Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Эксклюзив «МЗ»
Гольдштейн, защитник Мейерхольда
Ян Топоровский
Мы разминулись. Павел Гольдштейн умер в Иерусалиме в марте 1982 года. А я в те годы еще даже и не помышлял о приезде в Израиль. Но придет время, и мы с Павлом обязательно встретимся. Мир, в том числе и тот, тесен.



Все началось со звонка Леи Гольдштейн. Она сообщала мне - незнакомому человеку, - что выслала на мой адрес (уже израильский) документы, касающиеся оперного режиссера Павла Дунаевского, предупредив, что все это должно хранится у меня.
Среди присланных ею документов был кусок красного шелка с бронзовыми словами: «Приглашение в Театр Г. З. А. Тагиева от 24 ноября 1897 года». Прислала Лея и фотографию с автографом Петра Ильича Чайковского оперному режиссеру Павлу Дунаевскому и «Вечернюю газету» (редактор П. Дунаевский), единственный номер которой вышел в Киеве в 1905 году, а также книгу «Дом Поэта» (о встречах Павла Гольдштейна сj вдовой поэта Максимилиана Волошина) и фотографии, запечатлевшие это событие.
Я тогда еще не понимал какая связь между Павлом Дунаевским и Павлом Гольдштейном И даже не обратил внимание на то, что у них одно и тоже имя – Павел (Пинхас).

Из автобиографии Павла Гольдштейна

«Я, Павел Гольдштейн, родился в 1917 году 24 августа (по старому стилю), или 6 сентября (по новому стилю) в городе Ессентуки Терской области бывшего российского государства. Отец, Ури Гольдштейн, был свободный художник, профессор музыки. В 1926 году он уехал в Китай (г. Харбин) в концертную поездку, из которой не вернулся в Советский Союз. В 1937 г. Он переехал с новой семьей в Тель-Авив. Затем в Нью-Йорк, где и скончался в 1964 году.
Мать, урожденная Розалия Дунаевская, преподавательница вокального искусства, скончалась в Москве в 1961 году. Она была дочерью оперного режиссера Дунаевского.»

Запись в моем блокноте

Признаюсь, я не был внимателен. И при беглом прочтении автобиографии Павла Гольдштейна не обратил внимание и на другую важную, как потом оказалось, строчку: Розалия – мать Павла Гольдштейна, дочь Дунаевского. Уже при повторном прочтении стало понятно, почему в семье Павла Гольдштейна хранились шелковая афишка спектакля, фотографии Петра Ильича Чайковского, подаренная композитором режиссеру Павлу Дунаевскому, и номер киевской «Вечерней газеты». Павел Гольдштейн был внуком Павла Дунаевского, которому принадлежали эти документы. И  естественно, что внука нарекли именем деда, как принято в еврейской традиции.

Из биографии режиссера Павла Дунаевского



Дунаевский (Пинхас Берк) Павел Федорович (1860-1910) – выдающийся оперный режиссер. Родился в патриархальной еврейской семье. В 1890 году на киевской оперной сцене состоялось первое представление «Пиковой дамы» П.И. Чайковского в постановке Дунаевского.

Оперой дирижировал сам автор, высоко ценивший режиссерский талант Дунаевского. Режиссер впервые на провинциальной сцене поставил задачу выразить в опере драматическую пушкинскую концепцию. Дунаевский пытался бороться с дилетантизмом, рутиной и вампукой российской провинциальной оперной сцены. По его докладу на 1-м Всероссийском съезде сценических деятелей в 1901 году в Москве было признано необходимым учреждение учебных заведений и сцен для практической подготовки оперных артистов и режиссеров. Большим событием в музыкальной жизни Тифлиса стали постановки Дунаевским опер «Маккавеи» А. Рубинштейна, «Отелло» Д. Верди и «Сельская честь» Масканьи. Важное место в режиссуре Дунаевского занимала постановка «Садко» Н.А. Римского-Корсакова. Мудрая уравновешенность и ясность были особенно созвучны режиссеру.
Жизнь требовала борьбы – и Дунаевский боролся: 20 декабря 1905 года в Киеве выходит первый номер литературно-политической «Вечерней газеты», редактором-издателем которой был Дунаевский. В этом номере он печатает свой материал «Сон», сообщение «Обследование еврейских погромов» и информацию о постановке пьесы «Евреи» Чирикова. Но на следующий же день после выхода первого номера дальнейшее издание газеты было запрещено, а театральная антреприза расторгла контракт с опальным редактором-режиссером.
Режиссера Дунаевского отличала глубина культуры и широта художественных замыслов. Он работал в содружестве с В. Суком, Э.Ф. Направником, М. Медведевым. Ф.И. Шаляпиным… Великий князь Сергей Александрович приглашал его возглавить режиссуру Большого императорского театра в Москве, но отказ принять православие лишает режиссера не только права занять это место, но и вообще всех средств к существованию. Жизнь Дунаевского кончилась без признания, в бедности. Он умер в 1910 году. Громадная толпа шла за его гробом, а когда проезжали мимо оперного театра, на балкон вышли оркестр, хор и артисты.

