Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18










RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
«Семейные свитки»
Рахели Лихт

Сегодняшняя наша собеседница – Рахель Лихт, автор «Семейных свитков», которые мы начинаем публиковать с этого номера «МЗ».

- Рахель, сначала – об истории появления «Свитков». Когда вы решили, что не написать их – нельзя?
- Никаких категоричных решений, как мне помнится, не было. Просто сначала вместе с сыном мы строили наше семейное дерево и вместе готовили рассказы для проекта "Шорашим" (Корни), который выполняют все израильские школьники. Но чем ближе к корням я подбиралась, тем очевиднее становилось, что по странной случайности история моей семьи – это история нескольких поколений еврейского народа. Народа, который жил в галуте и строил государство Израиль, страдал от погромов и сражался за независимость еврейского государства, выстоял в трех войнах (двух мировых и одной войны с народом) и создал еврейскую литературу.
Никакой необходимости в написании "Свитков", конечно, не было, но меня захватил сам процесс поиска информации. Когда же я поняла, что на сегодняшний день являюсь единственным хранителем наших семейных преданий, мне захотелось сделать историю одной семьи достоянием многих читателей.

- Вы посвятили свою книгу памяти Левии Гофштейн, о которой знают и которую не забыли многие наши читатели. Как вы думаете, Левия была бы рада появлению «Семейных свитков»? 
- С уверенностью могу сказать только одно: Левия Гофштейн непременно нашла бы, за что меня покритиковать. Увы, мне не суждено услышать ее безапелляционного мнения о "Семейных свитках". Неоднократно она проявляла интерес к повести о нашей семье, но я так и не отважилась показать ей черновики "Свитков". К сожалению, до завершения работы она не дожила.

- В одном из недавних выпусков нашей традиционной рубрики «Это мы» («МЗ», № 202) помещена биография Ольги Фрейденберг. Разыскивая дополнительные материалы о ее жизни, я наткнулся на ваши заметки о ней и о Борисе Пастернаке. Расскажите хотя бы кратко об этих ваших знакомствах.
- Я не могла быть знакома ни с Борисом Пастернаком, ни, тем более, с его двоюродной сестрой Ольгой Фрейденберг: возрастом не вышла. Поэтому мою работу "Черновик биографии Бориса Пастернака" нельзя назвать воспоминаниями.
Мое знакомство с Евгением Борисовичем Пастернаком, старшим сыном поэта, с годами переросло в теплые дружеские отношения со всеми членами его большой семьи. С 1982 года до самого моего отъезда в Израиль в 1991 году я помогала обрабатывать семейный архив поэта. Параллельно я составляла для себя биографическую картотеку, которую сегодня можно было бы назвать "День за днем". Она содержит значительную часть биографического материала (переписка, воспоминания, дневниковые записи, наброски, фотографии, рисунки и др.), начиная с 14 февраля 1889 года (женитьба родителей поэта) и вплоть до дня похорон Бориса Пастернака 2 июня 1960 года. Работу над архивом я продолжаю и в Израиле. Думаю, что собранные и скомпонованные мною для удобства пользования материалы могут быть полезны исследователям жизни и творчества Б. Пастернака.
Работу над "Черновиком биографии" я начала сравнительно недавно, поэтому из десяти намеченных мною частей книги готов только предварительный вариант ее первой части.
Поскольку я довела дело только до 1903 года, рассказ о дружбе Бориса Пастернака и его двоюродной сестры Ольги Фрейденберг у меня еще в самом начале. Но уже написаны странички о судьбе ее отца, самоучки-изобретателя, чьи новинки нашли реальное применение в жизни, но не принесли их автору ни славы, ни богатства. Михаил Филиппович Фрейденберг – личность незаурядная и всесторонне одаренная – в юности дружил с Леонидом Осиповичем Пастернаком, поощрял его тягу к художественному творчеству, впоследствии женился на сестре своего друга-художника и стал отцом известной исследовательницы античной литературы, фольклора и мифологии Ольги Михайловны Фрейденберг.

