их тела остались лежать на дороге. Убитая вряд ли была еврейкой, но ее внешность выдавала южный тип. Несомненно, она знала, что немцы не гнушаются расстреливать похожих на евреев. Ее попытка спасения не удалась, но шансов выжить в плену у нее в любом случае было мало. Военинженер 1 ранга Егоров, скорее всего, погиб потому, что хотел отвлечь немцев от погони за девушкой.

Большинство колхозников немцы после «разборки» отпустили по домам. Остальных, военных и гражданских, выстроили в два ряда, лицом друг к другу. Немцы стояли спереди, сзади, с боков. Офицер, прохаживаясь между рядами, приказал выйти из строя коммунистам, офицерам и евреям. Одновременно он всматривался в лица. Этот немец говорил с тяжелым акцентом. Наверняка, он русский толком не знал, но приказ выходить из строя евреям и коммунистам, повторенный им десятки раз, в нацистском мозгу запечатлелся. Он говорил громко, но спокойно. Никто не вышел. Тогда он гаркнул по-немецки: «Kommunisten, Ofizieren und Juden.... Mussen Sie sich selbst anmelden lassen. Es wird schlimmer…». «Вы сами должны об этом заявить. Хуже будет»). Вышли несколько человек.

И вот опять сохранившиеся страницы, правленные мной и Францем Яковлевичем. «Вышедшие и силком вытянутые из строя красноармейцы внешне не были похожи на евреев. Типичные русские лица. Никакой «восточности» или «южности». Но, вероятно, трое из них были евреями, не успевшими уничтожить личные документы. Они понимали свою обреченность. Двое других - молодые ребята с петлицами и нарукавными знаками политруков. Неожиданно меня, стоявшего в первом ряду, ткнули в спину. Обернувшись, увидел сержанта нашей части Володю, фамилию которого никогда не забуду, но оглашать не стану. После войны узнал, что его отец и два брата погибли на Курской дуге.

Когда немец, проходя между шеренгами, дошел до нас, этот самый Володя нарочито громко, не стеснясь сослуживцев, выпалил: «Давайте, Миллер, не задерживайте! Выходите! Из-за вас других подозревать будут». Меня, прежде всего, ошеломило его обращение «на Вы». Как будто он корил меня за то, что я наступил ему на ногу и не извинился. Почему он меня выдал? Понятно, был антисемитом. Но разве все ненавистники евреев готовы нас убивать? С Володей я почти не общался. Помню только, что его заметно раздражало мое ежедневное бритье и пользование одеколоном, к которому меня приучил отец.

Ощущение безысходности у меня появилось только в момент, когда два здоровенных немца вытащили меня из строя и присоединили к обреченным евреям и политрукам. Но это был еще не весь «комплект». Неожиданно к нам добавили выдернутых из ряда еще двух рыжеватых парней и несомненного узбека, которых приняли за евреев. В вермахте в боевой обстановке и в момент пленения решение о расстреле на месте мог принимать командир самого низкого уровня. В принципе предатель Володя сильно рисковал. На него тоже могли указать как на еврея или комиссара. Пленившие нас немцы относились к русским и евреям как к «untermenschеn» («недочеловекам») и, торопясь побольше убить, не проверяли наличие ритуального иудейского обрезания. По крайней мере, в нашем случае происходило именно так.

Евреев и комиссаров, и тех, кого приняли за таковых, могли расстрелять на месте. Но деревню немцы уже заняли. В любом случае без захоронения трупов им было не обойтись. Поэтому они решили продвинуть обреченных на смерть метров на сто вперед и расстрелять у траншеи, которую мы сами и выкопали как часть оборонительного рубежа. Когда нас довели до траншеи, немецкий офицер дал команду отобранным на расстрел разуться. Этот приказ, не оставлявший шанса выжить, возможно, спас мне жизнь. И, может быть, не только мне. Хотя тогда я успел изумиться разнобою немецких команд - ведь с убитых по дороге никто обувь не снимал.

Чтобы разуться, надо было хоть на мгновение присесть на сырую землю , а потом встать. Можно было разуваться и стоя. Тогда бы и брюки остались сухими, но мертвым разве штаны понадобятся? Своим «приседанием» мы бдительность немцев притупили. Они расслабились. И главное мы смогли перемигнуться. Это был знак, и, подняшись с земли, обреченные на смерть накинулись на конвоиров».

