Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
Анна Штерншис: Подумайте о тех,
кто поёт о невыносимом
Станислав Кувалдин, «Сноб», Москва


Проф. Анна Штерншис
Анна Штерншис — специалист по советскому идишскому фольклору и устной истории, профессор Университета Торонто и первооткрывательница архива Моисея Береговского, идейный вдохновитель и продюсер записи альбома The Lost Songs of World War II.

В беседе со «Снобом» Анна объясняет, какой пласт знаний о советском еврейском самосознании открывают собранные в архиве тексты песен и почему этим забытым песням решено вернуть голос

– В основе альбома Yiddish Glory лежат тексты самодеятельных песен на идише из архива фольклориста Моисея Береговского, написанных в СССР во время и вскоре после Великой Отечественной войны. В каком состоянии находилась фольклорная идишская культура в СССР в 1940-е годы? Так или иначе в это время происходила интенсивная ассимиляция советских евреев. Кто и почему выбирал идиш для своего творчества?

– По материалам Всероссийской переписи 1897 года, 97 процентов евреев, живущих в Российской империи, считали идиш своим родным языком. В 1939-м 54 процента советских евреев говорили по-русски, идишем как родным языком пользовались всего 37 процентов евреев. Кто они? Прежде всего, это наименее ассимилированные, наименее продвинутые евреи, те, кто поехал за новой жизнью в большие города. К началу войны уже четко видно, что самые успешные, молодые и советизированные евреи говорят по-русски, а на идише говорят их бабушки, более религиозные евреи, которые остались в традиционных местечках — там, где как-то сохраняется община.

В 1939 году Прибалтика и земли Западной Украины и Белоруссии стали советскими, и СССР получил дополнительно 2 миллиона евреев, большинство из которых говорило на идише. С началом войны именно эти малоассимилированные евреи, проживавшие в пределах старой черты оседлости, в Галиции и Буковине, стали первыми жертвами нацистов. Айнзацгруппы в полосе наступления немецкой армии в первые недели войны организовали массовые убийства евреев. Например, какой-нибудь Каменец-Подольский в Винницкой области был занят в начале июля 1941 года, а к августу большую часть каменецких евреев уже расстреляли. Многие знают о Бабьем Яре, но не все знают о похожем рве рядом с Каменец-Подольским, где расстреляли 8 тысяч евреев. И первые песни из нашей коллекции написаны людьми, которые или видели это сами и их на следующий день расстреляли, или они чудом уцелели. На бумажках с текстами часто стоят даты и обозначено место написания. Если песня написана 22 августа 1941 года в Каменец-Подольском — это все, что нам нужно понимать о человеке, который ее написал.

– Почему, как вам кажется, именно песни становились ответом на Катастрофу?

– Свидетелем страшных событий мог стать ребенок, который еще не ходил в школу, или человек, никогда не складывавший слова в длинные предложения. У них нет языка, чтобы объяснить то, что они видели. Но все они выросли с песнями. У евреев много песен о жестокости, погромах, преследовании мирных людей — это часть еврейской истории. Человек вспоминает какую-то песню, которая рассказывает более-менее о том, что он видел, — о том, как изверги всех убили, остается только плакать и призывать проклятия на их головы — и вместо Проскурова вставляет в текст Каменец-Подольский, вместо казаков — немцев, вместо рвов — что-то еще. И так получаются первые свидетельства того, что происходило с евреями во время войны. Они написаны не просто как песня, а как историческое свидетельство, причем языком людей, которые не могут записать это так, как записали бы историки.

– Может быть, для тех, кто писал подобные песни, обращение к идишу было определенным жестом, намеренным возвратом к традиции?

– Возможно, для некоторых это было так, но большинство авторов просто не знали русского. Кстати, в архиве Береговского довольно много еврейских песен, написанных на очень ломаном русском и украинском языках. Видно, что сочинявшие их почти не говорили по-русски, но все же старались хоть как-то уложить в строки. Думаю, они хотели, чтобы об их горе узнал мир. И понимали, что на идише их просто не услышат.

– Можно ли считать эти тексты песнями именно советских евреев? Ведь границы СССР изменились после 1939 года, а евреи, жившие на присоединенных территориях, не имели советского опыта, но могли выжить в годы войны — например, в румынской оккупационной зоне, где Холокост не был таким жестоким.