- Получается, что Вы – обладатель редчайшего литературного архива, связанного с жизнью и творчеством поэта и его первой юношеской влюбленности. Перебравшись в Израиль, Вы по-прежнему связаны с их семьями? Знакомите ли их с написанным?
- Мой пастернаковский архив не столько "редчайший", сколько хорошо скомпонован и удобен для быстрого нахождения в нем нужной информации. Отношения с семьей Е. Б. Пастернака выдержали испытание не только временем, но и дальностью расстояния. Благо, современная компьютерная техника легко эти расстояния преодолевает. Мы постоянно обмениваемся новостями и информацией. Особенно мне приятно, когда и я могу им чем-то немножко помочь.
Я всегда показывала им все свои работы о Б. Пастернаке. А появлением части из них в печати в 1990 году я обязана рекомендациям Е. Б. Пастернака. Сейчас нет особой необходимости посылать им мои работы для ознакомления, потому что все, что я пишу, в том или ином виде появляется в интернете в свободном доступе. Но если я решусь когда-нибудь издать свои "Черновики биографии", то непременно пошлю им рукопись.

- Можно ли рассчитывать, что Вы познакомите читателей «МЗ» хотя бы с отрывками из этой Вашей работы?
- Почему бы и нет? Рассчитывать можно всегда...

- Для того, чтобы читатели лучше представляли Ваш «бэкграунд», расскажите о себе, о семейных корнях и традициях, о том, что привело вас, человека иного поколения, в эпоху родителей Бориса Пастернака и Ольги Фрейденберг...    
- Полнее всего о моих семейных корнях, я надеюсь, расскажут мои "Семейные свитки". О себе могу добавить только то, что по образованию я никакого отношения к литературе не имею. Всю жизнь работала инженером-проектировщиком и в России, и здесь, в Израиле. Сразу посчастливилось найти работу по своей специальности. Чего не могу сказать о работе с архивом Пастернака. Только после того, как олимовские заботы перешли на второй план, где им и следует находиться, я смогла вновь вернуться к своему любимому делу – работе над архивом.  Несколько лет у меня ушло на построение компьютерной базы данных. И только четыре года назад я снова начала что-то писать сама.

Мы начинаем публикацию Ваших «Семейных свитков». Что Вы хотели бы сказать своим сегодняшним – и  будущим - читателям?
Мне было бы интереснее услышать, что скажут они.

__________________________

 

СЕМЕЙНЫЕ СВИТКИ

 (История одной семьи)

Рахель Лихт, Ришон ле-Цион

Книга посвящается светлой памяти Левии Гофштейн,
жизнь которой оборвалась 23 октября 2005 года

Таинственные свитки семейных хроник не обнаружишь в древних пещерах. Семейные предания чаще всего передаются из поколения в поколение устно. По какому-то неведомому мне стечению обстоятельств в моей памяти, словно в пещерах Иудейской пустыни, были погребены древние семейные истории. Чтобы не дать им пропасть, я записала их в виде семейных свитков.

Пролог

Имя Левуся (так называли Левию Гофштейн близкие люди) я помню с детства. А вот познакомиться с человеком, носящим это ласковое имя, мне довелось только тут, в Израиле. Ее мама, Фейга Гофштейн (в девичестве Биберман), и мой дедушка, отец моей мамы Давид Ройхель, - двоюродные. Родились и росли в Кременце, небольшом городке Волынской губернии, и были внуками богатого кременецкого торговца Герша Менделя Ройхеля. Если бы я смогла перечислить имена потомков только одного этого пра-прадедушки, получилась бы еще одна книга Бытия. Но такой книги мне не написать. Многие имена так и остались именами, истории жизни их обладателей стерты из людской памяти ластиком времени. От некоторых родственников не осталось даже имени. Но даже и так, безымянными, они будут присутствовать в этих семейных свитках.

Чтобы не запутаться в обилии родовых колен, я перечислю три основных рода, о которых пойдет речь ниже.

Мамина ветвь по отцовской линии берет начала от ее прадеда Герша Менделя Ройхеля, а по материнской - от ее бабушки Стыси Лемберг.

Папина ветвь по отцовской линии берет начало от его деда Баруха Бера Лихта.

Но прежде чем я погружусь в прошлое, скажу несколько слов о времени, которое все еще называют настоящим.