Запись в моем блокноте

Трудно писать об ушедшем: собираешь сведения по крохам. В моем блокноте – строчка за строчкой – накапливалась информация о Павле Гольдштейне: о чем думал, что говорил. Обнаружил я и неизвестно кому адресованное сообщение самого Павла Гольдштейна о поступке его деда, режиссера Павла Дунаевского: «Тогда все было в мечтах и планах. Ставил на сцене Тифлисской оперы, которая в то время шла во главе всех «провинциальных» опер, «Сельскую честь» Масканьи, «Отелло» Верди, «Маккавеев» А. Рубинштейна. Внешне все казалось благополучным, но очень скоро он, молодой режиссер, разобрался в бедственном положении своих коллег – оркестрантов и хористов. От их имени и по их поручению он подает прошение царскому наместнику на Кавказе: «Оставшись без всяких средств, мы были вынуждены согласиться на самые тяжелые для нас условия с дирекцией казенного театра, чтобы продолжить дело и тем самым спасти сотню людей от голода».
Судьба Павла Дунаевского – это матрица судьбы его внука. Вдумайтесь сами: и тот, и другой были редакторами русских изданий: дед – киевской «Вечерней газеты», внук – израильского русскоязычного журнала «Менора». Дед - подает прошение царскому наместнику на Кавказе с просьбой защитить актеров казенного театра, а внук – через несколько десятилетий (уже в советские времена) обращается к кавказскому горцу, сидящему на кремлевском троне, с просьбой о защите театра Мейерхольда.

Из автобиографии Павла Гольдштейна

«В 1925 г. Наша семья переехала из г. Баку в Москву, где мой отец был директором театра-студии им. Ф.И. Шаляпина.
В 1938 г. Я окончил полный курс историко-филологического факультета Московского института. Еще будучи студентом, я преподавал на рабфаке Московского государственного университета русскую историю XIX века и вел занятия с актерами театра Мейрхольда по изучению поэзии Маяковского и поэтов авангардизма.
5 ноября 1938 года я был арестован органами МВД по обвинению в контрреволюционной деятельности, в частности, за мое письмо, адресованное Сталину в защиту Мейерхольда».

Запись в моем блокноте
(из интервью с женой Павла - Леей Гольдштейн)

