Logo
14-24 янв. 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
09 Фев 19
09 Фев 19
09 Фев 19
09 Фев 19
09 Фев 19
09 Фев 19
09 Фев 19
09 Фев 19
09 Фев 19












RedTram – новостная поисковая система

Всем смертям назло
Какое счастье не быть евреем
Белла Кердман, Мазкерет-Батья

В заголовок вынесены слова из дневника Адриана Владиславовича Оржеховского, опубликованного в альманахе «Дом князя Гагарина» (издание Одесского литературного музея, названное именем старинного особняка, в котором музей обретается. Они, эти слова, вырвались из глубин естества 65-летнего человека и легли на бумагу 11 января 1942 года. В оригинале, правда, эта фраза выглядит иначе, я сократила из нее слово «сейчас», а это, согласимся, меняет дело. Так что же там «сейчас», в Одессе января 42-го? Посмотрим в контексте:

«Какое счастье сейчас не быть евреем. Конечно, есть и русские, которые страдают, но все же не общей массой. Сегодня поистине день страшного суда для всех евреев. Уже с раннего утра, шести часов, потянулись длинные вереницы на Слободку. У нас во дворе все время раздавался вопль и плач детей. Я вышел на базар в половине 8-го и видел всю эту необычайную картину исхода евреев из Одессы. По всем улицам тянулись эти несчастные длинной вереницей пешком, со своим грузом, на маленьких санках, еле плетущихся старух, стариков и детей по довольно глубокому снегу. Видел двух старух, древних, совершенно обессиленных, лежавших прямо на снегу, не имея сил подняться. Словом, творилось что-то ужасающее».

Дневник (пять тонких школьных тетрадок) был начат автором 28 июля 1941-го года, во время обороны Одессы, когда ее сотрясали непрерывные бомбежки, и оставлен 11 апреля 1944-го, на следующий день после освобождения города. В тот день, видимо, его надежно спрятали. И хранили в тайне более 60 лет! Даже подумать страшно, что ожидало бы автора, попади эти тетрадки в «компетентные» руки: он ненавидит советскую власть и товарища Сталина персонально; несмело надеется – возможно, оккупанты вернут нормальную жизнь, какая была до большевиков? Однако, увидев новых хозяев жизни вблизи, тут же обнаруживает, что румынское воинство нагло и воровито, немцы ужасающе жестоки, а до маленького человека никому нет дела. «Добрые соседи», наперегонки разоряющие еврейские квартиры, вырывающие друг у друга награбленное, вызывают у него острое омерзение, он ненавидит «чернь»!

Его начинает беспокоить судьба евреев, он то и дело возвращается к этой теме в своем дневнике. Что тоже, полагаю, не понравилось бы тем, от кого Оржеховские долгие годы прятали тетрадки. Какие евреи, – у нас же погибли «мирные советские граждане». И какое могло быть мародерство при высоком «облико морале» советского народа?!

Кто он, автор этих записок? Из поляков, судя по фамилии. Да, подтвердил его внук, Сергей Венедиктович Оржеховский, которому бабушка передала когда-то «Записки 1941-1944гг.», – дед был родом из обедневшего польского дворянства, о чем свидетельствует архивная запись 1797 года. До революции Адриан Владиславович служил приказчиком в одесском филиале «Жирардовской мануфактуры», во время НЭПа держал гастрономическую лавку. И при большевиках, стало быть, попал в «лишенцы» (чему тоже есть документальное подтверждение), а это не позволяло получить хорошую работу. У человека семья – четверо детей, все мальчики: Всеволод (отец зовет его в дневнике Володей), Орест, Сергей и Венедикт. Ограниченный в правах, Адриан брался за любую работу, куда принимали. Был сторожем, красильщиком на суконной фабрике, продавцом, одно время, когда повезло – бухгалтером. Его жена Тося, Антонина Сергеевна, специальности не имела и трудилась белошвейкой…

Записки Адриана Оржеховского (более 150 страниц печатного текста) при участии его внука Сергея подготовлены к публикации сотрудником Одесского литературного музея Лилией Мельниченко. Как отмечено в «Примечаниях», с сохранением орфографии и пунктуации оригинала. Текст иллюстрирован семейными фотографиями, а также газетными публикациями, приказами и объявлениями периода оккупации.