Последний и решительный бой

По своим записям и памяти попытаюсь восстанановить дальнейшие события. Воентехник Миллер каблуком снятого с себя сапога, который, разувшись, продолжал держать в руках, сильно шарахнул ближайшего к нему немца. По роже! Тот, падая, выстрелил из винтовки и попал в своего. Отличное начало! Другой приговоренный к смерти, вмазал ногой немцу в живот. Рыжеватые парни, принятые немцами за евреев, оказались физически неплохо подготовленными. Они мгновенно подобрали две винтовки, выпавшие из рук немцев, и несколько раз выстрелили. Потом бегство – босиком в тот же перелесок, который теперь казался спасительным . Шанс выжить оставался.

Кто спасся и выжил, кто погиб тогда же или позже, Франц Яковлевич так и не узнал. Нельзя исключить, что до леса он добрался один. В деревне воентехник видел немцев с собаками и потому опасался погони. Бежал, покуда мог двигаться в таком темпе. Потом перешел на быстрый шаг. Дотопал до какого-то озера, заросшего частухой, сусаком и камышом. Когда ему послышался собачий лай, вошел в воду и попытался за растительностью скрыться. Наступил на что-то острое и поранил ногу. Неожиданно услышал стук вагонных колес. Понял, что рядом проходит железная дорога. Сразу пришла в голову спасительная мысль, добраться до этой дороги, затаиться, и, если повезет, незаметно прицепиться к проходящему составу. Главное - оторваться от преследователей.

Промокший до нитки Миллер подполз к железнодорожному полотну и залег за кустами. Затем ему трижды повезло. Во-первых, вскоре показался трехвагонный состав. Во-вторых, в тамбурах не было никакой охраны. В-третьих, в этом месте поезд замедлил ход. Франц Яковлевич говорил мне, что, по всей видимости, состав был не немецким, а румынским. Немцы таую безалаберностью себе бы не позволили.

В два прыжка Франц достиг среднего вагона и вскочил в тамбур. Поезд неожиданно набрал скорость и беглец под стук колес в сильнейшем нервном напряжении проехал около получаса. Когда поезд стал замедлять ход, беглец понял, что возможна остановка и кто-то начнет проверять вагоны. Ведь состав для чего-то предназначался. Воентехник решил прыгать из вагона как только увидит любое укрытие – разрушенные дома, вырытые траншеи, лесной массив. Времени на раздумье не было, и, разглядев из тамбура настоящую рощу, он попытался оторвать ноги от пола тамбура. Но подошва пораненной ноги примерзла к холодному металлу. В переполнявшем его возбуждении особой боли Миллер не почуствовал. Он выпрыгнул из вагона и, пригибаясь, побежал к деревьям.

Помнится, в ходе рассказа этого эпизода, я заметил Францу Яковлевичу, что кровоточащая подошва замедлила его продвижение. Оказалось, наоборот. Мокрая одежда, босые ноги гнали его вперед. Он понимал, что ему надо добраться до фронтовой полосы и перейти ее. Во что бы то ни стало!

Продираясь через рощу, воентехник Миллер услышал звук автомашин и одновременно немецкую речь. С осторожностью сделав несколько шагов в сторону рядом проходившей широкой прослочной дороги, Франц Яковлевич увидел немецкую колонну. Она представляла собой конный обоз. Автомашина, звук движения которой и уловил воентехник, уже проехала. Обоз двигался медленно. И вдруг он заметил, как трое немцев в офицерских мундирах отделились от колонны и вошли в лес. Аккуратные и педантичные, они не могли позволить себе справлять нужду на глазах подчиненных. У Миллера, когда он достиг рощи, возникла мысль о ликвидации любого немца, аккуратного или не очень, который войдет в лес. Тогда он, бежавший из плена советский воентехник, переоблачится во вражеский мундир и попытается перейти фронт. Внешность Франца Яковлевича не выдавала каких-либо явных семитских черт, и он тоже был тот еще аккуратист.

Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять - с тремя вооруженными мужиками безоружному не справиться. Поэтому вошедшая в лес тройка гитлеровцев, сделав свои дела, без приключений вернулась в колонну. Миллеру ничего не оставалась, как продолжать движение «боковым дозором». Он вооружился тяжелой палкой и дожидался своего часа. Точнее, своей минуты.

От обоза оторвался немолодой офицер с погонами гауптмана. Какое-то время немец не решался входить в лес и просто стоял на обочине, пропуская повозки и солдат. Через пару минут к нему присоединился майор примерно того же возраста. Понятно, что вояки собирались справить естественные потребности, при том, что входить в лес по одному опасались. Они непрерывно озирались по сторонам и нападение на них, здоровых вооруженных мужиков, конечно, было безумием. Но и оставаться раздетым и разутым в осеннем лесу на занятой врагом территории – гибель несомненная. И потом, кто сказал, что эти два немолодых гитлеровца физически очень сильные? К тому же, у тех, кто занимается справлением нужды, внимание рассеивается.

Один из немцев присел за деревом в метрах десяти от Франца Яковлевича, а другой отошел за дерево – все-таки культурная нация! Немцы перестали видеть друг друга. Всего лишь на мгновение! И этим мгновением воентехник Миллер воспользовался. Сильнейший удар палкой по голове офицеру у дерева. И тут же рывок вперед и – хрясть по голове присевшего немца! Он и штаны подтянуть не успел. Оба представителя нордической расы рухнули, не проронив и звука.

Позволю себе маленькое отступление. Совершенно бесстрашных людей не существует в природе. И когда однажды у меня с Францем Яковлевичем зашел разговор о страхе и его преодолении, он мне привел максиму крупнейшего немецкого писателя Томаса Манна: «Наш страх – это источник храбрости для наших врагов». Такого подарка врагам воентехник Миллер никогда не делал.

Мундир гауптмана, который попытался напялить на себя Миллер, оказался ему маловат. Как, впрочем, и фуражка. Зато сапоги в самый раз. В пору оказалась и майорская форма. На левой стороне поясного ремня, как и полагалось у гитлеровцев, он приладил кобуру с пистолетом. Второй пистолет положил в карман брюк. Теперь документы! Вот они! Бросил взгляд на удостоверение майора. Кто же теперь он, советский воентехник 2 ранга? Глянул и изумился: отныне до выхода к своим Франц Яковлевич Миллер превращается в майора вермахта Фрица Бауэра. Там были указаны и номер части. В водительском удостоверении майора он увидел его фотографию. В блондинистом лице немца не выпячивались черты, которые нацисты именовали арийскими. Вполне среднеевропейская внешность. Более того, замечались совпадения с чертами лица Миллера. Между прочим, тоже блондина. Если особенно не вглядываясь в фотографию, следующий взгляд бросить на Миллера, то и проверку документов проскочить шанс появляется.

Оттащив трупы в низину и завалив листьями, Миллер заметил на земле небольшой портфель, принадлежавший одному из немцев. Открывать его времени не было. На всякий случай он прихватил и этот трофей...

Мешкать было нельзя! Потому что выжить в сложившейся ситуации – означало выиграть время. Что же делать? Продолжать, крадучись, передвигаться лесом в немецкой форме – это прогулка по острию ножа. Присоединение к немецкой колонне тоже не предвещало ничего хорошего. Ведь у ликвидированных им майора и гауптмана там могли вышагивать сослуживцы или просто знакомые. Однако другой возможности, кроме как примкнуть к колонне, не было.

Миллер рассуждал так: колонна идет не строевым, а походным маршем. Соседи по колонне, которые могли знать убитых немецких офицеров, уже прошли. И потом, о двух пропавших поначалу обычно меньше беспокоятся, чем об исчезновении одного.

Новоявленный майор Фриц Бауэр влился в колонну подальше от того места, где ему пришлось лишить жизни двух гитлеровцев. Не таясь, открыто зашагал в колонне, надеясь, если не на чудо, то на солдатскую удачу. У него напряглись нервы, когда не увидел ни одного старшего офицера в шагавших немцах. Его взгляд выявил только обер-лейтенантов и гауптманов. Да и таковые колонну не переполняли. Воентехник Миллер, а теперь майор Бауэр, вспомнил свою службу в эстонской армии под командованием немцев. Поприветствовав офицеров, он зашагал, будто покидал ее по понятным всем причинам. И тут ему повезло. Из проезжавшей легковой машины заметили майора с портфелем подмышкой. Остановились. Один из сидевших в ней открыл дверцу, вышел из автомобиля, отдал честь старшему по званию «майору» и предложил подвезти.