– Это действительно сложный вопрос. Считать ли советским еврея, который жил в Кишиневе, вошедшем в состав СССР только в 1940 году? У нас действительно есть песни и новосоветских евреев, и те, которые, несомненно, писали советские люди. Но можно сказать, что какие-то образы, например, хвала Красной армии или Сталину, встречаются в таких песнях вне зависимости от продолжительности советского опыта их авторов. Что касается румынской оккупационной зоны, то в нее входила не только Бессарабия, но и земли Южной Украины, давно находившиеся в составе СССР. Выжившие в войну евреи из этих мест вспоминали, как знакомились в концлагерях с румынскими евреями и от них научились осмыслять происходящее на языке идиш. Но, судя по воспоминаниям, отношения между советскими и румынскими евреями в таких лагерях были очень плохие. Румынские евреи считали, что советские евреи потеряли связь с традицией, и смотрели на них свысока. А бывшие советские граждане считали румынских евреев богатыми и высокомерными, кроме того, подозревали их в сотрудничестве с немцами. Но я думаю, что наши песни сочиняли и советские, и румынские евреи.


– В вашем собрании и в альбоме есть песни, написанные красноармейцами. Что могло заставить красноармейца 1940-х годов в очевидно русскоязычной среде писать песни на бабушкином языке?

– Я пишу уже не первую книгу на основе устной истории, рассказанной евреями, рожденными до 1928 года. Среди них было больше 200 ветеранов. У каждого из них я спрашивала: «А на фронте вы говорили на идише? Может быть, пели?» Все решительно отрицали такую возможность, а многие добавляли, что раз я задаю такой вопрос, значит, ничего не понимаю ни про войну, ни про Красную армию. И когда 200 человек говорят одно и то же, я, как ответственный историк, пишу: во время войны люди не говорили и не пели на идише. И тут мы находим этот архив, и в архиве — песня на идише красноармейца такого-то, прислана в письме-треугольнике. И такого было много. Более того, многие из этих песен были собраны человеком, имя которого мы знаем, — красноармейцем Менделем Манном. Первоначально он был беженцем из Польши, а во время Великой Отечественной войны вступил в ряды Красной армии. На фронте он работал в том числе как военный художник и, по семейной легенде, рисовал портрет Георгия Жукова. У него был доступ к солдатам-евреям, он записывал их идишские песни и сам сочинил песню «Майн пулемет», которая вошла в наш альбом. После войны он стал достаточно известным писателем и публицистом на языке идиш. Кстати, его сын жив и сейчас живет в Израиле. Он не знал, что его отец записывал солдатские песни на идише, и даже отказывался в это верить, считая, видимо, что этим занимался какой-то однофамилец. Но несколько недель назад он был в Торонто, я распечатала ему эти документы, и он сразу узнал почерк отца. Это один из примеров того, как избирательно работает память и что не всегда можно полагаться даже на самые надежные свидетельства.

– В одном из интервью вы упоминали, что этот архив открывает новый пласт песен времен войны. В чем их уникальность? Ведь довольно много песен на идише сочиняли в Виленском, Варшавском и других гетто, а также в еврейских партизанских отрядах.

– Песни из гетто, образованных на территории нынешней Польши и Литвы, известны очень давно. Многие из тех, кому удалось выжить, после войны оказались на Западе или в Израиле, где собирали и сохраняли свое наследие. И пока мы не нашли архив Береговского, мы не знали, что в украинских гетто люди тоже пели на идише. То есть сам факт того, что эти песни существовали, меняет наше представление о жизни в этих гетто. Скажем, в Варшавском или Виленском гетто функционировали театры и существовала по-своему яркая культурная жизнь. О гетто на территории Украины известно гораздо меньше. Вся информация идет от бывших узников, которых интервьюировали, самое раннее, в конце 90-х годов. К тому времени в памяти многое изменилось, люди уже говорили то, что ожидал услышать интервьюер.

А здесь мы слышим голос подростка, который сидит в концлагере в Печоре, мы знаем, что у него происходит, и когда мы слышим его песню, мы узнаем, что первое, о чем он думает, — это еда. Вот эта тема голода — она очень важная. И еще он все время думает о том, как отомстить. Тема мести вскоре после войны совершенно ушла из официальных публикаций. Но когда люди находятся в гетто, они еще не знают, как потом все изменится, — и их песни дают нам понять, как они воспринимали войну.

