Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Эксклюзив «МЗ»
Время прошлое, время будущее
Марк Зайчик


Рисунок Бориса Бейдера

На самом деле она всегда была склонна к мистицизму, фантазиям и всему подобному. Жизнь ее была наполнена переживаниями, гудящей чувственностью и веселыми историями. Она с мужем и тремя их совместными детьми была в отказе уже три года и ничего им не светило хорошего, так как сейчас был год Олимпийских игр в Москве, и суровая власть рабочих и крестьян, и так-то не очень лояльная к людям такого посыла и сорта, была настроена решительно, жестко, хотя и, оговоримся, не так безоговорочно безапелляционно, как  могла. А она могла, это все знали давно. Лиля с Кирой хотели уехать из Москвы в Иерусалим (Почему? Что случилось? Что у вас загорелось и чем вам здесь плохо? Неплохо, но мы хотим жить на родине, и, вообще, мы свободные люди, наш цвет и масть другие! Ну-ну, вы так считаете, ну-ну! У вас что, комплексы? Можно посоветовать специалиста. Да, у нас комплексы, хотим жить с комплексами.), а власть им не разрешала, все очень просто.
Лиля, а ее звали Лилей, несколько последнего времени жила в оцепенении. Она переживала за ближайшее будущее своих детей и мужа, который тревожил ее своей какой-то безмятежной уверенностью в смысле своей жизни. Душа его была загадкой для Ляли, и это сводило ее с ума, потому что она хотела добраться до его сути, владеть всем, что было в нем. Но это было невозможно, он, его бессмертная душа, были удалены на огромные расстояния от нее. Он легко летал где-то в непонятных далях над Москвой и окрестностями ее. Лиля искала его следы, но ничего не находила. Это сводило ее с ума. Они жили в Кривоколенном переулке в отдельной двухкомнатной квартире на втором этаже.
Квартира эта была выменяна ее родителями путем сложных обменов, отец Лили был инженером-строителем, героем войны, орденоносцем, никогда ни о чем власть не просил, был всем в жизни доволен, о политике не рассуждал и не обсуждал. Перед самой свадьбой Лиля устроила ему шумную сцену, и отец сдался. Он нацепил свои медали, ордена на выходной пиджак, надел чешские лакированные полуботинки и пошел в горисполком, где, на удивление быстро, без нервотрепки и лишних просьб, ему пошли навстречу. «Вы наша гордость, Моисей Семеныч, как мы можем вас не обеспечить необходимым, позовите на свадьбу, вашей старшенькой Лиленьки, жду», значительно и весело сказал ему завотделом жилфонда, похожий на раздобревшего сельского мужчину, отошедшего от физической работы и неожиданно для себя сделавшего в столице карьеру.
В соседнем подъезде жила Галя, с которой Лиля училась в одном классе. Галя собиралась замуж, волновалась, ходила по гадалкам, азартно интересовалась своей судьбой, счастлива- несчастлива, любит-не любит, выйдет замуж или не выйдет. Гуляя с близнецами, Лиля с ней регулярно встречалась в садике на Потаповском, где Галя выгуливала своего брата, который родился через двадцать лет после нее. Отец ее женился вторично после смерти матери, и мачеха сразу родила ему сынка. Так вот, Галя эта, суетная так себе девушка, без великих достоинств, сообщила Лиле, что в парадной за рыбным магазином на Кировской живет гениальная гадалка. «И ты знаешь, все точно, и про прошлое, и про будущее, полный отпад. Берет пятерку, выкладывает все сразу как на тарелочке, хочешь сходим?!», сказала она Лиле, и та немедленно задрожала от восторга и возбуждения, «обязательно, давай прямо сейчас, а?!». Она была помешана на гаданиях, предсказаниях, совпадениях и всем таком.  «А давай», без раздумий сказала Галя, которая, вообще, была лихая девушка.
И они тут же отправились к гадалке. Стоял великолепный апрель, звонкий веселый изумрудный месяц великого, великолепного 1980 года, который обещал всем так много, так щедро и так ласково.
Уже начало подтаивать и светить московское лихое солнышко, не бурно таяли остатки чернеющего ноздреватого снега на клумбах и в темных углах, на тротуаре и на дороге стыли радужные городские лужи. Постовой, опустив голову в ушанке долу, постукивал носком сапога по наледи у газетного киоска. Идти было минут 8, максимум 9, голова кружилась от необъяснимого счастья и надежды. От темпа их шагов только коляски с детьми поскрипывали. «Как ее звать хоть?» спросила Лиля на ходу. «Вообще-то, она София, но она тебе сама должна все сказать, все увидишь», речь ее была похожа на быстро журчащий ледяной ручей в горах у Колхидских ворот Кавказа. Чего-то выкрикивали возмущенные воробьи на голых и черных ветках тополей. «Поднимись и сразу справа будет ее дверь», сказала вдогонку Галя.
