Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Невероятные встречи
Вильям (Аарон) Хацкевич, Нью-Йорк

... А уже надвигалась зима и в горах вокруг Нью-Йорка местами выпал снег. После смерти матери, трагически совпавшей со смертью и разложением огромной страны, в которой прошла ее жизнь, я приехал в Америку проведать учившегося там сына, помочь ему, но здесь всё было сложнее, чем виделось из Тбилиси. Единственное, что оказалось в те времена удивительно просто, - это уехать из Тбилиси в Нью-Йорк. Вспомнились слова Пушкина: "Оковы рухнут, и свобода вас встретит радостно у входа, и братья…" – вот тут-то всё и начиналось. Разные "братья" встретили меня в Нью-Йорке. Некоторые из них поразительно напоминали предков.

Я сидел за столом на исходе субботы, и смотрел, как мимо меня проходила череда странных бородатых, людей в долгополых кафтанах 17-го века, в широких, круглых меховых шляпах-штраймелах. Взявшись за руки, они кружили в танце и предлагали присоединиться к ним. У них были какие-то разногласия с государством Израиль. Думалось, что они хотели оставаться такими, какие они есть. Потом оказалось, что разногласия куда глубже, но разлюбить братьев-предков всё равно невозможно. Так любят мать: не потому, что она самая красивая...

Есть у меня заветная книга - книга псалмов царя Давида, Псалтырь, доставшийся окольным путем. О ней я еще расскажу. С некоторых пор повсюду возил ее с собой, она истрепалась, а где найти в наше время кустаря-переплетчика, как не у хасидов? Переплётчик оказался таким, каким я его себе и представлял: седым, бородатым, худым, одетым в выцветшую от частых стирок синюю холщовую робу. Он долго не мог понять, кем я прихожусь хозяину дома, в котором остановился, при чем здесь город Тбилиси. Наконец, лицо его просветлело:
- Вы из одного штетла [1]?
- Да, – ответил я.

Мой временный приют, - хасидская деревня Кирьят-Йоэле, осколок погибшей в Европе Идишландии, укрылась высоко в Катскильских горах над Нью-Йорком. Все здесь говорили на идиш, в том числе и гостеприимный хозяин дома, бывший житель Тбилиси, бородатый, кудрявый, будто сошедший с древнего ассирийского барельефа, реб Мойше. Пришлось вспомнить родственный идишу школьный немецкий язык, который я сдавал на всех экзаменах, вплоть до поступления в аспирантуру. Многодетный реб Мойше вставал затемно, бежал в микву - ритуальный бассейн с чистой проточной водой, окунался с головой, наскоро обтирался, мчался с ещё не просохшими бородой и пейсами в синагогу, молился, садился в свою старую и потому просторную машину, спешил на работу в близлежащий городок Maнси. После работы возвращался домой, совершал трапезу за семейным столом, молился в соседней синагоге и... опять спешил: на этот раз, чтобы отвезти уже сонных детей в Нью-Йорк, в Бруклин, на урок популярного в хасидском селении раввина. «Чистая душа», так называлось учение мудрого бруклинского ребе. «Подростки, - говорил он, - вступая в жизнь, познавая ее соблазны, должны сохранить чистое сердце, и они это понимают, потому что, в отличие от взрослых, больше задумываются о смысле жизни, о предопределении, о неизбежности конца, их волнуют вопросы бытия, которые стоят перед человеком всю жизнь»...

Спустя много лет мне рассказали, что у ребе что-то не заладилось в Нью-Йорке. Он переехал в Канаду, потом в Бразилию, Аргентину, и, наконец, в Израиль. Там его арестовали и присудили к длительному сроку заключения за совращение несовершеннолетних.

... А зима надвигалась, и первый снег выпал в Кирьят-Йоэле. Пора было спуститься вниз в большой город и заняться своими делами. Однажды реб Мойше завел меня в угрюмое здание без окон, стоявшее недалеко от центра деревни. Это был магазин готовой одежды. Мне показалось, что внутри черным-черно от обилия одежд черного цвета. Зал был небольшой, но высокий, и одежды висели на разных уровнях, даже под потолком, откуда их спускали на каких-то веревочках при помощи хитроумных приспособлений. Мойше выбрал зимнее респектабельное дорогое пальто, попросил меня примерить его на себя...

- Ты что?! - запротестовал я, поняв к чему всё клонится, и зная скромные финансовые возможности друга...
- Это не я, деньги дал человек, пожелавший остаться неизвестным. Так у нас принято. Ты его не знаешь, но он тебя и о тебе знает, встречал в синагоге... Теперь купим хорошую зимнюю шляпу, чёрную, других здесь нет, а штраймл тебе не по чину. - Он улыбнулся: - У тебя научные степени, звания, но... Будь ты хоть самим Эйнштейном, никто здесь не почтит ни его, ни тебя, как заповедано чтить мудрецов: не изучали Тору, а могли стать, при дарованных свыше способностях, выдающимися раввинами. Вот если зайдёт сюда равный Эйнштейну учёный-инородец, гой, его каждый еврей обязан благословить специальным «благословением мудрецов»: гою не заповедано изучать Тору, и этот человек занимается наукой – тем, для чего дан ему Творцом великий разум!

Я не огорчился: перспектива ходить по Нью-Йорку в меховом штраймеле меня не прельщала. Уже будучи в пальто, почувствовал дискомфорт: что-то было не так. Реб Мойше заметил мою неловкую суету с пуговицами одежды:
- У нас, евреев, все наоборот. Мужская одежда застегивается не слева направо, а справа налево. И суп за обедом – не первое блюдо, а последнее, и читаем мы справа налево. И это только начало… Я тоже удивлялся первое время. Нелегко возвращаться.