И здесь у Миллера нервы не сдали! Ответив приветствием на приветствие, «Фриц Бауэр» не отказался от предложения и сел в машину. Поехали! Дорогой разговорились. «Фриц» честно назвал место своего рождения. Оказалось, что у одного из попутчиков в Эстонии до войны жили родственники, и он у них гостил. Такой факт биографии в другое время и при других обстоятельствах вполне мог сдружить незнакомых людей. Но немцы, сидевшие в машине, выполняли свой приказ, и могли довезти попутчика только до венгерской части, расквартированной недалеко от фронта. Удача неимоверная! Ведь венгерские военные к немецким офицерам относятся с подобострастием и заискиванием. Так и вышло.

Венгерская рапсодия


Попутчики не просто высадили уроженца Эстонии у венгерского поста, а наказали вызванному офицеру доставить немецкого майора по назначению. Иначе говоря, туда, куда он прикажет. Франц, обернувшийся Фрицем в номинальном и переносном смысле, понимал, что в колонне уже хватились пропавших майора Бауэра и гауптмана, имя которого он так и не запомнил. Целью движения Миллера оставалась линия фронта.

Венгры использовались немцами для преследования Красной армии и выполнения полицейских функций. Обратив внимание на верховых лошадей в узде, с седлами и подпругами, «майор Бауэр» потребовал себе коня и сопровождающих к линии фронта. Прежде чем сесть на коня, Франц Яковлевич нашел пару минут и просмотрел бумаги в трофейном портфеле. Он переложил в карманы документы, которые определил как важные.

Вместе с предоставленными под его командование двумя конными «хонведами» (так венгры именуют своих «вояк») воентехник Миллер доскакал до линии фронта. Немцы, хотя и были воодушевлены своим наступлением, бдительность не теряли. Однако настороженность, обычно присутствующая в прифронтовой полосе, отсутствовала. Старший офицер вермахта, прибывший с двумя подчиненными, охраняющими не только его, но и имеющиеся при нем документы, внушал несомненное доверие. Франц Яковлевич продумал план перехода фронта, который и начал осуществлять.

Прежде всего, он поинтересовался у командира того участка фронта, на котором оказался волею случая, наблюдалась ли у них со стороны русских попытка вылазки разведывательной или диверсионной группы. Миллер спрашивал наобум, как говорится, куда кривая вынесет, совершенно не представляя реальной обстановки на этой фронтовой полосе. Но кривая вынесла...

Оказалось, что несколько часов назад со стороны советских войск такая попытка предпринималась. На нейтральной полосе остались лежать несколько трупов красноармейцев, включая командира. Получив такие сведения, Миллер заявил, что имеет особое задание. Он передал одному из «хонведов» почти опустошенный портфель, а второму приказал ползти вместе с ним в сторону убитых русских. Стоявшие рядом младшие немецкие офицеры с удивлением выслушали приказ майора Бауэра. В их мозгах начали роиться сомнения. Миллер понимал, что на все про все у него минуты, поэтому потянул за собой одного из «хонведов» и вместе с ним выполз из траншеи. Они успели пробежать метров сто, когда опомнившиеся немцы открыли по ним огонь. В голове венгра тоже начали шевелиться подозрения, поэтому Миллеру ничего не оставалось, кроме как его пристрелить.

Из русских траншей тоже открыли огонь. И что прикажете делать в такой ситуации советскому воентехнику, бежавшему из плена и одетому в немецкий мундир? Миллер стал кричать по-русски. Кричал разное. Самое разное. И по-немецки кричал. Даже по-эстонски. На всякий случай. Надрывал горло и полз. Внезапно огонь прекратился. Тогда он встал во весь рост. Успел пройти несколько шагов. Сильные руки, протянутые откуда-то снизу, повалили его, ударили по голове и потащили.