В том далеком 1973-м, когда уезжали в Израиль Фейга и Левия Гофштейн, только самые наивные мечтатели могли надеяться, что когда-нибудь исчезнет государство-паук, и, разрывая причудливую паутину, вырвется на свободу еврейский народ. В тот далекий год мне не могло даже присниться, что придет 1991-й, и я тоже засобираюсь в дорогу.

Незадолго до нашего отъезда в Израиль мне пришлось обратиться к Левусе с письмом. Я бы не стала тревожить своими проблемами малознакомого человека, но люди, уже попробовавшие к тому времени репатриантской похлебки, уверяли, что я в Израиле пропаду. Уж слишком ненадежным был мой тыл: полуслепая мама и 4-летний ребенок. Эти устрашающие предупреждения посыпались на мою голову, когда я уже находилась в положении приготовившегося к прыжку пловца. Более того, я уже прошла тот угол наклона, за которым возврат в исходное положение невозможен. Оставалось либо плюхаться в воду, отбивая пузо, либо войти в нее головой, воды не замутив.

Мне не хотелось мутить воду, и я попросила Левию нарисовать мне реальную картину израильской жизни. Левусе понадобилось три дня, чтобы собрать для меня необходимую информацию. Кроме радости по поводу нашего появления на ее горизонте, в письме были сухие факты и точные цифры. Я приняла их за свои исходные позиции. Я решила, что еду. Я решила, что я не пропаду.
Порой мне кажется, что Израиль мне в этом здорово подыгрывает.


Левия Гофштейн, наша Левуся

Мой первый разговор с Левусей на израильской земле начался с выговора:
- Где вы? Почему ты не звонишь?! Мы волнуемся!!!
И в этом волнении, в этом напоре была вся Левия.
Она появилась на пороге нашего временного жилища на следующий день после того, как мы там "нашлись". Невысокая энергичная женщина с крупными чертами лица, твердым характером и душой, в которой не оставалось места для равнодушия.

Мы сразу же попали под ее опеку. Выдернулся случайно шнур нашего телефона – паника, что с нами приключилось?! Сынуля заболел – паника: "Чем ты его лечишь? Что за странная у тебя привычка не обращаться к врачу? Эвкалиптом? Ты с собой привезла сушеный эвкалипт?! Выгляни в окно, дорогая, эти деревья у нас на каждой улице растут". Малыш задыхается от полипов, мы оба измучены бессонными ночами, а отоларинголог лечит от насморка. "Как? Снова антибиотики?! – негодует Левуся. - Да, что же это за доктор такой?" И она находит частного специалиста, и сама оплачивает визит. Я даже не знаю, сколько он стоил, на время расчета она выставила меня из кабинета.

Спорить с ней – бесполезно. Это знают все, кто был знаком с характером Левии. У нее никогда не было своих детей, и всю нерастраченную материнскую любовь она отдавала детям своей племянницы и племянницы своего отца. Да и моему сыну немало перепало ее любви и подарков. Последний принесли уже после ее смерти.
Левусю не надо было просить о помощи. Она сама спешила на помощь, предвосхищая возможные просьбы. А вот ее последнюю просьбу я так и не исполнила. Пустяковую просьбу. Узнав, что я пишу историю нашей семьи, она попросила показать ей рукопись. Я откладывала, боясь ее бескомпромиссного суда. Теперь уже бояться некого...

Книга Рут

1. В окно стучался случай, иль тайна, иль беда...
Место и время рождения никому не дано выбирать. Иначе никто не выбрал бы себе грозовые военные годы. Рут родилась во время Первой мировой. В тот роковой год, десять дней которого, по утверждению одного из прогрессивных американцев, потрясли мир. За десять дней я не поручусь, но то, что весь мир в том году перевернулся – факт неоспоримый.

Рут появилась на свет в одном из городов, признанных впоследствии европейским культурным центром. Но в те бурные годы город, словно мячик, переходил из рук в руки воюющих государств. Так что Рут всегда затруднялась сказать, кто хозяйничал в городе, когда она родилась. Почему-то упоминала австрияков, хотя мне казалось, что в городе должны были хозяйничать поляки. Неоспоримо только одно – сейчас это столица Литвы.