Возвращение - «тшува» на древнееврейском... Слово было сказано...

Мои прадеды-кантонисты [2] перенесли страшное казарменное детство, тяжёлые испытания ранней смертью замученных малышей – товарищей по несчастью, искушения отступничеством других, голод, побои, насмешки, но не крестились. Во время войны на Кавказе отслужили солдатами в русской армии по 25 лет и вышли в отставку, получив в награду за службу все права потомственного русского гражданства.

Один из них, Исаак Киршбаум, поселился в Баку, стал заниматься рыбным промыслом на Каспийском море. Ему, уже очень не молодому человеку, сосватали в далеких родных краях шестнадцатилетнюю невесту из небогатой, но праведной религиозной семьи. Со́си (Софья) Девек приехала на Кавказ, взяла в свои ещё детские руки жизнь отставного солдата, и вскоре у них появилось пятеро детей: четыре сына, и младшая - девочка, моя бабушка по материнской линии. Один сын стал слесарем, другой – паровозным машинистом на Закавказской железной дороге, третий - купцом, четвертый - бухгалтером. Моя бабушка Евгения (Шейндл-Эстер) окончила в Баку медицинские курсы, стала дипломированной "повивальной бабкой", то есть акушеркой. Она и двое из братьев, обзаведясь семьями, переехали в Тифлис. Все их дети учились в тифлисских русских гимназиях. Мама рассказывала мне: перед началом каждого урока Закона Божьего, батюшка объявлял, что иудеи могут выйти, но если кто-то оставался, радовался.


Такая вот была идиллия в старом Тифлисе, и старший двоюродный брат моей мамы, названный Исааком в честь деда, заработавшего ратным трудом привилегии для своего потомства, получил от педагогического совета по окончании гимназии подарок: "Священныя книги Ветхого Завета в русском переводе с напутствием на дальнейшую жизнь". Напутствие звучало так: «Слово Твое - светильник ноге моей и светоч стези моей. Пс.118, 105». Что-то, видно, уже тогда надломилось в Империи, потому что был указан неправильный адрес цитаты. Она взята не из 118-го псалма, а из 119-го. Вручение подарка произошло в июне 1916 года, а в следующем году... "мирное время кончилось", как говорили старые люди. Нет, он не стал «красным» и не стал «белым», он уехал в Москву и стал... конферансье на концертах легкой музыки. Отшучивался. Жизнь его не сложилась, а книга почему-то попала в наш дом и завалялась где-то на книжных полках.

Со временем в доме появился я. Постепенно стал осваивать содержимое книг, расставленных на полках, но этой книгой не заинтересовался. Заинтересовался много лет спустя, когда вырос и обнаружил, что заверил дарственную надпись на книге секретарь педагогического совета 6-й Тифлисской мужской гимназии М. Зданевич – очевидно, отец известного деятеля русского художественного авангарда начала ХХ века - Кирилла Зданевича, одного из первооткрывателей творчества знаменитого грузинского художника-самоучки Нико Пиросмани (Пиросманишвили).

Я встречал присмиревшего авангардиста в редакции республиканской газеты «Заря Востока», когда он вернулся в Тбилиси после длительной отсидки. В его поколении почти все отсидели. Чтобы выжить, приходилось придуриваться. Это уж у кого как получалось. Не хочется говорить всё, что об этом знаю. Старик, бывший секретарь педагогического совета гимназии, оказывается, был еще жив, давал частные уроки французского языка…

В старом Тифлисе, как и в других "не столь отдаленных местах" Империи была польская община, сформировавшаяся из высланных туда когда-то инсургентов-шляхтичей, поборников независимости Польши. Со временем многие из них были переварены русской культурой, их потомки прославились в России, но другие, как знаменитый художник Зига Валишевский, соратник Кирилла Зданевича по художественному авангарду в Тифлисе, после революции уехали в Польшу. Зданевичи, насколько я знаю, доживали свой век в Грузии.

То было самое глухое время победившего социализма. Очаровательная польская девушка, за неимением других мест уединения, водила меня целоваться в исповедальню всегда безлюдного костела на бывшей Николаевской улице. Однажды мне довелось увидеть мелькнувшую в глубине полутемного помещения тень старого ксендза...

"Во всём мире - отход от религии, но каким горячим будет возвращение!" - записал я тогда в своем юношеском дневнике, очевидно, вспоминая горячие поцелуи. Начиналась вторая половина 20-го века.

Хотел ознакомиться со «Священной книгой Ветхого Завета», из которой было взято напутствие на дальнейшую жизнь моему двоюродному дяде, но... загадка другой книги надолго отвлекла моё внимание.

Грузия счастливо избежала кровавой охоты на дворян, прошедшей по России в первые годы революции, и со временем здесь даже наметилось противоестественное сплетение старой и новой элит общества. Жизнь моего близкого друга детства, красивого парня лейб-гренадёрской осанки и выправки, голубых дворянских грузино-итальянских кровей, вполне оправдывала такой новый расклад и старую гусарскую поговорку: «кому не везет в картах, везет в любви». Однажды заезжая кинозвезда уговорила его попробовать себя в кино, но... он был просто «светским человеком», получавшим содержание от какого-то научно-исследовательского института к которому был приписан.

Была у него ещё одна слабость: он верил в мой литературный талант даже тогда, когда я в таковом изверился. Как-то пришел ко мне домой с подарком - редчайшим тифлисским изданием от 1919 года "Белой стаи" Анны Ахматовой с ее дарственной надписью Кириллу Зданевичу.