- Каковы подробности написания Павлом письма в защиту Мейерхольда?
- Павел Гольдштейн направил это письмо, когда закрыли театр Мейерхольда. К тому времени режиссера еще не арестовали. Павел написал письмо от своего имени и направил Сталину.
- О чем говорилось в письме?
- Это было очень коротенькое письмо. Очень уважительное. Павел писал, как пострадает русская культура, если такого талантливого режиссера лишат возможности ставить спектакли. И он, Павел Гольдштейн, считает это неправильным.
- В своей биографии Павел пишет о занятиях с актерами театра Мейерхольда. Каким образом это случилось?
- Совершенно верно. Павел очень любил театр Мейерхольда и постоянно там околачивался. Однажды его увидел Мейерхольд. Он подошел к нему и поинтересовался, кто он и откуда. Они разговорились. Мейерхольд обнял Павла и сказал: «Идем на репетицию!». Их знакомство началось, я бы сказала, с влюбленности Павла в постановки Мейерхольда. Великий режиссер предложил Павлу принять участие в работе над исторической пьесой, которую он должен был ставить. К сожалению, я не помню ее названия. Мейерхольд поручил Павлу разработать «историю костюмов». И Павел с увлечением взялся за это исследование и в тоже врем преподавал актерам театра поэзию Маяковского и поэтов-авангардистов.
- Выступил ли кто-нибудь еще в защиту Мейерхольда? Я имею ввиду театральных деятелей или сотрудников театра?
- В то время – никто!
- В книге Павла Гольдштейна «Точка опоры (в Бутырской и Лефортовской тюрьмах. 1939 год)» есть эпизод, в котором описывается его очная ставка с бывшим сокурсником, перешедшим на работу в органы госбезопасности. Этот гэбэшник намекает на то, что Павел собирал подписи и под другим письмом. Что это за «другое» письмо? В защиту кого?
- В защиту Маяковского. Как вы знаете, в те годы против Маяковского поднялась волна критики. Вот тогда Павел Гольдштейн и другие знатоки поэзии выступили в защиту поэта. На съезде Союза писателей они собирали подписи под письмом-обращением к Сталину. И Сталин их поддержал. Он направил свое послание Лиле Брик, в котором писал, что Маяковский «остается талантливейшим поэтом современности».

Из автобиографии Павла Гольдштейна

«Освобожден я был из заключения после смерти Сталина, 10 декабря 1955 года.
После моей реабилитации с 1958-го и по 1971 год, то есть 13 лет, я работал старшим научным сотрудником и главным экспозиционером Государственного литературного музея».

О еврействе
(из размышлений Павла Гольдштейна)

«Я пришел в музей, чтобы работать по-серьезному, зная, конечно, что в жизни не все идет ровно. Но надо было еще осмыслить то особое чувство возвращения к живому источнику национального своего, которое не покидало меня в продолжении шолом-алейхемовских торжеств в музее.
Едва успели расклеить по Москве афиши, как у дверей музея образовалась большая очередь за билетами. И все евреи. В этот час я определенно почувствовал, что, как тут ни мудри, всех нас объединяет одна печать, и минувшее оказывается совсем не минувшим, даже если и приходит оно не с парадных ворот, а, как говорится, «из щели на величину отверстия иглы».
Я стоял у окна музейного зала и смотрел на улицу, волнуемым выражением лиц близких мне и вместе с тем не ясно каких людей. А ведь, казалось бы, не так уж и сложно: люди, редко имевшие случай получить место, где можно было, собравшись вместе, чувствовать себя евреями, буквально ломились в дверь музея. Я старался, соединяя впечатление настоящей минуты с прочитанным о временах далекого прошлого, вообразить себе в этих московских евреях нашего времени что-то общее с теми сынами Израиля, которые волею божьей рассеяны были когда-то между народами, чтобы возвещать миру о Том, Кого никто, кроме них, постичь не мог.
Вроде нельзя было найти в этих, стоящих у дверей музея, евреях ничего заметного, несравнимого, единственного и неповторимого. Я стал думать о том, что есть и что возможно потом. Что же это такое. Господи, что же это? Неужели только лишь томление по родовой среде? Но и это ведь уже не так мало там, где отречение еврея от столетий и тысячелетий, живущих в его крови, в клетках его органического существа, есть аксиома. Нашлись-таки средства, чтобы заговорил голос родной крови. Вот, например, какой-то молодой человек смотрел на меня с волнением: «Это вы? – говорил он, глубоко дыша. – Я вас уже давно ищу… Я к вам с заявкой нашего студенческого комитета». И еще несколько молодых людей стали полукругом около меня.
Я шел в вестибюле, к кассе. Здесь шум, оживление. Старик, одинокий, благоговейно отходит от кассы со своим билетом, прикрывая глаза и вздыхая. И еще какой-то человек подходит ко мне, улыбаясь как-то сконфуженно. И что же я знал об этих людях? Говорят, что люди никогда не бывают такими, как кажутся. Много всякого рода определений шевелилось в моей голове. Право, странно. Есть вот минуты, когда невольно стараешься объяснить себе какую-то необъяснимую привязанность к своей еврейской среде, даже к такой, какая она есть, и тянет тогда людей, забывших дорогу в Дом Божий, на шолом-алейхемовские торжества, чтобы вдохнуть немного тепла своего еврейского существования».