Как оказалось, на память Рут вполне можно положиться. В период с 1915 по 1918 годы Вильно был оккупирован австрийско-немецкой армией.

О рождении девочки было объявлено в газете. К самой новорожденной сей торжественный акт относился только отчасти. Поздравления предназначались ее отцу, издателю, редактору и переводчику Давиду Ройхелю. Радостное событие шумно отмечалось и во все последующие годы, несмотря на то, что иногда гостей нечем было накормить. Зато в доме царили творческий дух и любовь. А недостающую пищу друзья по перу и сотрудники Давида приносили с собой, что одновременно служило и подарком, и скромным угощением к празднику.
Эту традицию не нарушали ни лишения, ни бесконечные смены власти. Объявлялась ли Белорусская народная республика, хозяйничала ли в городе Красная Армия или сменяло ее Войско Польское, жизнь была одинаково нестабильна, голодна и непредсказуема. Власти менялись быстрее, чем времена года. Привыкнуть, а тем более проникнуться идеями хотя бы одной из них не успевали. Мирьям, матери Рут, показалось самым разумным оставить Вильно на попечение в очередной раз возвратившейся Красной Армии и пробираться на оккупированную польской армией Волынь, в родной Кременец.

В живописном городке царила забытая мирная тишина. Шумели сады, ветви ломились под тяжестью урожая, у колбасных магазинов витал ароматный запах чеснока, бабушки готовили традиционные субботние угощения, а дедушки молились и на Хануку дарили внукам положенные денежки.

Мирьям приобрела дом и покой. Вскоре родилась маленькая Эсфирь. В отличие от Рут, Фирочка унаследовала черты красавицы-матери. В отличие от Рут, она родилась в доме, где не было недостатка в еде. О том, что с некоторых пор в доме испытывался недостаток тепла и любви, стыдливо умалчивалось.

Давиду смена жительства принесла одни потери. Самой горькой была утрата тех преимуществ, которыми центр еврейской литературы отличался от еврейской провинции. Прошли годы, прежде чем он возместил эту утрату. Оставив семью, Давид Ройхель поселился в Варшаве, где у него вскоре появились и новая работа, и новая жена.

Рут внешне походила на отца: пепельные волосы, высокий лоб, огромные глаза-озера и тонкий нос, аристократически загибающийся к верхней губе. Кроме отцовской внешности она унаследовала его творческую натуру. Ее богатая фантазия, тонкий вкус и умение из ничего создать нечто поражали окружающих. От матери она унаследовала красивое сопрано и любовь к музыке.
Наследства иного рода Рут не получила, и поэтому ей была уготована обычная судьба девочки, выросшей в захолустье в небогатой еврейской семье. Вместо гимназии, которую окончила ее мать, – польская школа и еврейское училище ОРТ*, где мальчиков учили разным полезным ремеслам, а девочек единственному - портновскому искусству. Вместо музыки, которой посвятил свою жизнь ее дядя Мендель, – изучение основ портновского искусства. Вместо рисования, которым увлекался другой ее дядя Пинця, – моделирование одежды. И то, и другое Рут освоила замечательно. Это говорю вам я – ее дочь.

Рефреном каждого маминого воспоминания о детстве и юности проходила одна и та же фраза: "Я должна повезти тебя в Кременец!" Произнеся эту магическую фразу, она на какое-то время забывала обо мне. Какие картины при этом рисовало ее воображение, я не знаю. Но мы покинули страну, так и не побывав в городке, где среди цветущих садов застенчиво белели стены домов, утопавших по самые крыши в густой зелени. Где яблоки ("в-о-о-о-т такие огромные!") сами просились в руки. А когда рукам было лень тянуться, огромные и наливные они падали прямо на страницы раскрытой книги.

Я упустила возможность побывать в городке, упоминание о котором, по непроверенным данным, можно было встретить в древних летописях 1073 года при описании войны между сыновьями Ярослава Мудрого. А по проверенным данным первое документальное упоминание о Кременце сохранилось в Ипатьевской летописи и относится к 1227 году, когда городской крепостью пытались овладеть угры (венгры).