- Возьми, я полюбил эти стихи, но для тебя они важнее, чем для меня.

Где же Ахматова надписала эту книгу? И как тифлисское издание попало к ней и вернулось в Тифлис в хаосе битв гражданской войны 1919-го года?


- Откуда эта книга у тебя?
- Одна приятельница подарила.
- Кто?
> - Не имеет значения.

Надо отдать должное Тенгизу: он никогда не хвастал своими победами.

- Что она говорила о книге?
- Не помню, она со мной вообще говорила междометиями: ах, ох, о-о-о... - Он добродушно улыбнулся. - Сам понимаешь, женщина...

История получила продолжение через несколько лет. Тенгиз пришёл ко мне и попросил вернуть книгу:
- Понимаешь, продулся начисто, нечем долг покрыть...

Я отдал раритет, но сделал ксерокопию и переплел ее у хорошего переплетчика...

Говорят, раз в жизни и неудачнику везёт в картах. Это произошло с Тенгизом во время трагических событий в Абхазии. Обстановка там становилась всё более тяжелой, и Тенгизом овладела идея самому поехать в Сухуми, присоединиться к сражающимся частям и постараться изменить ход войны. Примерно так думали и два отставных полковника советской армии, мечтавших передать свой боевой опыт молодежи. Всем троим, выдали автоматы и поздним вечером они вылетели в Сухуми последним, как оказалось, рейсом перед падением города.

К тому времени Сухумский аэропорт уже простреливался. Как только они вышли на летное поле, плотная толпа людей спешно погрузилась в самолет, он взлетел, быстро набрал высоту и исчез из виду... Стало пустынно, тревожно... В условленном месте их никто не ждал, связи не было, освещения - тоже. Решили разобраться во всём утром, а пока переночевать в сухумском Доме творчества композиторов, памятном Тенгизу по беззаботной жизни во времена загнивания социализма, когда композиторы перестали сочинять кантаты, и в Доме Творчества завелось весёлое «светское» общество. Полковники расположились в двухместном номере, а Тенгиз взял себе роскошный люкс с белым роялем и прекрасным видом на море, лег в постель, положил автомат рядом, и сразу уснул. Проснулся от частой стрельбы, криков... Вышел на балкон: внизу полковники тяжело переваливались через забор, отделявший территорию Дома творчества от остального мира, и подавали ему знаки следовать за ними. Оружия при них не было. Тенгиз схватил автомат, мгновенно слетел по лестницам вниз, легко перемахнул через забор и очутился на Тбилисском шоссе, где впритык друг к другу ехали машины, тянулись пешеходы: начался трагический исход из Абхазии людей, своим трудом и жизнью создавших этот райский уголок Земли. Не хочу вспоминать то, о чём мне потом скупо поведал Тенгиз. Я понял, что имел в виду Фридрих Ницше, написав: "Wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein" [3].

Полковников кое-как пристроили на военный транспорт. Хуже всего пришлось тем, кто выбрал северный путь отхода через уже заснеженные горные перевалы Сванетии. И не только из-за снежных заносов... Тенгиз пошел другим путем, преодолел переправу через Лиахви. Несколько беженцев, лишившихся средств передвижения, жались к нему в надежде на защиту человека с автоматом. На входе в Зугдиди их ожидало самое большое препятствие: заслон оппозиции, разоружавшей и обыскивавшей отступавших. Командовал заград-отрядом высокий, подстать Тенгизу, грозного вида начальник. Вдруг он радостно улыбнулся, крикнул поверх голов ожидавшей толпы:
- Тенгиз, как ты? Не узнаешь? Помнишь, мы играли в карты у тебя дома в Тбилиси? Пропустить с оружием! - распорядился он. Посмотрел на беженцев:
- Они с тобой?
- Да, - чуть поколебавшись, ответил Тенгиз.
- Пропустить не обыскивая!

Через два дня добрались до Тбилиси. Беженцы разбежались по заветным адресам из записных книжек, а Тенгиз дошёл до проспекта Руставели, вошел во двор своего дома, по деревянной лестнице поднялся на общий балкон второго этажа, открыл хлипкую застекленную дверь в квартиру, добрел до своей кровати и повалился спать, положив рядом автомат. Спал двое суток, один раз проснулся, увидел встревоженные лица друзей, приятельниц, сказал:
- Как во сне я! - повернулся на другой бок и снова уснул...

В предыдущие годы, на исходе советской власти, я иногда собирал друзей на "Осенний съезд консерваторов": Что-то пили, а закусывали ещё оставшимися в магазинах консервами и черным хлебом, вошедшим в моду у снобов в то скудное время. Особенно ценилась вкуснейшая «Печень трески в масле», о которой американцы, как я теперь выяснил, слыхом не слыхивали, хотя трески у них полно. Одна молодая, наивная, только что разведённая дама, получив приглашение, с тревогой спросила: - "Почему съезд консерваторов? - Потому что будем есть консервы", - успокоила ее многоопытная замужняя аристократка, мужа которой никто никогда не видел. В конце концов, он объявился и увёз ее в Израиль. Как-то, запив рюмкой водки черный хлеб с печенью трески и преисполнившись благодушия, Тенгиз спросил меня:
- Вильям, разве я могу быть антисемитом?
- Конечно, ты антисемит, но не знаешь об этом.

Он задумался. Мой друг был человеком честных правил...

