Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
Ин дэм бэлцер ин бульвар...
Зиси Вейцман, Беэр-Шева

Мой отец работал в средней школе на полставки, нет, не учителем, а столяром, и в его трудовой книжке значилась запись: "технический работник". "Техническая" работа заключалась в том, что он ремонтировал школьные парты, вставлял дверные замки и менял разбитые школярами оконные стекла. Начальство и учителя на работе называли отца его паспортным именем - Давид, полученным при рождении в 1912 году, мама, родственники и друзья обращались к нему ласково: Дуделе, но для большинства он был просто Дудл-столяр.

В школе за всё про всё ему платили в месяц триста рублей - послевоенными, реформенными деньгами. Зарплата, конечно, была мизерной, а в 61-м, при Хрущеве, с рубля убрали один ноль, и вообще тогда стало туго. Но отец не отчаялся. Он потому и выбрал работу в школе на полдня, чтобы после, придя домой и пообедав, зайти в сарай, в котором находилась святая святых - его мастерская. Здесь стоял верстак и рядом - ящик с разнообразным инструментом, к которому нам, детям, прикасаться было запрещено, - от лучковой (столярной) пилы до стамески. В сарае пахло деревянными стружками, лаком и столярным клеем, который отец варил из больших коричневых плиток в алюминиевой кастрюле. Почему-то этот клей обожали вылизывать из кастрюли забредшие в сарай дворовые собаки.

Отец мастерил окна, двери и табуретки, за которыми потом на каруцах (подводах) из окрестных сел и деревень приезжали молдаване в кушмах (бараньих шапках), причем независимо от времени года. От цэран (крестьян) исходил неистребимый дух цуйки (самогона), брынзы и лука. Часто отец вывозил готовую продукцию на базар и, особо не торгуясь, сбывал столярку первым же покупателям.


Портрет отца. Рис. Арона Вейцмана

Этим отцовским заработком наша большая семья, в основном, и кормилась. И всё бы ничего, но изредка в отцовское занятие вмешивался финотдел. Это странное слово я уловил в разговоре родителей. Говорили они на идиш, который я понимал, но неожиданно в их речи проскакивало непонятное для меня русское слово "финотдел" - тогдашнего аналога налоговой инспекции. Спустя годы я узнал, что однажды отец уплатил огромный штраф за "незаконное изготовление и сбыт" своей же продукции. С тех пор родители стали смертельно бояться этого госучреждения.

Несмотря на то, что отец прошел войну, как говорится, "от звонка до звонка" и, не дойдя до Берлина, был контужен где-то в Австрии, а после войны, хоть и столяром, но работал все-таки в образовательном учреждении, где дирекция и учителя, независимо от национальной принадлежности, изъяснялись на языке "старшего брата", тем не менее, живя в нашем разноплеменном, но русифицированном городе, очень плохо говорил по-русски, читать и писать на "великом и могучем" не умел. Сгибаясь над верстаком, отец зачастую что-то напевал, причем песенки эти были на разных языках:

Ин дэм бэлцер ин бульвар
Дрэйт зих ум ан алтэр нар,
Эр дрэйт зих huн ун дрэйт зих hэр
Ун вилт зих вэрн а кавалер...

(По бельцкому бульвару туда-сюда шатается старый дурень и хочет стать кавалером...)

Или бравурная, в ритме марша, солдатская песенка, наверное, еще со времен Первой мировой. В начале тридцатых отец два года отслужил рядовым в армии королевской Румынии и оттуда ее принес:

Кынд ам плекат ла луптэ,
Микуца мя а плынжят...

(Когда я уходил на войну, моя малышка плакала...)

Более всего меня впечатлила другая песня, которую он напевал, сильно коверкая русские слова:

На горе стоит больница,
Я пойду туда лечиться.
Доктор спросит: "Что болит?"
Я скажу: "Любовь горит!"

В моей памяти сразу возникло двухэтажное здание старинной постройки, с цоколем и парапетом наружу, из коричневого кирпича, с большими окнами, стекла которых на первом этаже наполовину замазаны белой масляной краской.

Пятилетним отроком я лежал в инфекционном отделении этой больницы по причине "желтухи". Из-за малолетства я пребывал в палате вместе с бабушкой, которая за мной надзирала, так как мне было здесь скучно и неинтересно, и я бегал по чужим палатам. Бабушка меня отлавливала и возвращала на место. Помню вредную тетку в застиранном белом халате, делавшую мне болючие уколы. С той поры я страшно боюсь, нет, не женщин в белых халатах или без оных, а уколов.