Я тоже одесситка. Выжила, благодаря эвакуации в Сибирь. Об оккупации нашего города много читала. Слышала немало рассказов очевидцев о том, как оно тогда было. Моя покойная подруга Нонна доверительно поведала, что город был – полная чаша, и даже Петр Лещенко концертировал. Но она была молода и привлекательна, ее мама, женщина решительная и практичная, занялась приготовлением косметических кремов, которые пользовались спросом. А главное – Нонна имела счастье не быть еврейкой. Моя здешняя приятельница Валя, застигнутая оккупацией Одессы в пятилетнем возрасте, скиталась тогда с родителями по случайным приютам и развалкам, они попадали в тюрьму, прятались в катакомбах, она до сих пор не может в себе изжить ужасов тех 844 дней. Но они-то, ее близкие, не имели этого счастья – не быть евреями…

И вот я читаю записки Адриана Оржеховского. Не еврея, но не антисемита, в чем мы еще убедимся. Не патриота советского отечества, но и не коллаборациониста. Просто обывателя, как считают некоторые мои одесские коллеги? Не совсем. Да, он пугается слухов, иногда самым нелепым верит, но чаще дает им трезвую оценку. Он много читает, даже при коптилке, и читает то, что далеко не каждому по зубам – Дидро, Спинозу, Метерлинка, Платона. (23 августа 41-го года в его тетрадке появляется запись: «В продуктовых магазинах совершенно пусто. За неимением материальной пищи купил духовную: книгу Дидро»). Он и труды «основоположников», выброшенные кем-то в мусорную яму, подобрал, аккуратно обтер и поставил на полку – из уважения к печатному слову. Он философ, такой доморощенный. Читает «Историю Римского права», считая ее крайне интересной и поучительной книгой. Спорит с Лениным, который «всегда верил в массы», и принимает сторону Гёте, ненавидевшего и презиравшего толпу.

16 октября 41 г. «…мне сказали, что в город входят румыны. Я немедленно пошел на Ришельевскую ул. и действительно целые колонны грузовиков и других машин целой вереницей тянулись по улице. Не могу выразить того омерзительного зрелища, какое я все время их движения наблюдал. Многие раздавали румынам табак, бросали им спички, а одна русская женщина даже печенье… Еще так недавно ходили под красным флагом, и нельзя было ни одного слова сказать критически – сейчас был бы донос. А сейчас эта гнусная толпа распинается перед ними. Я опять вспомнил слова Ленина, что он верил массам».

Супруги Оржеховские – Адриан и Тося

Они с верной спутницей жизни Тосей проживают в доме по улице Канатной, который сотрясают ночные налеты то немецких бомбардировщиков, то советских. Вскоре их дом станет и холодным, и темным. Их терзает голод: один раз в день супец, сготовленный Тосей буквально из ничего, да пара сухарей. Утром и вечером – пустой чай с сухарем. «У меня только одно желание – есть, -записывает А.В. 12 декабря 41-го года. – Я бы не переставая, целый день ел бы. Какая-то неутолимая жажда аппетита, и когда я ложусь в постель, невольно лезут всякие глупые фантазии о всевозможных блюдах». И даже открыв со временем на паях с компаньонами свой продуктовый магазин, он не сразу избавляется от голода: «…для многих это покажется диким, что я, окруженный колбасами, салом и другими продуктами, тем не менее, стою за прилавком голодным». Воду надо носить из колодца, простаивая долгие часы в очереди, чтобы набрать ведро. Со временем румынские хозяева города станут кормить стариков и детей «обедом»: тарелкой бурды и кусочком так называемого хлеба – сырой черной мякины. От голода у Адриана Владиславовича стали опухать ноги.

Он изрядно пообносился: «Но какой вид я имею сейчас, даже противно на себя смотреть. И все это итог 24 лет власти большевизма. Ботинки мои с оторванными подметками, а других нет и конечно негде купить. Брюки все в дырах и внизу с бахромой. Спасибо Сергею, что снял со своих плеч и дал мне пиджак, но в каком он виде теперь! Один рукав без подкладки, манжеты обрезаны и удлинены другим цветом, весь в пятнах. Каждая пара кальсон в дырах и латах, и когда Тося однажды накладывала чуть ли не 20-ю заплату, то невольно громко пожелала Сталину носить такие же». Это записано в конце октября-41. В городе уже оккупанты, соседи шуруют по оставленным квартирам и тащат к себе одежду, обувь, мебель…