Потом всё изменилось, кроме людей.… А он долго болел, умирал, я пытался поддерживать его из Америки, звонил по телефону, удивлялся тому, как ещё много в нас детского и наивного, слушал поспешные рассказы о старинных трофейных персидских пушках с испещрёнными арабской вязью бронзовыми стволами. Они стояли когда-то на проспекте Руставели перед Храмом Славы кавказской армии [4].… О предках, о его отце - бывшем юнкере и об одном из великих князей Романовых.… Тенгиз просил написать о прошлом хоть что-нибудь, и я дал себе слово, что напишу, если мне ещё суждено жить.

Но вернемся к тому далекому дню, когда реб Мойше проводил меня к автобусу, направлявшемуся из хасидской глуши в Манхэттен. Там мне предстояло жить в тесной квартирке молодого рава Йоси, недавно обзаведшегося женой, сыном и ожидавшего второго ребенка. Кроме того, он начал изучать русский язык и надеялся, что наше общение поможет ему в одолении языковых трудностей, а мне в – изучении Торы. В попытке установить с хозяином душевные отношения я заговорил с ним о Байроне, поэзией которого увлекался с юности. Он ответил недоумением:
- Такого человека я не знаю.

Это было правдой, хотя у других ортодоксов я впоследствии видел на книжных полках и Байрона, и Джека Лондона, и даже Сэлинджера. Рав Йоси поведал мне, что между миснагедами [5] и хасидами теперь уже нет былого накала разногласий, они обитают рядом, но здесь, на Ист- Сайде, живут, в основном, просто ортодоксы.

- Nо реформистн, Nо хасидим, - добавил он, - просто ортодоксн. Есть ортодокс-модернист, но... юбка не выше колен!

Я вспомнил двух юных голенастых "цапель" на высоких каблуках, в юбках до колен, торжественно шествовавших по улице в субботу.

- Модернистки из Флэтбуша! [6] - прошёл шелест голосов по рядам мальчишек в черных шляпах, толпившихся у входа в синагогу…

Конечно, я мог устроиться с жильём иначе, но ортодоксы, озабоченные спасением моей души, боялись отпустить от себя «баал-тшува» - возвратившегося к Всевышнему. Они не знали, что я каждый день читаю Псалмы - потрясающие стихи царя Давида, и никуда уже не уйду…


К тому времени я всё-таки открыл книгу, подаренную когда-то педагогическим советом вступавшему в жизнь гимназисту, прочел первые строки первого псалма: "Счастлив человек, который не ходил на совет нечестивых, и на пути грешных не стоял, и в заседании кощунствующих не сидел"... Понял, что почти каждый день ходил на совет нечестивых, на пути грешных стоял и в заседании кощунствующих сидел. Вслед за автором, жившим 3000 лет назад, воззвал к Творцу:
- "Чужеземец я на Земле, не сокрой от меня уставов Твоих...

Вот, Ты дал мне дни как пяди, и век мой как ничто пред Тобой...

Что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? Немногим Ты умалил его пред ангелами»... Может быть, и я когда-нибудь смогу сказать: - «Не возносились очи мои и не надмевалось сердце мое, и я не гонялся за высоким за недоступным для меня. Но я смирял и успокаивал душу мою, как дитя, отнятое от груди матери своей; как дитя, отнятое от груди, душа моя во мне"… И вот, я затеял новую жизнь на новой земле, на которой всё начинается заново.… Надо было ездить в огромном городе на далекие расстояния, делать траты едва доступные моему кошельку... Так я был загнан под землю, в жаркие норы Subway (метро), прорытые когда-то не из государственных амбиций, а частными компаниями одна из которых, впрочем, отправляла поезда под звуки рояля, стоявшего на перроне. В моё время эти компании уже давно были проданы городу, а от рояля осталась только ножка, найденная в заброшенном старом туннеле.

Перестук вагонов, сияющие окна установившееся в слепую тьму, мертвенное освещение бегущей вагонной сцены с калейдоскопически меняющимися лицами, тронутыми подземной сумасшедшинкой... А в Тбилиси, в это время когда-то на углу Руставели, напротив оперы, встречались отдохнувшие люди, загорелые, еще по-летнему одетые... Осень приходит туда позже, чем в Нью-Йорк и люди останавливались, радовались встрече, шутили под огромными платанами, где в густой листве шумно сбивались в стаи перелетные птицы. А может быть это крикливые воробьиные базары обсуждали итоги лета? Хотели тоже улететь, да боялись...

Поздней ночью на станции 4 avenue - 9 Street в Бруклине в вагон забежала шумная компания черных парней. Один из них тут же подсел ко мне и затеял разговор:
- Не люблю бородатых!

Я лихорадочно перебирал в уме убогий запас английских слов... Лицо моего соседа светилось предвкушением потехи.

- Не люблю бородатых! - повторил он.

С отчаяния рявкнул на невообразимо ломаном английском языке фразу, означавшую и свидетельствовавшую, что ничего по-английски не понимаю. Он сразу потерял ко мне интерес, пересел в другой ряд, а тёмная девушка, сидевшая напротив меня, тихонько хихикнула.

Это привлекло внимание бывшего соседа и следующие 20 минут езды он посвятил, насколько я понял, оскорбительному для неё монологу... Она старалась не смотреть в его сторону. Редкие пассажиры молчали. На какой-то станции вся компания вместе с затейником повалила к выходу.

Тут-то девушка решилась открыть уста и нежно проворковала:
- Бай-бай, Crazy [7].

«Псих» остановился в дверях, сделал шаг назад...
- Я псих? - спросил он задумчиво. Прокричав с ненавистью: - Это Буш [8] псих! - гордо вышел из вагона.