Особый отдел не церемонится

Очнулся Франц Яковлевич в землянке, в которой пробыл недолго. Офицер в звании капитана, который и «принял» его «тепленького», взятого на нейтральной полосе, задал два вопроса. Первый: «Хорошо ли Вы понимаете русский язык?» И второй: «Когда дезертировали из Красной армии?». На русском языке, без какого-либо акцента, воентехник 2 ранга Миллер попытался объяснить ситуацию, в которую попал: как оказался в плену, как бежал, как убил двух немцев, как переоблачился в мундир немецкого майора, как переходил линию фронта. Передал Миллер капитану и документы, взятые из трофейного портфеля. Капитан все записал и вызвал двух бойцов, сопроводивших бежавшего из-под расстрела в добротный крестьянский дом. Там, в комнате с керосиновой лампой на столе, сидел высокий грузный человек с одним ромбом в петлице. Назвался представителем Особого отдела майором Ямбергом. Несколько позже Миллер узнал и его имя – Борис.

До апреля 1943 года, когда был создан СМЕРШ (сокращение от «Смерть шпионам»- Главное управление контрразведки Наркомата обороны), особисты выполняли функции военных контрразведчиков. Франц Яковлевич понимал, что он находится у своих, но во взгляде представителя Особого отдела читалось несомненное к нему презрение.

Состоявшийся между ними разговор Франц Яковлевич пересказал мне по-актерски в живом диалоге. «Когда вы дезертировали из Красной армии?» - повторил майор вопрос, который уже задавал армейский капитан. И, не дожидаясь ответа, продолжил: «Где, когда и кем были завербованы? На какие задания вас отправили в тыл Красной армии?»

Вначале воентехнику казалось, что ему без особого труда удастся опровергнуть все подозрения. В конце концов, он еврей и никоим боком не мог быть связан с германскими спецслужбами. Да и о дезертирстве речь не могла идти. «Сейчас без малого час ночи, в плену моя часть, строившая укрепления, оказалась атакованной и взятой в плен около восьми утра, - объяснял Миллер, - значит, если связаться с моими командирами, то они подтвердят мое отсутствие в течение семнадцати часов» Майор Борис Ямберг, сам еврей по национальности, не мог поверить, что разутому воентехнику, бежавшему из плена, как раз «ко времени» подвернулся» пустой эшелон, и главное – он, безоружный справился с двумя немцами, и потом с «помощью» двух венгров, одного из которых убил, сумел перейти линию фронта. По большому счету, подозрения особиста не были беспочвенными.

Ямберг усомнился и в еврействе Франца Миллера. Руководствуясь только своей «логикой», он определил его в «фолькс-дойче», этнического немца, прошедшего обучение в спецшколе Абвера (военной разведке и контрразведке в составе Верховного командования вермахта). Миллер, настаивая на своей принадлежности к еврейскому народу, заявил, что знает идиш и иврит, помнит основные иудейские молитвы и, в конце концов, ему провели иудейский обряд обрезания. Однако эти факты опять же не убедили майора-особиста. Тот просто «похвалил» «высокий уровень выпусников абверовских школ». Борис Ямберг проявил определенную эрудицию, когда спросил у Франца Миллера, не родственник ли он расстрелянного в мае 1939 года в Москве генерал-лейтенанта Евгения-Людвига Карловича Миллера, похищенного чекистами в Париже одного из руководителей Белого движения, который возглавил в эмиграции РОВС (Русский общевоинский союз). Франц Яковлевич пояснил особисту, что белогвардеец Миллер родом из прибалтийских православных немцев, а все его предки – иудеи, вероисповедание не меняли и в царской армии генеральские звания получить не могли.

Смущало майора Ямберга и имя Миллера. «Фриц превратился во Франца?» - ехидно спросил он. И тут же опять выдал свою «теорию» - мол, Фриц Миллер («или Мюллер по настоящей фамилии?» – со смешком допытывался особист) опасался при выполнении задания в советском тылу быть случайно узнанным кем-то из советских граждан. Тот назовет его по «правильному» имени Фриц, но для окружающих это имя «снивелируется» и может послышаться – Франц.

Отлично понимал воентехник 2 ранга Миллер, куда клонит майор-особист Ямберг. Францу Яковлевичу маячил расстрел.