Из автобиографии Павла Гольдштейна

«Я был консультантом ряда московских музеев и музеев других городов Советского Союза, автором и создателем ряда экспозиций и музеев (в Ясной Поляне – выставка «Л. Толстой и народ», выставка Вл. Маяковского, музей С. Есенина в Константиновке, Музей Ф.Д. Достоевского в Москве, выставка Шолом-Алейхема, выставка В. Шекспира). Я читал лекции по истории литературы и писал статьи в журнал «Театр».

О еврействе
(из размышлений Павла Гольдштейна)

«… После чуда Шестидневной войны я уже не в состоянии был представить себя вне реальнейшего бытия своей прародины, прозрев сквозь туманы действительности волю Всевышнего. Может быть, не раз, не два, настраивая транзистор на соответствующую волну. Слушая о чудесной победе народа, веря в его нравственную чистоту, чуял непостижимость этой победы для окончательно оторвавшихся от родимой почвы и вспоминал хорошо известные мне слова Йегошуа Бин-Нуна: «Вы видели все, что сделал Господь, Бог ваш, перед лицом вашим со всеми этими народами, ибо господь, Бог ваш, Сам сражался за вас…».

Запись в моем блокноте

Об отце почти не вспоминает. Так, несколько строчек: «Ури Гольдштейн, профессор музыки. Уехал в концертную поездку в Харбин и не вернулся».  Зато вспомнил следователь в бутырской тюрьме:
- Если, допустим, вы решитесь на признания, то можно будет подумать о вашей дальнейшей судьбе. Отец ваш невозвращенец, а на этот счет есть строжайший указ.
- Не понимаю, при чем тут я.
- Не понимаете? Все забыли? А мне казалось, что мы будем говорить с вами по-деловому.
Искал ли Павел следы своего отца?! Лея сказала, что после отъезда отца, Павел никогда с ним не виделся.

Выходцы из Харбина Сарра Росс и Тедди Кауфман сообщили мне, что в Харбине были два профессора музыки: Трахтенберг и Уриэль Гольдштейн. Уриэль Гольдштейн вместе с новой женой Верой Гилон открыл в Харбине первую высшую музыкальную школу имени Глазунова. Вера была пианисткой. Она – родная сестра поэтессы Рахели (Блувштейн). Уриэль и Вера приехали в Палестину с дочерью Эллой. Элла продолжила профессию родителей. Но, увы, не была принята в симфонический оркестр. По сведениям Тедди Кауфмана, Элла и ее отец уехали в США, там, кажется, в Филадельфии, началась ее блестящая музыкальная карьера. В США продолжил свою музыкальную деятельность и профессор Ури Гольдштейн.
В Израиле проживал и родной брат Уриэля Гольдштейна, который тоже приехал из Харбина. Он жил в доме на улице Лиллиенталь, который принадлежал родителям Веры Гилон (Блувштейн). Говорят, они были богатыми людьми. Вера не поехала с дочерью и мужем в США. Она осталась в Израиле, где и умерла.

О еврействе
(из размышлений Павла Гольдштейна)