Она осталась возле парадной с колясками, а Лиля быстро поднялась по 12 ступеням на этаж по темной лестнице и кратко нажала указательным пальцем упругую салатного цвета кнопку звонка. Открыла ей черноволосая дама, одетая в белые шаровары и цветной передник с оранжевого цвета безрукавкой, внимательно оглядела ее и после этого кивнула. «Я, наверное, к вам», - сказала Лиля, которая вообще никого не боялась, ее просто часто перехлестывало волнение. Из глубины квартиры долетали до входной двери звуки известной советской песни, она называлась «А снег идет, а снег идет», Лиле она нравилась. Женщина сказал «проходите» и посторонилась. Лиля боком вошла, и женщина сказала ей «проходите по коридору в открытую дверь». В комнате были ковры и шторы, стол возле тахты и кресло напротив.
- Чем могу служить, Лилия Моисеевна? – спросила женщина, усаживаясь на тахту. Лиля ахнула, не скрыв волнения. «Откуда она знает мое имя? Это заговор гэбистов, Галька все подстроила, меня ведь предупреждали», подумала Лиля в ужасе. «Не волнуйтесь Лилия Моисеевна, вы ведь пришли к Софии, которая знает все, ну, почти все. Я знаю, что вам можно доверять, что вы не донесете на меня в ОБХСС, а то есть такие сознательные сучки», эта женщина с накрашенными, черными довольно пугающими глазами, оказывается, боялась таинственной организации ОБХСС. Ничего София в жизни не боялась, а вот ОБХСС боялась. И правильно делала, что боялась.
- Что вас интересует, Лиля? – спросила София, поправляя вязаную тяжелую шаль на сливочного цвета спелых плечах. Лиля глубоко вздохнула, уселась удобнее, поставила себе на бедро сумочку с кошельком, расческой, помадой, платком, чистой пеленкой, сложенной вчетверо, и сказала: «Все, все меня интересует, София». Она сложила руки на коленях, приготовившись к резюме гадалки.
- Вы знаете, сколько я беру за сеанс? Деньги при вас, Лилия Моисеевна? Это я говорю, простите, для того чтобы потом не было недоразумений, дорогая.
Шторы были раздернуты, но солнца в комнате все равно не было, горела люстра и небольшая лампа под темным абажуром на тумбочке возле стола.
- Да, я все знаю, деньги при мне, - отвечала Лиля. Весь вид ее говорил, что «давайте уже София, рассказывайте, сил нету».
София извлекла из-под книги И. Шевцова под названием «Тля» с закладкой  из старого конверта, с расплывшимся адресом, колоду почти новых карт в темно-синих рубашках, положила ее на стол перед собой и громко сказала Лиле решительным тоном: «Снимайте, дорогая Лилия Моисеевна». Лиля осторожно сдвинула несколько карт. Вид у нее был такой,  будто она ожидала появления здесь и сейчас немедленного чуда. София подвернула ручку звука против часовой стрелки в радиоприемнике и в комнате наступила тишина, которая подействовала на Лилю сильнее криков и скандальных воплей.
София помешала колоду мгновенными движениями небольших кистей, «сними сейчас, Лиля» и сбросила первые две карты. «Вот, вижу, ну да, ну да, конечно. Шесть крестей – дальняя дорога, валет червей, валет треф, вот еще, сейчас все расскажу тебе, Лилечка…».  София отпила красного вина из бокала, дожидавшегося на краю стола, промокнула губы платочком и задумалась.
– В общем так, дорогая. Вижу дальнюю дорогу, вижу черноокого и черноволосого мужчину, вижу любовь, вижу какие-то проблемы в любви, вопросы по здоровью, это, правда потом, но, в общем и целом, все у тебя и твоих будет хорошо, - вынесла София свой очень приблизительный приговор и опять отпила винца. – Что еще тебя интересует, моя девочка?