Двери закрылись и мы поехали. Кто-то вздохнул с облегчением, кто-то засмеялся, а я кое-что узнал об американских президентах, которых нельзя трогать, но можно обзывать по-всякому и употреблять специальную туалетную бумагу с их изображениями.

Езда поздней ночью усыпляет, я забываюсь и вспоминаю, что с Грибоедовской улицы ведут вниз на проспект Руставели, кроме поперечных улиц, еще и проходные дворы, и одна сквозная проходная лестница. Вниз, вниз... обшарпанные стены, темные переходы... Если спускаться на Руставели по лестнице, то с правой стороны, на углу проспекта, стоит большой дом, бывший отель, заселенный с приходом Советской власти всяким удостоившимся того людом, и получивший почему-то название "дом Орджоникидзе". Напротив, на другой стороне проспекта, располагается историческое здание кадетского корпуса, плотно населенное тогда, в основном, русскими семьями командиров Красной армии. Среди мальчишек в этих семьях каким-то чудом бытовали обрывки зловещих песен и «шуток» разбойников Степана Разина, - страшные отголоски прошлого, всплывшие на поверхность во время гражданской войны…

Закинув за спину ранец с тетрадями и учебниками, я кубарем скатывался по проходной лестнице на проспект Руставели, перебегал проспект в неположенном месте, мчался мимо бывшего кадетского корпуса, после оперы сворачивал в извилистый и узкий Театральный переулок, и вот Водовозная, вход в Четвертую мужскую школу. Однажды учительница русского языка, готовя какую-то назидательную литературную аналогию, спросила:
- Ребята, во что вы играете на большой перемене?
- В футбол, - наперебой заторопились отличники нашего 4-го класса, - одна команда от кадетского корпуса, вторая - от дома Орджоникидзе...

Учительница побледнела, отпрянула от них, вскрикнула истерически:
- Кадетский корпус - против дома имени Орджоникидзе!? Вы понимаете, о чём говорите?

И ... дети поняли, испуганно замолчали и больше так не говорили...

Поезд плавно затормозил, конечная остановка. В вестибюле станции у билетных касс ко мне подошла одинокая женщина:
- Далеко ехать, без сабвея не доберусь. Пожалуйста, может у вас найдется на билет?... Я верну, - добавила она, видимо, от отчаяния.

"Ещё и вернет!" - подумал я, дал ей деньги и поспешил к автобусной остановке... Через месяц, а то и два, на далекой станции сабвея услышал за спиной взволнованный вскрик:
- Сэр, сэр, - и уже почти безнадежно: - мистер!
Обернулся, с трудом узнал ту женщину.
- Я должна вам, спасибо!
Отдала долг и скрылась в толпе...

После этого я стал иначе относиться к таинственному подземному миру сабвея.

Но тайны были и в Тбилиси, даже на моей улице. Почему я не смог снова найти тот раствор на Руставели, куда когда-то привел меня пить потрясающее холодное пиво из огромных тяжёлых стеклянных кружек автор «уличных» песен, вошедших в городской фольклор, пожилой тбилисский композитор Баскаков? Тайна. Там правил буфетчик Боря. В 11часов вчера он, как положено, закрывал входные двери с проспекта, а потом посетители пили, пели, вели задушевные разговоры до часу-двух ночи и уходили с черного хода проходными дворами... По Тбилиси тогда ходили песенки, иногда очень трогательные. Среди авторов текстов была даже одна особа царского рода. Некогда прямым потомкам грузинской царской династии Багратиони был дарован российскими императорами титул князей Грузинских, поместья в России и запрещено возвращаться в Грузию, проживать там. Все запреты рухнули после революции, но наследник грузинского престола очутился не в Грузии, а в Германии вместе с частью русской эмиграции. Там во время Второй мировой войны нацистские секретные службы присмотрели его на роль марионеточного монарха в оккупированном Закавказье. Немцам не удалось ворваться в Закавказье, но их монархические фантазии обошлись молодому князю Грузинскому в несколько лет советских концлагерей, после чего он, наконец, поселился в Грузии и стал писать неплохие тексты на музыку композитора Реваза Лагидзе. Меня познакомили с Петре Грузинским во всё той же редакции республиканской газеты Заря Востока. Возможно, он принял меня за кого-то другого, потому что долго объяснял обстоятельства своей распри с соседом по балкону - удивительной истории тяжбы почти венценосного стихотворца с простым советским человеком: кажется, кто-то из них разлил на балконе бочонок вина, оно просочилось вниз, испортив кому-то потолок...

Породистое лицо с музейных портретов знаменитой династии, багратионовский излом густых бровей... А если бы он некогда дождался коронации, где был бы я?

- "Кто в Тбилиси не был, серных бань не знал, тот, вы мне поверьте, много потерял"... - это моя песня, слышите: подхватили! – сказал композитор Баскаков.
- А те, из Союза композиторов, кто надо мной возвышаются, кантаты сочиняют, но никто их не поёт!

Меня порекомендовали Баскакову как юного поэта – возможно, будущего песенника. Я не оправдал его ожиданий, он – моих, но он не обиделся и не обидел: повел на прощание к Боре пить пиво из толстых стеклянных кружек и научил посыпать их по ободку солью...