Мы знаем, что уже с 1943 года советская пропаганда решила не фокусироваться на теме страданий именно еврейского народа и считать их лишь элементом общих страданий советского населения. Но те, кто сочинял эти песни в гетто, инструкций не читали, и поэтому там говорится именно о том, что переживают евреи.

Например, у нас есть песня о гостинце Гитлеру на Пурим.

Песня заканчивается восклицанием «Ам Исраэль Хай!» («Жив народ Израиля!»). Но в том варианте текста, с которым я первоначально работала, этой строки не было. Псой Короленко сказал, что обязательно добавит этот возглас. Он просто должен там быть. Я была против и считала, что советский автор такого написать не мог. Тем не менее Псой вышел на сцену и спел так, как хотел, и аудитория была в восторге, потому что на Западе для евреев эта фраза что-то вроде символа жизни. А потом я нашла черновик этой песни — в оригинале там стояло именно «Ам Исраэль Хай», и строку, видимо, вычеркнул сам Моисей Береговский, ведь он готовил собрание к публикации и понимал, что это вызовет вопросы у цензуры.

– У этих песен есть особенность: советский еврей не чувствует себя изолированным, у него нет ощущения, что от него все отвернулись. Несмотря на черные дни, у него, почти как у Мальчиша-Кибальчиша, все равно есть Красная армия.

– Во-первых, Красная армия, во-вторых, герой Сталин. Но все же, читая тексты этих песен, не стоит считать их прямым голосом народа. Их авторы жили в сталинском СССР, они знали, что можно говорить, а что нельзя. И люди, которые записывали, тоже знали, что можно фиксировать на бумаге. А потом эти песни готовили к публикации и снова могли редактировать. То есть мы с вами слышим не голос народа, а мнение ученых о том, как должен звучать еврейский голос в СССР. Из-за этого многое теряется. Прежде всего, юмор. Например, Варшавское гетто оставило много образцов юмора. Он был черным, но смешным. Но там функционировало кабаре, работали кафе, люди выступали перед аудиторией, которую действительно надо было рассмешить. Здесь вроде бы тоже встречается юмор, но он ближе к образцам журнала «Крокодил»: насмешки над немецкой армией, которая бежит с Кавказа и Донбасса. То есть шутят здесь над тем, над чем разрешается смеяться.

– Как выглядело творчество евреев в другой стране, которая тоже сражалась с фашистами? Какие песни на идиш писались во время войны в Америке?

– Пожалуй, история идишской культуры в Америке времен Второй мировой войны — не то, о чем американские евреи могут говорить с гордостью. Она почти не заметила войны. Если взять Forverts того времени — старейшую нью-йоркскую газету на идиш, — там нет почти ничего, связанного с войной. В это время создается часть репертуара сестер Бэрри — простые песни о любви и о каких-то мелочах жизни.

Песни же, связанные с войной, если и существуют, то где-то на обочине. О войне поют и думают Поль Робсон, Элла Фицджеральд и все, кто входил в джазовую тусовку, а на идише мы этого не видим, как будто войны вообще нет. Причем, это касается именно идишской традиции, а не англоязычных американских евреев.

– Почему так получилось?

– Ну как вам сказать? Вот сейчас идет война в Сирии и в Афганистане. Насколько мы вникаем в это? У нас много информации, но наша повседневная жизнь с этим не связана.

– В песнях, вошедших в альбом, затрагиваются в том числе и темы, которые стали общеизвестными символами трагедии Холокоста. Например, одна из песен посвящена Бабьему Яру. Что добавляют ваши песни к раскрытию этих тем, уже хорошо обработанных художественными средствами?

– О Бабьем Яре действительно написаны не одна песня и не одно стихотворение, в том числе и на идиш. Многие из них — на очень высоком литературном уровне. Разумеется, о тексте нашей песни этого сказать нельзя. Она очень простая. Скорее всего, ее автор написал стихотворение потому, что писать рассказ в прозе ему казалось еще сложнее. Но мы не можем игнорировать эти голоса, потому что иначе их так никогда никто и не услышит. Именно поэтому мы сделали этот диск. Мы не стремимся дать какое-то новое артистическое понимание войны. Мы лишь призываем подумать о людях, поющих о переживаниях, которые вообще ни один человек никогда не должен испытывать. И когда люди поют о таком, важен сам факт, а не тонкие эстетические качества текста.


https://snob.ru/entry/171608
Количество обращений к статье - 548
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com