А сыновья со своими семьями живут кто в Москве, кто в Киеве, и что там сейчас – неизвестно. Беспокойство о детях то и дело прорывается на страницы дневника. Много в нем бытовых деталей, из которых состоит повседневность двух старых людей. Соседка подарила несколько сухарей. Адриан нашел для себя «бизнес»: выходит с весами на рынок и стоит там, околевая от холода, в ожидании продавца или покупателя, которому понадобится что-то взвесить, и тогда можно будет получить за услугу пару картофелин или луковицу. Он радуется удачной сделке: обменял пару комнатных туфель на пять кило картошки…Но вот он проходит мимо румынского солдата, сидящего на тротуаре перед ящиком печенья, в котором ковыряет штыком. Румын протягивает ему, бедному старику, печеньице, но взыграл, видимо, польский гонор, и пан Оржеховский отказывается от подаяния, проходит мимо…Еще любопытный бытовой эпизод: «…к началу 1942 года я неожиданно разбогател на германские марки, и у меня в кармане к первому дню нового года имеется ровно 7 марок. Ко дню нашего сорокалетия одна добрая знакомая пришла поздравить нас и принесла в дар бутылку шампанского. Как ни была эта дата весьма знаменательна для нас, но ввиду отсутствия наших сыновей мы не решились распить эту бутылку, да и не для чего и не с кем, мы решили оставить шампанское до приезда Сережи с семьей, но судьба решила иначе. Я продал это подношение сегодня вечером в ресторан, где более счастливые, чем мы, разопьют ее, совершенно не подозревая, что она предназначалась для супругов, проживших вместе ровно сорок лет. Как право удивительно, что даже бутылка шампанского имеет почти каждая свою романтическую судьбу».

Семья Оржеховских

На паях открытый продовольственный магазин на углу Канатной и Базарной, в помещении бывшей хлебо-булочной не сразу стал доходным. Свое дело доставалось тяжким трудом: Адриан рыскал по Привозу в целях купить что-либо у крестьян, а затем перепродать, но часто напрасно – те предпочитали не деньги, а натуру; его обманывали и обворовывали; он ночевал в холодном магазине, охраняя его от грабителей. 30 декабря 42-го года Оржеховский запишет в дневник: «Я помню, когда работал на суконной фабрике, даже зимой, при температуре 33-35 градусов, когда у меня буквально пот градом катился и грудь от боли разрывалась, когда я, идя домой, принужден был несколько раз останавливаться, т.к. от усталости и боли в груди не мог идти, все же мне легче было тогда при таких каторжных работах, чем в данное время в этом проклятом магазине. Я не рожден быть лавочником, мне глубоко противна эта деятельность, т.к. здесь нужно употреблять всю хитрость и изворотливость, а подчас и нечестность. Мне глубоко противна торговля, а другого выхода для меня нет, только это проклятое торгашество». Но шли дни, полки магазина наполнялись товаром, торговля набирала обороты. Он много занят, дневник уже ведет не регулярно, пропустил однажды три месяца…

Как уже сказано, Адриана Владиславовича все время беспокоит участь евреев Одессы, о чем свидетельствуют многие его записи. Приведу несколько.

23.10 41. «В данный момент наша улица оцеплена румынскими солдатами и делают, вероятно, обыски и выводят евреев…В продолжение дня я пошел по Канатной до Троицкой, на углу лежал старый седой еврей с простреленным черепом, громадная лужа крови покрыла всю ширину тротуара. Тут же всюду стоят часовые, разъезжают военные автомашины, пешеходы, но как будто никто не обращает внимания на бледный труп старика и разлитую кровь…».

24.10.41. «У нас во дворе с утра рев. Оказывается, расклеен приказ, чтобы все евреи до единого собрались и пошли регистрироваться в Дальник, а это всего 19 км. расстояния. Я прошел по улицам до центра города. Всюду, во всех дворах и на всех кварталах собираются поголовно все евреи со своими необходимыми пожитками и узлами и направляются в Дальник. Приказ грозит смертью, кто из евреев не послушается данного приказа, а также и русским, скрывающим их. Описать всю эту картину невозможно. Старики и старухи, еле волочащие ноги, больные и калеки на костылях, все направляются в указанное место. Большинство женщин и детей, молодежи не видно. Я себе не могу представить, как они все пройдут это расстояние в 19 км. Едва ли часть их сможет доползти за черту города. Уже два часа. В семь совершенно темно. Как женщины дойдут с детьми, в особенности с грудными, не могу представить, конечно, все это ужасно…Выстрелы очень редки, вероятно потому, что всех «врагов» выгнали из города. …По-моему, никакой регистрации там не будет, а просто подержат их там некоторое время и отправят по домам. Правда, это было бы в лучшем случае. Но что же еще можно придумать?».