В Америке мне довелось встречаться с композиторами-песенниками только виртуально. Жизнь там шла под мотивы шлягеров: композиторы продавали плоды вдохновения предпринимателям от шоу-бизнеса. Была плеяда композиторов-евреев с российскими корнями, ставших в Америке знаменитостями. Гершвин, Берлин… Шолом Секунда отличался от всех тем, что был, как его мама называла на идише, "лемешке" – растяпой, иногда продававшим за гроши свои замечательные еврейские песни предпринимателям, снабжавшим мелодии новыми текстами на английском языке и зарабатывавшим на них миллионы. От щедрости таланта Секунда относился к этому удивительно спокойно. Я еще расскажу о встрече с его песней...

А какая странная встреча была у меня на Грибоедовской, когда я был мальчишкой лет 9-ти?! Была война, затемнение, отключение света… Я поднялся с проспекта на Грибоедовскую по короткому переулку Лагидзе, возле консерватории свернул направо мимо дома, в котором, кажется, тогда еще жил юный Булат Окуджава. Была лунная ночь, темные громады домов, в окнах - ни зги, и ни одного прохожего на улице. Какой-то малыш вылез из тёмной подворотни, с трудом держа в согнутых руках огромную старинную саблю без ножен, ее широкое лезвие поблескивало в лунном свете. Подошёл к нему ближе, - малыш отшатнулся. Он, видимо, направлялся в подворотню на противоположной стороне улицы. Оттуда послышались какие-то прерывистые посвистывания. У меня хватило ума свернуть на свой тротуар и уйти. С этой встречей связаны многие мои предположения – о похищенной из Исторического музея сабле, о нашумевшем в городе кошмарном преступлении, совершенном с ее помощью в развалинах древней цитадели Нарикала в старом центре Тбилиси... Но о предположениях не стоит говорить...

Рядом с той тёмной подворотней, из респектабельного парадного подъезда старинного здания уже в другие времена стала спускаться на улицу по мраморным ступенькам по-детски тоненькая невысокая девушка. Рыжеватое рассветное облако кудрявых волос... Туманные глаза…

На Грибоедовской кое-что о ней знали: еврейка, единственная дочь, отец - какая-то шишка в Государственном банке, девушку «приватизировал» одноклассник с отвратительной фамилией Хрипунов, ходит за ней по пятам, скоро поженятся. Я видел раскачивающуюся паучью походку этого долговязого парня, паучьи глаза, бесстыжий по глупости взгляд: «Да, я паук, но и вы все пауки, не притворяйтесь». Иногда она проходила без провожатого в соседнюю с моим домом Академию художеств. Не обращала на меня внимания, не смотрела в мою сторону, но... женщины могут видеть, не поднимая ресниц.

Потом... Вселенную снова встряхнуло, появились новые пути-дороги, открылись земли за горизонтом...

А у них всё шло по паучьему плану: поженились, появились дети. Говорили, что он ее бьет. Но кто я для неё, чтобы вмешаться? Я даже не знал ее имени.

... На одном из перегонов долгого пути из Квинса в Манхэттен чудаковатого вида пожилой еврей (видимо, израильтянин) попросил меня предоставить ему ночлег на пару дней. Никак не смог ему объяснить обстоятельства своей жизни в Великом Городе. Он обиделся, отсел от меня, укоризненно посмотрел на мои дешевые брюки, видневшиеся из-под дорогого пальто:
- Если ты хасид, почему носишь джинсы?

Вот тут-то я и встретился со знаменитой песней Шолома Секунды: обиженный еврей стал тихо крутить ее на переносном магнитофоне.

"Майн идиш мейделе" (Моя еврейская девушка) – мужской голос выводил мелодию, которая потом превратилась в ностальгическую песню русской эмиграции "Москва златоглавая", и были в обеих песнях грусть, и торжество, и надежда. Теперь я знал, что она «а идиш мейделе» - единственная на всей улице. Говорили, что она уже давно уехала в Израиль. Дети выросли, и там она развелась с пауком…

Под стук вагонных колес думал: разные бывают идише мейделах. Из другой получилась владелица модного нью-йоркского ресторана и сказочного островка в Карибском море с фешенебельной виллой. Даже такие водятся в сабвее! Я встретился с ней на пути из Бруклина в Манхэттен. То было время последней волны эмиграции из умиравшего Советского Союза - "колбасной", в отличие от первых волн - "белой", "философской" и прочих... Бывшая мейделе сидела напротив двух неудачников в меховых советских шапках, похожих на дурацкие колпаки со старинных немецких гравюр, и рассеяно, чуть иронически защищала Америку на русском языке с едва заметным западно-украинским привкусом. Вслушавшись, я решился на реплику в поддержку прекрасной дамы. Появление «хасида», говорящего по-русски, произвело на бывших советских людей мрачное впечатление.

- A что? - один из спорщиков с вызовом поглядывая на меня, произнес название еврейской благотворительной организации, занимавшейся обустройством в Америке соплеменников, якобы взалкавших в безбожном Советском Союзе прелестей кошерной кухни. - Хорошо, в аэропорту нас встречают и, если нужно, на бесплатный прием у врачей оформляют, ну, там квартира со льготной оплатой, языковые курсы бесплатные, на работу пытаются пристроить... И это все! Пакеты выдают с дорогущими кошерными продуктами, бутылки кошерного виноградного сока к праздникам, да кому они нужны?! Лучше бы «кэшем» заменили.

Они уже хорошо знали волшебное английское слово «кэш» (наличные), но не понимали ценности оказываемых им услуг, от которых и коренной американец бы не отказался.