Лиля познакомилась со своим ненаглядным Кириллом Ариэлем в университете. Он был старше ее на три года, ходил блистательный, плотный, белолицый в голубой футболке с надписью прописью «Буревестник» над сердцем. Голубой цвет был любимым цветом Ляли, от его высокой шеи, покатых одетых в мышцы плеч и малоподвижных рук, похожих на свисающих с ветки питонов в джунглях, от его широкого насмешливого лица инородца у девушки закружилась голова. Он поразил Лилю. Она облокотилась о стену коридора в простенке, закрыла глаза и с большим трудом успокоила колотящееся сердце. Она любила стихи о любви, она задыхалась, она прочитала шепотом: Ты мог бы мне сниться и реже, Ведь часто встречаемся мы, Но грустен, взволнован и нежен. Ты только в святилище тьмы. И слаще хвалы серафима. Мне губ твоих милая лесть… О, там ты не путаешь имя. Мое. Не вздыхаешь, как здесь.
Потом она поехала домой, сжевав таблетку валидола, купленную в аптеке у метро. Аптекарша смотрела на нее с сочувствием, и напрасно. Ей стало легче, и она добралась до дома без приключений. Только мама, добрая, привычно суетная женщина, спросила «ты что такая бледная, Лилечка, переучилась бедная? Ах ты, господи, иди полежи, я сделаю тебе чай с медом и малиной». Лиля легла в комнате на диван лицом к стене и попыталась заснуть. Она слыхала, как мама негромко говорила вернувшемуся с работы отцу «девочка наша, кажется, влюбилась, Миша». Отец заглянул из коридора, не заходя в комнату, прикрыл дверь, и, вернувшись обратно к жене, сказал, что «теперь это будет с ней случаться часто, возраст такой». Кажется, он был доволен этой ситуацией. В нем ничего еще не появилось от старости и тяжести. «И то правда», вздохнула мама.
За этим мерзким и отвратительным, как Лиля сама его в сердцах называла, Ариэлем, она бегала без особого успеха долго. «Да у тебя нет шансов, Лилька, вон с ним какие ходят цацы, ну, куда тебе соваться», уговаривала грустившую подругу сокурсница, которая была в курсе ее сердечных дел. «Он не знает жалости, вообще, он беспощаден этот твой Ариэль», так иногда говорила Лиле, ни к селу ни к городу, ее подруга. «А тебе то что? А твое какое дело?», выкрикивала Лиля ей в бешенстве. Если честно, то Лиля всегда предпочитала дружбу с мужчинами, считая женщин неверными и не постоянными существами. Это было не бесспорное мнение. А сама она что была, кстати? Себя она в качестве препарируемого существа на предмет верности и постоянства не рассматривала никогда. Но подруга эта, справедливости ради, иногда говорила об этом Ариэле, и так она была противоречива в своих мнениях: «Он потрясающий парень, конечно, Кирюша, умный, красивый, благородный, все при нем, понимаешь?!». Лиля понимала.
День знакомства с Кирой она запомнила навсегда по нескольким причинам. В первое воскресенье октября выехали за город большой смешанной факультетской компанией. Было прозрачное утро, разгар осени. Все свои. Была пустая неделя на ее первом курсе, можно было себе позволить, Лиля не очень хотела ехать, отнекивалась, но Аглая очень просила, «ну, что тебе стоит, и Сережа там будет, а ты сыграешь отвлекающую роль на фланге». Аглая была большим женским стратегом. Поехали заодно еще ребята с других курсов. Кирилл Ариэль уселся в электричке напротив нее, нагло уставившись коричневыми с желтым глазами охотника, двигая жестким смеющимся ртом, будто в насмешку. Сидели трое на трое, электричка летела к Истре. «Мы с вами незнакомы, девушка?» - легко спросил он без улыбки Лилю, с интересом оглядев ее и оценив как овцу. Лиля не ответила ему, потому что не смогла выговорить ничего, у нее перехватило дыхание.
Он, белолицый улыбчивый шатен рыжеватого оттенка, был в своей, вероятно, самой любимой голубой футболке с надписью «Буревестник» над сердцем. На крепкие плечи была накинута не застегнутая куртка с капюшоном и с белыми полосами по рукавам, плюс крепкие башмаки и брезентовые штаны, и старая кепка «лондонка» в руках. На коленях его стоял рюкзак с консервами и позванивавшими бутылками. У друга Кирилла, сдержанно посмеивающегося над чем-то сыном большого пожарного начальника, который сидел возле него у окна против движения электрички, была в ловких руках гитара в самодельном чехле из старой клеенки, необходимый предмет у ночного костра. Гитара, сестра любви, вина, лесного настоя и лирического отдохновения, которое так необходимо в темном лесу на сырой полянке при трещащем искрами костре советскому молодому романтическому человеку и его размякающей с каждым тактом подруге.