Ему, нормальному человеку, и в голову пока не приходит, «что еще можно придумать»! Читаем далее:

25.10.41. «Наших евреев, изгнанных из Одессы, не видно и не слышно. Вторую ночь они, несчастные, проводят в сырости, холоде и без горячей пищи. Ужас берет, как вспомнишь о них. Что эта несчастная масса людей делает, и какие страдания она испытывает. …Сегодня наши соседи вдруг вздумали проверить все сараи и их содержание. Начали ломать замки и рыться, и вытаскивать разные продукты, которыми бедные люди запаслись на всю зиму в небольшом количестве. …Мне едва удалось убедить, что высланные скоро возвратятся домой, а, следовательно, их продукты трогать не следует. Послушались и все снесли обратно, если ночью не растащат».

26.10.41. «Возвратились времена средневековья, а с ними все ужасы прошлых веков. И это в 20 веке. На глазах моей знакомой на 7-й станции расстреляли толпу евреев и добивали раненых… Вот уже третья ночь настала, как ушла главная масса евреев в Дальник, но еще никто не вернулся. Правда, встречаются небольшие кучки их, но в дом евреев не пускают, т.к. нет на то официального распоряжения, а оставшиеся христиане боятся впустить в собственные их квартиры.

…Тебя беспокоит совесть, что те безответные люди третьи сутки мокнут под дождем без еды, многие с детьми, а ты сидишь в своей квартире в тепле и все-таки имеешь стакан горячего чая с сухарем. Как будто ты косвенно виноват в этом, в страданиях этих обреченных людей».


29.10.41. «А о Дальницких изгнанниках ничего не слышно, а уже шестой день пошел».

4.11.41. «Сегодня оказался праздник Казанской Божьей Матери. Хотя мы пришли уже к концу обедни, но народу было полно в церкви. Не ирония ли все это моление людей? Подходят и спрашивают свечи. Ставят их, крестятся, а тут же мимо ворот проходят тысячи и тысячи голодных людей (речь об евреях, что видно из предыдущего текста, БК), оборванных, в грязи и нами, православными обворованных…».

18.11.41. «На базаре, между прочим, произошел следующий инцидент: евреи, которые имели кое-какие вещи для обмена, были ограблены тут же на базаре. Никто иной, а только немцы вырывали у них из рук вещи и бросали в толпу, ну, а толпа, конечно, не зевала и тут же пошла такая борьба из-за вещей, до безобразия.

Словом, европейская культура проявляется каждый день и в разнообразных видах». 21.1.42. «Адский холод и замерзшие на улицах трупы, вот что мы чувствуем и наблюдаем сейчас. …Третьего дня утром на Земской ул. лежала на снегу замерзшая. Кто-то позаботился снять с нея ботинки, на следующий день платье, т.ч. нижняя часть была совершенно голой, а вчера какая-то сердобольная душа прикрыла ея наготу какой-то тряпкой. Вот люди и люди, одни раздевают живых и мертвых, другие мертвого покрывают наготу».

4.2.42. Жуткие вещи рассказывают о евреях, и рассказы эти скорее похожи на легенду, чем на правду… купили у еврейки сахар, который был отравлен и несколько человек умерли… Наконец, говорят, что до вступления румын евреи имели перерезать всех русских, но благодаря вступлению румын эта Варфоломеевская ночь не состоялась… всего и не передашь, о чем болтает наша публика».

О «нашей публике» Адриан Владиславович пишет весьма нелицеприятно. Вот открыли наконец долго закрытый хлебный магазин –и граждане пошли по головам, вмиг все расхватали, вырывая друг у друга добычу. Он постоял в сторонке и ушел ни с чем. Вот пришла соседка взять взаймы у Тоси икону, и он записывает: «Во все 24 года советского времени почти все православные жгли, уничтожали или, в лучшем случае, прятали свои иконы, т.к. считали чуть ли неприличным иметь таковые. Теперь сразу в моду вошли иконы и экстренно вывешивают их по углам и всячески выставляют свое православие напоказ».

Жадность и зависть правят бал в оккупированном городе. Соседи расхватали по домам еврейское добро, а потом начались разборки и ссоры, если кому-то досталось чего-либо больше или лучше. Люди звереют и расчеловечиваются: на базаре немцы раздели двух евреек до гола и бросили их в воронку от бомбы, где была замерзшая вода, при диком и радостном смехе толпы, - записывает в свою тетрадь неумолимый свидетель. Так что немцы, о которых слухи ходили, что они, не в пример румынам, в оккупированной местности держат порядок и даже евреев не трогают, в глазах этого свидетеля быстро теряют лицо. Он делает ироничное замечание в адрес Гитлера:

«Немецкий унтер-офицер любезно показал мне фото Гитлера, снятым с девочкой. Я только не знаю, кто у кого стащил идею сниматься с ребенком, девочкой лет 6-7. Так-как и Сталин снят таким же образом и его портрет с девочкой таскали по всем улицам во всех демонстрациях».