Благотворительная организация была не только еврейской, левой, прогрессивной - она была ещё и толерантной, то есть оказывала бесплатные услуги не евреям, а на традиционно еврейскую должность бухгалтера взяла гордого латиноамериканского «мачо». В конце концов, его даже выбрали председателем еврейского благотворительного фонда. Расчёт был тонкий: у мачо тоже водятся деньги, и они наравне с евреями начнут вносить пожертвования на благие дела для соотечественников. Где тонко, там и рвется, особенно если это касается траты своих и чужих денег. Фонд обанкротился, и никакие хасидские экспертные комиссии не смогли его оживить.

Все это было потом. Но тогда благотворительная деятельность была ещё в полном разгаре, обиженные на благотворителей клиенты вскоре сошли на какой-то остановке, а я после беседы с «островитянкой» удостоился ласкового взгляда и приглашения посетить ее бруклинский особняк.

Друзья-ортодоксы отнеслись к моему предстоящему визиту в не кошерную резиденцию настороженно и снабдили на всякий случай провожатым бахуром [9], недавно справившим свое тринадцатилетние (т. е. религиозное совершеннолетие). Он довел меня до внешне ничем не примечательного особняка, расположенного недалеко от иешивы [10] в которой учился. Хотел уйти, но неожиданно был приглашен вместе со мной войти в дом. Мужчины по какой-то важной причине отсутствовали, нас приняла хозяйка, ее юная замужняя дочь, а младшая, еще подросток, спала в своей просторной артистически обставленной комнате, которую нам не преминули показать. Заодно был показан третий этаж, со спортивным залом, стеклянным потолком и роскошным джакузи, где можно было лёжа наслаждаться видом звёздного неба.

На первом этаже гостям было предложено угощение. Чтобы избежать недоразумений с кошерностью, стол был сервирован одноразовой посудой, а еда состояла сплошь из рыбных деликатесов. Улыбчивый служитель принес желающим по стакану чая, и началась беседа на дефицитном русском языке. Хозяйка знаменитого ресторана призналась, что она уже много лет не ездила в подземке. Случайно, по делам благотворительности поехала, и визит ортодоксальных евреев, говорящих по-русски, воспринимает как вознаграждение за поездку. Но вознаграждение – знание тонкостей кошерного угощения – ждало ее впереди. Юная замужняя дочь хозяйки умилилась моему спутнику, по-детски лакомившемуся остатками сахара в стакане, однако мальчик оказался не так прост, как поначалу казалось. Расправившись со сладким осадком, гость решительно взял дело в свои руки:
- Какая это рыба? - спросил он, строго глядя на лоснящиеся жиром свеженарезанные копчености.
- Осетр! Каспийский! - улыбнулась хозяйка.
- Нельзя. А это что?
- Икра черная, зернистая, на любой вкус! - всё ещё не выходя из шутливого настроения, ответила бывшая мейделе – очевидно, любительница всей этой снеди.
- Нельзя! - твердо объявил мальчик.
- Что же кошерное?!
- Селедка… - не раздумывая, как отличник на уроке, ответил юный машгиах [11].
Селедки-то как раз на столе и не оказалось...

Провожали нас радушно, но нового приглашения посетить бруклинский особняк я не получил...

Подземные странствия мои подходили к концу, пора была выбираться на поверхность, где, сгорбившись, мокла под дождём поздняя нью-йоркская осень…

Станция Grand Street на южной оконечности Манхэттена - большая, бестолковая, неопрятная, с путаными переходами... Я стоял там, бывало, до одури, дожидаясь Q-трейна. И сейчас разные трейны зачастили, а моего не было. После каждой посадки перрон не пустел. Невысокая женщина в черном пальто стояла в густой тени колонны, немного в стороне от посадочной линии. Обратился к ней:
- Давно не было Q-трейна?

Ответила по-русски, разгадав, видимо, мой акцент:
- Не знаю.

- Откуда пожаловать изволили? Из Москвы?

Злился на себя за иронический покровительственный тон, взятый в обращении к понравившейся женщине.

- Из Тбилиси, - ответила она серьёзно.
- Чем заниматься изволите?
- Я художница.
- Я… знаю Тбилиси. Извините, на какой улице вы жили? - самоуверенность покидала меня.
- На Грибоедовской.
- Там… Консерватория, а рядом - большой красивый старинный дом, подъезд, облицованный мрамором... В доме жил директор какого-то государственного банка, у него была дочь...
- Это я.

Пришел долгожданный Q-трейн...
Толпа людей ринулась к поезду, внесла меня в вагон... Сумбурные мысли: "Невероятно в масштабе всей Земли... Не повторится... Стоит твоя другая судьба...? Начинать всё сначала...? Поздно... По-прежнему ни имени, ни фамилии... Почему пропускала поезда? Выбор пути за мной... Выбор был за мной"...

Двери захлопнулись, и я уехал… из Тбилиси, с улицы Грибоедова. Теперь уже навсегда.

Примечания

[1] Еврейское поселение в странах Восточной Европы.
[2] В этом контексте - принудительно взятые в царской России на подготовку к военной службе еврейские мальчики и подростки.
[3] "Когда долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя". (Нем).
[4] После революции - Выставочный зал Академии художеств.
[5] Ортодоксальные евреи, не принявшие хасидизма.
[6] Район Нью-Йорка
[7] Псих (Англ).
[8] Джордж Буш (младший) - в то время президент США.
[9] Юноша, достигший религиозного совершеннолетия (Ивр).
[10] Еврейское религиозное училище.
[11] Специалист, следящий за соблюдением кошерности пищи и посуды.


Автор благодарит Бориса Сандлера за ценные советы,
касающиеся идишских слов и понятий.