Вид на Кременец с горы Бона, 1920-е годы

Много боев выдержала эта крепость, стоявшая на самой вершине достаточно высокой (397 метров над уровнем моря) и со всех сторон неприступной горы. Даже орда Батыя должна была уйти прочь, не овладев Кременецкой крепостью. Может быть, отсюда и родилось название этого кремень-города.

По преданию, свое название гора, на которой некогда стояла крепость, получила по имени новой владелицы замка, выстроенного на руинах крепости. Замок вместе с принадлежавшими Кременцу землями получила в подарок неаполитанская принцесса Бона, ставшая женой польского короля Сигизмунда I. Ее именем называлась и гостиница, в которой в сентябре 1939 года нашло кратковременный приют бежавшее из Варшавы польское правительство. Немецкая авиация в первую же ночь бомбила беглецов. От уничтожения их спасло только то, что полученные разведкой данные были неверно истолкованы, и вражеские бомбы падали на непричастную к политике гору Бону. Через неделю опасные постояльцы покинули город.

Мама рассказывала про Бону и другие невероятные истории. Рассказывала, каким длинным и крутым был спуск, по которому они с подругой неслись на санках, как ухало сердце и снежной пылью застилало глаза. Рассказывала про развалины старинного замка, где шушукались средневековые тайны, где так сладко было делиться своими собственными, девичьими тайнами. Рассказывала, какой вкусной была вода в родниках, как в самый жаркий полдень от холода родниковой воды сводило челюсти.
Ах, так вкусна бывает только юность... или воспоминания о ней.

Я всматриваюсь в фотографии современного Кременца и пытаюсь увидеть на них тот дом, и тот сад, и скамейку в саду, на которой большеглазая Рут увлеченно читала "Камо грядеши?" Мне, советской школьнице, недоступно старославянское название романа Сенкевича. Не понимаю я и маминого пояснения: "Quo vadis?"
Куда идешь ты, человек? – вопрос, на который, порой, не хочется услышать ответа.

2. Подруги
- Рутка! – глаза подружки Фриды как всегда озорно блестят. – Снегу-то! Не пройти! Наши все на Бону побежали. Да не денется никуда твоя книжка. Я за тобой!
- Послушай, Фриделе, как он пишет! Это же про наш Кременец!
Головы подружек склоняются над сборником стихов Юлиуша Словацкого.
Две неразлучные подружки: голубоглазая, малозаметная Рут, коротко стриженные пепельные волосы которой легкими волнами набегают на высокий лоб, и черноглазая красавица Фрида, чьи густые черные разделенные прямым пробором волосы собраны в длинные толстые косы.

Хохотушка и выдумщица Фрида и задумчивая Рут, чьи фантазии воплощались чаще в рисунках и рукоделиях и почти никогда в поступках, вместе росли, вместе учились. Вместе пели любимые песни. Вместе стояли на вершине Боны и, вглядываясь в неизвестную даль, мечтали о будущем. И хотя с Боны просторы открывались неоглядные, вряд ли видели они те дороги, по которым потащила их вскоре своевольная жизнь. Вместе читали книги и плакали над судьбой героев. Но не было написано в тех книгах о том, как повернется их судьба, и сколько судеб совсем не книжных героев им еще предстоит оплакивать.


Рут и Фрида, ученицы ОРТ, 1933 год; они же - в Израиле, 1991 г.

После окончания школы ОРТ дороги подруг впервые разошлись. Кременец не нуждался в таком количестве портних. Рут отправилась в Варшаву, к отцу. Фрида уехала к родным в Вильно.

Рут устроилась работать портнихой в модное варшавское ателье. Там фасоны платьев диктовали заказчицы. Работа не доставляла радости и плохо кормила. Стоимость проезда по городу намного превышала стоимость ремонта обуви. Так что по Варшаве Рут передвигалась пешком. Фриде повезло еще меньше. Впрочем, она предпочла нянчить детей, а не строчить на швейной машинке и обслуживать капризных панночек.

Отпуск подруги проводили в родном Кременце, где можно было всласть наговориться.
- И отъесться! – шутила толстушка Фрида.
- Дедушкиными яблоками, - вторила ей худышка Рут.