Нет дня, чтобы Адриан и Тося не думали с тревогой о своих детях и внуках. «Я поочередно вспоминаю наших ребят, стараюсь представить себе, где и в каком положении каждый из них находится. Фаня где-то далеко с ребятами совершенно одинока, в какой же она обстановке, как чувствуют себя дети, есть ли у них все необходимое для питания? А Сергей? Может быть он, как и мы здесь, сидит в подземелье и думает, одинокий, о своей семье. Бедный мой вояка Володя где-то с винтовкой в руках исполняет чью-то капризную волю. Веня одинокий где-то маячит, и, наконец, без вести пропавший Орест с семьей. Увидимся ли мы? Когда?».

Наткнувшись на неожиданную в данном контексте «Фаню», я подумала: неужели..? Но далее, в одной из записей нахожу слова о «бедном сыне Сергее с женой-еврейкой и бедных еврейских внуках» автора дневника. Он, видимо, знает уже, что случилось с евреями, угнанными на Слободку и в Дальник. Подумалось: может, человек так настроен против антисемитов, что сам породнился с евреями? Нет, резонно возразила одна хорошая знакомая, с которой я поделилась таким соображением: потому в его семью вошла еврейка, что антисемитом этот человек не был. Одесский внук Сергей на такой мой вопрос ответил коротко: «Дед был хорошо воспитанным и честным человеком».

Когда читала записки, не знала, а сейчас, когда пишу статью, кое-что знаю о названных выше Оржеховских-младших: выяснила у того же Сергея Венедиктовича. «Бедный вояка Володя» - это Всеволод, старший сын Адриана и Тоси, женатый, между прочим, на дочери бывших немецких колонистов из-под Одессы; он погиб в ополчении под Москвой в декабре 41-го в возрасте 39 лет. Следующий за ним, Орест, был оператором, начинал на Одесской кинофабрике, затем жил и работал в Киеве – в Интернете я нашла его имя в числе известных кинооператоров Украины. Он ушел на фронт с ружьем, а не с камерой – так ему казалось «патриотичнее». Войну закончил в Праге. Далее – Сергей с женой-еврейкой Фаней и малолетними детьми, чья участь особенно заботит автора дневника. Он жил в Москве и работал в Наркомате тяжелой промышленности, в период войны был оставлен на службе, столицу не покидал. Его жена, Фаина Марковна – пианистка и музыковед, автор нескольких книг о композиторах, которые можно сегодня найти в электронных библиотеках Интернета. Ее роман «Шопен» получил высокую оценку специалистов. Во время войны Фаина с детьми была эвакуирована на Урал. Наконец, самый младший, Венедикт. Тоже фронтовик, командир стрелковой роты. Был тяжело ранен в Вене. Как видим, трое из четырех сыновей отца-«лишенца» с оружием защищали свою страну.

Из родословной Оржеховских, схему которой мне переслал из Одессы Сергей Венедиктович, видно, что все они были крепкого здоровья, все долгожители – земной путь каждого длился за 80, а то и за 90 лет. Адриан Владиславович, автор дневника, прожил 84 года, его жена Антонина –89, а их младший сын Веня, отец Сергея – 98.

Несколько слов о хранителе семейного архива, Оржеховском Сергее Венедиктовиче. Одесский университет дал ему образование химика. Однако главными своими занятиями человек сделал археологию и краеведение. В течение 27 лет, будучи научным сотрудником Археологического института Академии наук Украины, он участвовал в раскопках на территории бывшего греческого города-колонии Ольвии. Там купил дом, и в Одессе бывает наездами. Так что с этим виртуальным знакомством мне, считаю, повезло.

Сергей, внук Оржеховских

Прежде, чем поставить последнюю точку в статье, я еще раз открываю дневник Оржеховского. Где-то в нем было несколько строк, до сюра неожиданных на фоне того места-времени. Поискала и нашла: «Здание на бульваре возле Пушкина, бывшая городская дума, половина, которая против бульвара, в развалинах. Правая фигура стоит без головы. На клумбах еще цветут ярко-красные цветы, и я нарвал целый букет, и странно было возвращаться домой с букетом в руке, и идти по Пушкинской, среди разрушенных домов. Как они еще ярки и свежи у меня в стакане».

Что ж, как не нами сказано, всюду жизнь. Для тех, кто имел тогда счастье не быть евреем…
Количество обращений к статье - 1320
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Юлия Систер, Реховот | 15.02.2019 20:04
Спасибо, дорогая Белла! Прекрасный очерк, к сожалению, актуальный и сегодня. Здоровья Вам, дальнейших интересных
публикаций, удачи!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com