Не знаю, где и когда отец услышал этот своеобразный русский "хит", но подозреваю, что у него это была единственная песенка, звучащая по-русски. Замечу: образовательный ценз отца состоял из хедера (начальной религиозной школы) и трех румынских классов. Потом его ученье продолжилось у строгого мастера Хаима Винокура - тот обучал отца столярному ремеслу.

* * *

До шести лет я разговаривал только по-еврейски (на идиш, конечно), понимал немного по-русски и "волэхиш", то есть валашский - так бессарабские евреи изредка называли молдавско-румынский язык - по имени края, у которого когда-то был свой господарь (князь, правитель), - Валахия. Дома, во дворе и даже на улице родители и бабушка говорили со мной и младшими братьями исключительно на идиш, и это выглядело в глазах окружающих нормально. Никаких эксцессов в нашем разноплеменном, веротерпимом городе с преобладающим числом еврейского населения, не наблюдалось. Рядом с нами во дворе жила старая обрусевшая армянка Лидия Юлиановна. Она дарила мне русские книжки с картинками и без, изданные еще до революции, разговаривала со мной по-русски, да и читать она научила, причем так хорошо, что меня сразу приняли в начальную школу, хотя до семи лет оставалось несколько месяцев.

Как я разобрался позже, молдавский и румынский оказались не просто родственными, а вообще одним языком. В советской Молдавии, в отличие от румынской латиницы, письменной основой языка была кириллица. Обнаружив разницу, кажется, в классе восьмом, я спросил учительницу молдавского языка и литературы Клару Лазаревну Клайн, отчего в одном языке разные алфавиты. Мой вопрос поставил ее в тупик, и Клара Лазаревна, окончившая когда-то женскую гимназию, в которой преподавали на изысканном французском языке, а затем столичный университет в Бухаресте, всегда вежливая и тактичная со всеми учениками, неожиданно раскричалась и сказала, что я срываю ей урок всякими глупыми расспросами, и как бы в наказание сунула мне под нос учебник с текстом какого-то молдавского (румынского?) классика, чтобы я его письменно перевел на русский язык. Я не обиделся, сделал все, как было велено.

* * *

Я не помню, чтобы отец когда-нибудь серьезно болел. В наши молдавские промозглые зимы он иногда простужался и жаловался маме, что у него болят "ди книэс" (колени). Сейчас бы эту боль назвали остеохондрозом или другим мудреным словом, а тогда отец сам себе ставил диагноз: ревматизм. Мама начинала вокруг него суетиться, наливала в пожелтевший оцинкованный тазик горячую воду и сыпала в нее горчичный порошок. После этой процедуры мама укутывала его ноги старым шерстяным платком и укладывала отца на кушетку. От теплой постели он наотрез отказывался - ерунда, мол, скоро пройдет, "а пустэ майсэ" (в смысле: "пустая затея).


Сарра и Давид Вейцман

Через много лет я узнал от мамы происхождение отцовской хворобы - она была отметиной первого года войны, когда полк застрял в белорусских болотах, но об этом отец мне никогда не рассказывал.

Прибыв в очередной отпуск в родной город, я понял, что с отцом случилось что-то серьезное. Я пришел в больницу, в которой он находился после инсульта, но часы были неприемные, и меня к нему не пустили. Я стоял внизу возле цветочной клумбы, боясь на нее наступить, молодой и здоровый, в парадной офицерской форме, и смотрел на отца, появившегося в окне палаты на втором этаже. Вспомнил, что пятилетним мальчиком находился в этой же больнице. Отец устремил на меня взгляд и невнятно шевелил губами. Я так и не понял, что он хотел сказать. Неожиданно за ним возникла фигура медсестры, и голова отца исчезла из оконного проема.

В последний раз отец попал в больницу в тот период, когда я служил в крошечном бамовском поселке Утиный на севере Амурской области. Телеграмму о смерти отца мне вручили с опозданием (почта находилась в двадцати пяти километрах), и я, едва успев предупредить жену, рванул на попутном лесовозе до ближайшей (двести с лишним километров) станции на транссибирской железной дороге, прибыл в Хабаровск, а оттуда самолетом в Москву, затем в Кишинев. Преодолев из молдавской столицы бесконечные полторы сотни километров, примчался на такси в родной город, расцвеченный вечерними огнями. На похороны отца я опоздал. Была пятница и, согласно еврейской традиции, покойного требовалось предать земле до наступления субботы...

Количество обращений к статье - 2484
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com