Но спасение пришло! В лице неожиданно вошедших в комнату нескольких старших офицеров Красной армии, сопровождавших генерала. Пораженный таким визитом, Борис Ямберг поднялся из-за стола, приветствуя старших по званию. Не обращая внимания на особиста, генерал, улыбаясь, подошел к воентехнику Миллеру, все еще одетому в немецкий мундир, приобнял его и крепко пожал руку. Оказалось, что в трофейном портфеле находились весьма ценные оперативные планы наступления немцев на Москву. Все подозрения с Миллера были сняты. Его непосредственные командиры подтвердили все факты, изложенные им Борису Ямбергу. С учетом того, что Миллер был удостоен ордена Красной Звезды, очевидно, что тот портфельчик совсем не зря он прихватил с собой.

Франц Яковлевич завершил свой ратный путь в январе 1945 года при освобождении Варшавы. Тогда он получил серьезное ранение и после прохождения лечения в госпитале был демобилизован. По своей специальности строителя бывший воентехник Миллер работал в Москве, а после репатриации – и в Израиле. Его дочь Лена, дождавшись пятерых внуков, умерла два года назад. Вместе с отцом она похоронена на кладбище в Петах-Тикве.

***

Помнится, Франц Яковлевич как-то сказал, что побывавшие на войне быстрее стареют. «Почему?» - спросил я. И он ответил цитатой из «Трех товарищей» Эриха Марии Ремарка: «Воспоминания - вот из-за чего мы стареем. Секрет вечной юности - в умении забывать».

Ремарк – писатель-фронтовик. Он солдатом прошел огонь и медные трубы ПервоймМировой и вполне отвечал за свои слова. Да, он автор художественных произведений, но в них солдатская правда и воинствующий пацифизм.

Вечной молодости не существует. И даже если бы она существовала, ею нельзя наслаждаться, впав в забвение. Тайна вечной жизни – в памяти. Поэтому так важны воспоминания. Особенно о войне.
Количество обращений к статье - 1447
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (9)
Ю.К. Нью-Йорк | 10.12.2018 06:03
Спасибо уважаемомому Захару Гельману за интереснейший рассказ. Прочитал на одном дыхании.Трудо добавить что либо ещё к уже высказанным отзывам.
Кроме того,я восхищён блестящей работой художника Григория Блехера.
Очень колоритный портрет.Спасибо редакции за достойное оформление ещё одной страницы истории той страшной войны.
Свойский Михаил | 09.12.2018 19:25
Как всегда, истории, рассказанные З.Гельманом, держат в напряжении и читаются на одном дыхании. Еще одно еврейское имя сохранено для потомков. Спасибо!
Анатолий Зельдин | 08.12.2018 22:59
Необычайно интересная история! Верится, несмотря на серию необычайных совпадений и везений. Только один момент остался непонятным - как герой, переодевшийся в немецкую форму, довольно долго шествавал в колонне с немцами, и никто не обратил внимания на странность его произношения.
Еще раз спасибо автору
Юлия Систер, Реховот | 06.12.2018 20:57
Спасибо, Захар, за интересный очерк, который читаешь на одном дыхании. Очень правильно, что Вы опубликовали эту
удивительную, но правдивую историю одного мужественного, умного и находчивого человека, воина - еврея Второй мировой. О Франце Миллере и других героях войны должны знать, особенно молодое поколение.
Sava | 04.12.2018 19:57
Очень интересный рассказ-воспоминание.
Спасибо. уважаемый Захар Гельман.
Борис Ливен | 04.12.2018 19:47
Отличное эссе. Читается на одном дыхании. Образы достаточно выписаны. Не трудно написать синопсис и далее сценарий. Фильм будет увлекательным.
Абрам Торпусман, Иерусалим | 03.12.2018 14:30
Еврейское счастье. Цепь поразительных везений в кошмаре 41-го. Но здесь не только удача, но и высочайшее мужество. Почёт и уважение герою страшной войны Францу Миллеру. Глубокая благодарность профессору Захару Гельману, донесшему до нас эту невероятную историю.
Леонид Жмудяк | 03.12.2018 13:02
Факты о войне исчезают, спасибо автору, что он сохранил воспоминания.
Александр Гордон, Хайфа | 03.12.2018 11:13
Очень интересный очерк. Спасибо.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com