Там, в саду, Фрида и доверила подруге свою главную новость: в Вильно за ней ухаживает удивительный парень.
- Его зовут Арон. Он такой, такой... – Фрида пыталась описать подружке студента строительного техникума, коренным образом отличавшегося от всех ее прежних кавалеров. - Ты бы ему больше подошла... - закончила она с грустью.

Впрочем, долго грустить Фрида не умела. Арон ждал ее в Вильно, дело шло к свадьбе. На Песах Арон пригласил свою невесту в родительский дом, в Ровно.
"Красивая, хозяйственная, добрая да еще и певунья", – выбор Арона в семье одобрили. Был, правда, один "изъян" - невеста сына всерьез поговаривала об отъезде в Палестину. Ну, да это еще вилами по воде...

На самом деле, в семье Фриды это были далеко не гадательные возможности. Ее старшая сестра уже достигла берегов подмандатной Палестины и активно искала способ вытащить туда двух младших сестер и родителей (на въезд евреев в Эрец-Исраэль англичане ввели суровые ограничения еще в 20-х годах). Для Фриды был придуман хитроумный план фиктивного замужества. Фиктивный "жених" прибыл в Варшаву по своим делам, а вернуться в Палестину должен был вместе с Фридой. Дело для него не очень хлопотное, совершенно безопасное и прибыльное. Кроме договорной суммы семья Фриды бралась оплатить "жениху" все расходы, связанные с фиктивным браком.

Арон отнесся к плану с пониманием. Предполагалось, что он, как и младшая сестра Фриды, Двойра, примкнет к группе молодых добровольцев-нелегалов. Предполагалось, что разлука с Ароном продлится не больше года. А пока что Фрида со дня на день ждала его дома у Рут, чей варшавский адрес дала Арону для прощальной встречи с ним. У подруги она проводила свои последние вечера перед отъездом. Ведь расставание с Рут не предполагало дальнейшей встречи.
Арон задерживался, а день отъезда "молодоженов" неумолимо приближался. Фрида грустила и жаловалась подруге на занудство и жадность своего вынужденного попутчика, но памятный подарок, неожиданно купленный им для Рут, вручила подруге с нескрываемой радостью. У самой Фриды денег на покупку серебряного портсигара не было. (Как потом выяснилось, счет за покупку портсигара "муж" тоже внес в реестр "брачных" расходов.)

Темный летний вечер 1938 года. На удивление прохладный для этого времени года. Пойди в тот день снег, подруги бы не удивились. Так стыло и пасмурно было у них на душе в день Фридиного отъезда.
- Если бы Арон знал точную дату, - горевала Фрида.
- Но ведь вы уже попрощались в Вильно! – успокаивала подругу Рут.
- И скоро встретимся в Палестине, - тут же находила повод для радости Фрида.
Они не могли обменяться адресами. Никто не знал, где окажется завтра перебивающийся случайными заработками Арон. Место жительства и будущее Фриды были в еще большем тумане.
- Передай ему, - попросила она подругу на прощание, - я буду писать в Кременец, на адрес моих родителей.

Арон приехал на следующий день после Фридиного отъезда.
Было раннее утро, когда он позвонил у входной двери. Сонная Рут открыла. На пороге стоял незнакомый парень. Впрочем, не такой уж и незнакомый. Она видела эту кудрявую цыганскую гриву на многочисленных фотографиях рядом с Фридой. Арон увидел ее впервые. "Голубая пижама и огромные голубые глаза", - в этом месте рассказа я всегда представляла себе тоненькую девушку с растрепанными после сна волосами и глазами-озерами, так удачно сочетавшимися с цветом ее пижамы. История о глазах и пижаме так часто повторялась в нашей семье, что мне казалось, что вместе с Ароном на пороге варшавской квартиры стояла и я.
Фрида начинала свою полную надежд жизнь в раздираемой на части Палестине, в то время как в покинутой ею Польше началось крушение надежд и границ.

События развивались столь стремительно, что, когда в конце августа 1939 года Рут поехала в Кременец навестить мать и сестренку, путь назад, в Варшаву, был уже отрезан. Государства тасовались как колода карт. Заснув подданными одной страны, проснувшись, можно было обнаружить себя гражданином загадочной страны Советов.