ПАМЯТИ ДРУГА «МЗ» И ПОСТОЯННОГО АВТОРА
ВИЛЬЯМА (ААРОНА) ХАЦКЕВИЧА


Пока этот номер «Мы здесь» готовился к печати, из Нью-Йорка пришла скорбная весть: там на 88-м году жизни после продолжительной болезни скончался наш многолетний друг и автор, талантливый и добрейший человек – Вильям (Аарон) Хацкевич.

Он родился 9 января 1932 года в Москве. Отец был секретарем ЦК компартии Грузии по транспорту. При невыясненных обстоятельствах в мае 1933 года он был смертельно ранен на Военно-грузинской дороге.

«Через много лет, – вспоминал Хацкевич, – Ашхен Степановна Налбандян, мать Булата Окуджавы, прошедшая сталинские лагеря, прислала мне фотографии моего отца в кругу друзей, в числе которых был Шалва Окуджава – отец Булата...».

Потом была война, а сразу после нее мальчик Виля во время недолгого пребывания во Львове начал писать стихи. Первое его стихотворение открывалось словами: «Люблю тебя, народ еврейский…», а заканчивалось фразой «Другие любят и отчизну, а у меня лишь ты один». Израиля, надо сказать, в ту пору еще не было…

Окончив в 1956 г. физический факультет Тбилисского университета, Вильям стал работать в области только что легализованной тогда «буржуазной лженауки» кибернетики, а по-современному - в области компьютерной техники. В своей автобиографии В. Хацкевич писал об этом времени так: «Мне снова повезло: я встретился в Москве с основателем нового направления в вычислительной технике Израилем Яковлевичем Акушским. Сын раввина, он в юности не имел права учиться в высших учебных заведениях, но по ходатайству известных математиков получил все ученые степени и звания, кроме диплома о высшем образовании. Он взял меня в аспиранты и сказал, кивнув на подаренный ему сборник стихов: «Я это из вас вытрясу!».

Вытряс не всё: я перешел на прозу. В 1967 году совместно с И. Я. Акушским опубликовал одну из главных своих научных работ. Защитил в Москве кандидатскую диссертацию, потом – докторскую. Чтобы защитить кандидатскую, надо было взять отпуск без содержания, надолго уехать в Москву. Короче: нужны были деньги, и я стал писать сценарии научно-популярных фильмов для Грузинской киностудии, потом сценарии-коротышки для московского «Центрнаучфильма». Диссертацию защитил, а сценарии писать не бросил. Больше всего удался фильм о религиозном искусстве «Боги нуждаются в людях», его неоднократно тиражировали».

В 1992 году, в возрасте 60-ти лет, на родине Вильяма Шекспира другой Вильям – Хацкевич – прошел обряд брит-милы, перестал быть Вильямом и стал Аароном. В разное время были опубликованы его рассказы, повесть «Слишком много математики», статьи, очерки, рецензии. В повести «Дорога в Уч-Дере», изрядно изуродованной цензурой, впервые было рассказано о забытом геноциде горцев в районе Сочи.

С начала 2000-х Аарон Хацкевич стал публиковаться в нью-йоркской газете «Форвертс», а затем, после продажи газеты новым хозяевам, продолжил сотрудничество с созданным там же, в США, электронным еженедельником «Мы здесь». (Его интереснейший рассказ – увы, последний!) – публикуется и в этом выпуске «МЗ»).

Редакция «МЗ», читатели нашего издания искренне соболезнуют семье покойного – жене Алле, сыну Леви и внукам. Светлая и долгая память Аарону Хацкевичу – ученому, писателю, замечательному человеку! Эре зайн онденк! Зихроно левраха!

Игорь Аксельрод, Зиновий Гольдфельд, Михаил Марголин,
Борис Сандлер, Матвей Шпизель, Леонид Школьник
Количество обращений к статье - 1611
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
Любовь Гиль | 19.02.2019 08:44
Да будет вечной благодарная память о талантливом ученом и писателе, замечательном, добром, высокоинтеллигентном Человеке - Аароне Хацкевиче!

Зихроно левраха!
Гарольд | 18.02.2019 20:00
Дорогой Виля! Обращаюсь так, потому что не могу поверить, что тебя нет. Наши систематические контакты по Скайпу показывали, что ничего не предвещает грозы. Ты всегда был такой же жизнелюбивый юморист, веселый и с громадными планами. Делился своими успехами. Сейчас, уже в который раз, вспоминаются годы, когда мы, голоштанные малыши, играли у нас во дворе.
Затем вспоминаются грозные годы Второй мировой войны, вой сирен, огонь зениток. Вспоминается как мы во время воздушной тревоги по ночам прятались все вместе у твоей бабушки в квартире, как наиболее безопасном месте во всем дворе.
Наши мамы были близкими подругами и они нас многому научили.
Вспоминается совместная учеба в университете в трудные послевоенные годы. Как ты меня учил кушать в студенческой столовой бесплатно хлеб с горчицой.
Остальное все было платным.
Трудными были военые и послевоенные годы, но мы любили жизнь, радовались жизни и друг другу, верили в наше будущее.
Теперь тебя нет.
Пожелаю тебе вечный покой, вечную память и царство небесное.
Гарольд
Ефим Гальперин | 18.02.2019 05:20
R.I.P.
Покоя, Благости и Блаженства Душе Арона! Умэйн.
Александр Гордон, Хайфа | 16.02.2019 16:02
Потрясен страшным известием, скорблю, склоняю голову. Светлой памяти талантливого ученого и писателя, друга и единомышленника Аарона Хацкевича!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com