«… В беседе, в размышленье очень хотела жена (поэта) Волошина услышать от меня совершенно правдивое:
- У вас еще жизнь долгая… как-то так с годами без Макса разумею меньше… скажите, Павел Юрьевич, что такое есть теперь Израиль?
- Что я могу сказать об Израиле? Израиль – то, что устоит всегда, даже после разрушения.
Дух предков жив в нас. Что я знаю? Знаю теперь вот Дом Поэта, Мария Степановна, ведь мы не вечны, все мы смертны. А если представить, что будет здесь без вас, как в первом вашем этаже, где обитали Белый, Цветаева и где теперь жилище прачек, судомоек Дома творчества, и будет смрад, хула над книгою поэта, вертеп разбойников. И вот пройдут года. Сережа, Леночка, их внуки, правнуки будут помнить, что здесь был Дом Поэта. Наступят времена иные. А здесь вот заросло все сорною травой. Настанет время правнукам друзей Волошина сказать: «Ведь здесь был Дом Поэта!» - «Какой еще Дом Поэта? Здесь мы живем. И нас много», - «Живите вот там. Смотрите, как места много там для вас!.. А здесь ведь Дом Поэта! Понимаете, Дом Книги. Дом Поэта!» и скажет тот, кто загадил этот Дом: «Мы не можем согласиться, чтобы отняли у нас в этом доме даже один квадратный метр. Этот дом – жилище наше». – «Но это же Дом Книги, Дом Поэта, зачем он вам?!»
Поднялась Мария Степановна, улыбаясь, приблизилась ко мне и долго гладила руку:
- И это есть Израиль?
- Да, это есть Израиль!»

Из автобиографии Павла Гольдштейна

«В ноябре месяце 1972 года я прибыл в Израиль. Здесь я жил и учился в ульпане, участвовал в редактировании журнала «Сион» на русском языке, выступал с эссе по «Коль Исраэль» на Советский Союз»

Запись в моем блокноте

В Израиле изданы книги Павла Гольдштейна: «Роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина» в свете эпиграфа из Моисеева Второзакония», «Мир судится добром», трилогия «Точка опоры (в Бутырской и Лефортовской тюрьмах)», «Дом Поэта», статьи в «Меноре», «Раздумья о Маяковском», поэзию которого он преподавал актерам театра Мейерхольда, быть может, и сам Мейерхольд присутствовал на его лекциях. Излагал Павел Гольдштейн поэзию Маяковского и своим сокамерникам – об этом в его «17 лет в Бутырской и Лефортовской тюрьмах». Поэзией Маяковского он, видимо, хотел отвлечь заключенных от горьких раздумий о собственной судьбе. А может быть, и сам после допроса с пристрастием мечтал раствориться в поэзии?!

О еврействе
(из размышлений Павла Гольдштейна)

«… Впоследствии прочитал я уже в Израиле «Воспоминания» Надежды Мандельштам. После того, как натерпелась эта жена поэта всякой напасти, настрадалась, измучилась вволю, по горло, она как бы по «совести» поминает, что муж ее, еврей Осип Мандельштам, как-то сказал Харджиеву, что «считает себя последним христианско-эллинским поэтом в России».
Еще принявшая крещение Надежда Мандельштам вспоминает, как гениальный чтец Пушкина и Маяковского Владимир Николаевич Яхонтов в дни сталинского террора «подарил Осипу Мандельштаму собственную Библию». И далее Надежда Мандельштам продолжает: «Анна Андреевна (Ахматова) хорошо знает и любит Ветхий Завет и охотно обсуждает всякие тонкости с Амусиным, великим знатоком, которого я к ней привела. А Осип Мандельштам побаивался ветхозаветного Бога и его тоталитарной грозной власти. Он говорил, что учением о троичности христианство преодолело единовластие иудейского Бога». Некий зловещий дух этих воспоминаний опять напомнил мне то, о чем писал Волошин:
«Не тот ли, кто принес «не мир, а меч»,
В нас вдунул огнь, который
Язвит и жжет и будет жечь наш дух.
Доколе каждый
Таинственного слова не постигнет:
«У Меня отмщение, и аз воздам за зло».

Запись в моем блокноте

Человеческих душ там – что звезд в небе, и ту, что ищешь, можно искать всю жизнь. И когда придет мой черед, то сразу после прибытия я обращусь за помощью: «Боже, укажи мне, кто здесь Павел?» И он, Господь, покажет мне на сияющую (такой она была и на земле!) душу Гольдштейна.
Я приближусь к ней и, присев, на пенек райского древа, раскрою – не пора ли избавиться от земной привычки?! – свой журналистский блокнот. Но Павел Гольдштейн опередит меня:
- Как Лея? – поинтересуется он. – Все еще там, где стреляют?
И я кивну:
- Все еще там, в Хевроне.
Количество обращений к статье - 1364
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com