Лиля длительно и смело посмотрела на этого парня с лукавым славянским лицом, и он не без смущения отвел смеющиеся свои глаза к бегущему в длинных каплях дождя окну с хвойным темно-мокрым пейзажем. Когда приехали и все повалили из вагона на платформу, Аглая торжественно и победоносно шепнула Лиле, «видишь, а ты не хотела ехать, а он-то на тебя запал, девка, я знаю и вижу все». «Ну, не ври-ты так, у тебя глаза, когда ты врешь, в разные стороны разбегаются», без злости отозвалась Лиля, но запомнила слова подруги, девушки замысловатой, суматошной и доброй. Аглая была полна надежды и оптимизма в этот день, она распространяла этот оптимизм вокруг себя щедрой дланью. Перепало и Лиле от нее. 
Друг Киры, которого звали Валерой, компанейский парень, вскрывал мгновенным движением банки тушенки, заточенным старым штыком, вываливая содержимое их в чугунок, добавляя луковицы, картошку и какую-то южную смесь специй от духа которой Лиля несколько раз чихнула, вздрогнув всем своим сильным телом гимнастки, давно оставившей спорт по объективным причинам. Кирюша смотрел на нее через костер с нескрываемым интересом. О чем-то они с Валерой шептались, перебрасываясь непонятными фразами, от них шла необъяснимая тревога. Валера успокаивал товарища, укладывал ему руку на плечо и повторяя, «ну, что Кира, сделаешь, отобьются они, и потом, ты же знаешь, что нельзя верить нашим ни в чем»… Кто отобьется и от кого было неясно, Лиля в общественной жизни не участвовала, новостей не читала и не слышала, для нее была другая жизнь актуальна, личная, только личная.
Как все получилось тогда, Лиля воспроизвести не смогла при всех попытках. Она внезапно обнаружила себя прижатой своим Кирой к дереву, которое пахло дождем и мхом. Было темно, от костра неслись звуки песни под гитару, его руки были жестки, ловки, неутомимы, она держала его губы своими влажными, что было, казалось бы, невозможно, потому что она  была в два раза меньше его. Все было неотвратимо, как судьба, если только судьбу можно назвать неотвратимой, потому что всякое случается с нашими судьбами в нарушение законов. Она не могла идти после этих гимнастических упражнений в любви на природе, оглушительных, пронзительных спазмов и вольных упражнений по произвольной программе.
Она присела на землю у дерева на подстеленную им куртку и спросила, хотя остатки спазма все еще пробивали ее тело, «а что вы там обсуждали с таким трагическим видом со своим Валерой?». Лиля была любопытна много больше рядовых женщин. Кира приводил себя в порядок в шаге от нее. Он остановился, подтянул штаны, подвигал плечами, послушал что-то, выждал и спросил, явно не веря ей, «а вы что не знаете ничего, Лилечка?». Сложенная, на его взгляд, без малейшего изъяна, Лиля была желанна.  Она молчала там внизу, совершенно расстегнутая, очень тяжелая, не совсем понимая смысл слов. Оторваться от нее такой было просто невозможно. Тогда он споро сел возле нее, склонился к ее груди, поймал губами и языком тугой сосок и начал отчаянно сосать его. Лиля охнула, все в ней продолжилось с новой силой, она взяла его за голову и прижала к себе. Затем она приподнялась и положила его руку под себя и в себя. Они сливались и разлеплялись, раз за разом, не в силах расстаться.
- Что я должна знать такого, чего не знаю, а? – спросила Лиля его. Она тяжело дышала, но речь ее звучала почти нормально. Они почти успокоились и сидели рядышком, держась за руки, как две ночные обессиленные птицы.
- Вчера, вообще, был Судный день, если ты не знаешь, - сказал Кирилл.
- Я знаю. Об этом вы так тревожно говорили с Валериком?
- Вчера началась война в Израиле, по всем границам, тотальная и страшная, я очень волнуюсь, неужели не знаешь?
Она пожала плечами и, не оправдываясь, жалобно сказала «ну, я же не могу всего знать, мне еще 18 лет нету, Кира, прости меня». «131 статья, от 8 до 15», подумал Кирилл Ариэль не без печали. Лиля сжала его руку своей изо всех сил, он поморщился и посмотрел на нее с удивлением и восторгом, «такая маленькая, а смотри-ка что делает», было написано в его взгляде. Ариэль, сильный активный мужчина, общественник из хорошего дома, c частными учителями, с тремя освоенными языками, кроме русского, с написанным дипломом, с почти завершенной и одобренной лучшими профессорами диссертацией, не всегда уверенный в себе, но шумный и легкомысленный, на первый взгляд, был сражен в ту ночь этой маленькой женщиной, совершенной девочкой, наповал. Она это все прекрасно поняла и довела свое нелегкое дело любви до окончательной победы, женщины, и это известно, пленных не берут.