Вначале советская власть была в диковинку. С энтузиазмом ее встретила, пожалуй, только молодежь и так называемая прогрессивная часть городского населения. Но и их восторг несколько поутих, когда в городе появились жены представителей новой власти. Подобно рою саранчи налетели они на город. Сначала опустели полки всех продовольственных магазинов. "Как с голодного края..." – посмеивались кременчане, не ведая, как близки они к истине, не зная, что и им вскоре придется узнать, что такое голод на плодородной земле.
Потом исчезли товары из прочих магазинов.
Потом стали исчезать люди.

Почему-то Рут запали в память именно эти странные подробности. Может быть потому, что представители рабочей и крестьянской власти стали разъезжать по улицам в купеческих пролетках, груженных нахватанным в магазинах товаром. Или потому, что их жены принимали нижнее кружевное белье за нарядные платья.
Тем не менее, на новую власть возлагали большие надежды. Уж очень впечатляли трактора на их полях и замечательные песни из кинофильма "Веселые ребята". Особенно ревностным поклонником звукового кино оказалась Мирьям. Рут подшучивала над матерью, но песни из первой советской музыкальной комедии мать и дочь пели вместе. Благополучия они в дом не принесли, но жить, и правда, помогали.

О благополучии надо было заботиться самим. И Рут отправилась к отцу во Львов.
Давид Ройхель с молодой женой покинули Варшаву, как только на Польшу стали падать первые бомбы воинственного западного соседа. Бежать далеко не пришлось: стремительно вошедшая во Львов советская армия казалась вполне надежной защитой от нацизма. Прибывших из Польши беженцев советская власть размещала опробованным способом, уплотняя квартиры коренных жителей. В эту крохотную комнату на улице Пушкина, выделенную Давиду с женой, и приехала Рут. Она понимала, что ее присутствие стесняет отца и вызывает недовольство бывшей единоличной владелицы квартиры. Но во Львове можно было найти работу. Работа сулила еду. Иногда удавалось сэкономить и купить новое платье для младшей сестренки. 13-летняя Фирочка вырастала из прежних платьев почти также стремительно, как страны из своих границ.

Рут работала контролером на шоколадной фабрике. К контролируемой продукции она охладела довольно быстро, а вот к фисташкам... Теплые очищенные орешки работницы цеха по изготовлению начинки щедро насыпали в карманы рабочего халатика Рут.

На пасхальные каникулы в Кременец, как и прежде, съезжалась покинувшая его молодежь. Рут тоже считала, что пасхальный седер следует проводить в родном доме. Но весной 1940 года она почувствовала себя в доме матери почти также скованно, как и в доме отца. Мать вышла замуж, сестренка капризничала и требовала к себе повышенного внимания.

Песах 1940 года Арон проводил в семье родителей Фриды. Он приехал узнать, нет ли известий от девушки, которую еще недавно он называл своей невестой и поддержать ее одиноких родителей. Из последней полученной от дочерей весточки они знали, что младшая дочь Двойра благополучно добралась до берегов Палестины. И как раз вовремя: спустя полтора месяца разразилась Вторая мировая война. Оставшиеся в Кременце родители, которым уже был выслан сертификат на въезд в Палестину, очутились в крепких объятиях новой власти.

Зато бывшему безработному выпускнику строительного техникума советская власть открыла новые возможности. Он тут же ими воспользовался, став студентом архитектурно-строительного факультета Львовского политехнического института. Его нелегальная поездка в Палестину к Фриде отодвигалась. В стране Советов самым распространенным был путь на Восток, в Сибирь. Все пути на Запад были отныне отрезаны. Да и кто бы рискнул сейчас оказаться в охваченной войной Европе, по которой брели толпы никому не нужных беженцев. Беженцы-евреи подвергались всяческим гонениям. Их могли арестовать на любой территории и направить в концлагерь, зная, что за них не заступится ни одно правительство. А въезд в Палестину охранялся британским правительством, под чьей властью она была и чьи законы должна была соблюдать.