Она заснула без снов и без задних ног, как говорится, в спальном мешке недалеко от костра с роскошными снопами искр, Кирилл пил с Валерой всю ночь, похоже пели под Визбора и Окуджаву либерально настроенные студенты и студентки, Аглая маялась и переживала. Ей ничего не отломилось, о чем она сказала Лиле утром. «Этот болван говорит об Олимпийских играх, о футболе, о репрессиях, о какой-то дурацкой войне, только бы не о любви. А ты, вон ты  какая свежая и красивая, всех победила, потому что волевая, знаешь чего хочешь и добиваешься этого любой ценой не то, что некоторые», зло сказала Аглая Лиле, которая, напевая эстрадный хит, складывала вещи под любопытствующими взглядами других людей. Но ей было наплевать на все и всех. «Что за война, Аглаюшка?» - спросила Лиля легко и громко, но та только с досадой отмахнулась, «иди ты, мол, коза, на хрен» … Ненормативная лексика была в те годы в моде среди студенчества и вообще молодежи.
- София, вы ничего не сказали про дальнюю дорогу, когда, скажите мне, пожалуйста? – попросила измученная, выжатая напрочь Лиля гадалку.
- Разве? Мне показалось, что я все сказала тебе. Двадцать дней и уедете насовсем, все пройдет, женщина, в конце мая будете там вдали, недалеко от моей родины, - выговорила она загадочно, играя с картами в свою игру, не переворачивая их, потому что она уже все узнала, что хотела для этой женщины. Все знать невозможно и не нужно, это известный и непреодолимый принцип всех гадалок и пророчиц.
Лиля порылась в сумочке, достала кошелек и извлекла оттуда 10 рублей, которые у нее всегда были отложены на всякий пожарный случай. Лиля протянула гадалке красную новую купюру без сожаления. «Этого достаточно?», спросила она, у Лили были сложные отношения с деньгами, но в ответственные моменты существования деньги и их стоимость, и значение, для нее переставали существовать.
София вложила купюру все в ту же бессмертную книгу-роман адмирала Ивана Шевцова и кивнула этой шальной бабе, что «достаточно, спасибо». Благодарность бесстрашной езидки, дочки искусного сапожника, была сдержанной, она эти деньги заработала сполна. Ее профессия была очень опасна, по понятным и объяснимым причинам.
- А что вы там говорили про болезни? – поинтересовалась Лиля, - или я что-то пропустила? Скажите, пожалуйста, мне это важно.
София, которая принадлежала к народу езидов и которая была записана в паспорте как Соне Мавсуловна, подумала, подумала и сказала, «ты понимаешь, что всего знать нельзя и невозможно, у всех есть болезни, не думай об этом, всему свое долгое время».
- Но сейчас мы уезжаем, София, да, это точно?
- В конце мая будете вы все очень далеко отсюда, 25 мая выйдете из самолета на яркое испепеляющее солнце и возрадуетесь. Ни Олимпиады тебе, и ни Москвы тебе, и никто не терзает тебя, и никакой ревности тебе, и дети едят бананы с клубникой, и нет всемирного праздника дружбы, мира и спорта за окном, и нет ревности совсем, есть только любовь.
Лиля побежала домой, катя перед собой коляску с детьми, Эмиком и Давидом. Эмик получился от имени Эммануил, вот как. В смысле «с нами Господь». Она не удивилась, обнаружив в почтовом ящике открытку с изображением Медного всадника и Петропавловской крепости из ОВИРа с неуклюжим и таким желанным приглашением на получение разрешения на выезд на постоянное жительство в государство Израиль.
Какая-то неясная мысль о том, что София ей не все сказала, не захотела сказать, мучила Лилю и мешала. «Но ведь все знать невозможно и нельзя, что я дурью маюсь, когда такой день, нет в жизни совершенства», подумала Лиля. Слова Софии «у всего свое долгое время» она запомнила накрепко, а также она поняла, что время одномерно и однонаправленно и что разница между прошлым и будущим принципиальна. 

2020 год
Количество обращений к статье - 1860
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com