В Палестине арабское население гранатами и погромами доказывало свое право на управление страной. Язык силы был необыкновенно действенным оружием. Незадолго до начала Второй мировой войны, в мае 1939 года, отменив Декларацию Бальфура о создании в Палестине еврейского национального очага и нарушив таким образом взятые на себя мандатные обязательства, Чемберлен выпустил свою "Белую книгу", чернее которой было только открытое уничтожение нацистами целого народа.

Теперь по нелегальным тропам Италии шли только отчаявшиеся изгои, которым уже нечего было терять в этой жизни. Им было все равно: погибнуть от холода на снежных перевалах Италии или за колючей проволокой фашистских лагерей, от расстрела на улицах своего города или под обстрелом англичан, препятствующих утлым суденышкам тех счастливчиков, которые все же добрались до Кипра, достичь палестинских берегов.

Приехавшему в Кременец львовскому студенту было тоскливо в незнакомом городке и в чужой, по сути дела, семье. Однажды отец Фриды похвастался, что сосватал мать Фридиной подруги за добропорядочного человека. Слово за словом, и Арон понял, что говорят о матери той самой голубоглазой подружки, с которой он познакомился в Варшаве. Так он вторично возник на пороге комнаты Рут.
Молодые люди быстро подружились. Как и предполагала когда-то Фрида, между Рут и Ароном нашлось много общего. Вот только оперную музыку молодой человек не жаловал, так что Рут пришлось всерьез заняться его музыкальным воспитанием. В свою очередь Арону удалось внушить подруге своей невесты, что грех не воспользоваться той несомненной льготой, которую принесла с собой советская власть, открывшая перед молодежью двери учебных заведений. Слова легли на благодатную почву, и осенью Рут стала учиться во львовском педагогическом училище. Это дало ей и еще одно несомненное преимущество – место в студенческом общежитии.

Мой рассказ о том, как новая мировая бойня раскидала их по разным концам необъятного Советского Союза и как они искали друг друга, и встретились, и поженились, еще впереди. Но это будет уже совсем другая история – история жизни и любви моих родителей. А пока что мне хочется продолжить историю про двух подруг.

3. Встреча
О красавице Фриде в нашей семье сохранились лишь добрые предания. Никто не знал, как сложилась ее жизнь. Никто никогда не пытался ее искать. В стране, где наличие "родственника за границей" ломало жизнь, память о заграничных друзьях хранили глубоко в сердце. Да рассказывали про них своим детям. А однажды младшая сестра моего папы показала мне полуистершуюся от времени маленькую фотографию, сделанную на Песах 1938 года. Тот самый Песах, который Фрида провела в семье своего жениха. Трудно было не согласиться с моей тетей, что первая папина невеста была куда красивее моей мамы.

Фотографию Фриды я увидела уже после папиной смерти. Он ушел из жизни молодым, не успев многое узнать и повидать, оставив в моем сердце пустоту невозместимой утраты. Но больше всего я жалею о том, что папа не дожил до времени, когда стали рушиться мифы и открываться границы.

Мама вновь заговорила о своей подруге перед самым нашим отъездом в Израиль.
- Может быть, я там Фриду найду...
Ее робкая надежда найти после более чем пятидесяти лет женщину, которая наверняка вышла замуж и сменила фамилию, показалась мне детской наивностью, объясняемой только маминым страхом перед поездкой в неизвестность.

Мы не искали Фриду. Фрида нашлась сама!
Это произошло буквально через несколько месяцев после нашего приезда в Израиль. Я не смогу описать встречу подруг, я ее не видела из-за слез.
Фрида приняла нас в свою семью (у нее тоже сын и дочь, старший из детей – мой ровесник). Она всерьез уверяет, что мы – родственники. Не знаю, где пересеклись наши семейные веточки, но она – родной мне человек.

Первое свое признание в любви мой сын написал в возрасте 6 лет. Обращено оно к Фриде. Она хранит его среди самых дорогих своих реликвий.
Фрида умеет хранить реликвии. Мы откопали у нее настоящий клад!
Гонимые по дорогам войны, мои родители не сумели сохранить ничего, что напоминало бы им о доме, о семье. В фотоальбоме у Фриды мы обнаружили не только папины и мамины фотографии в молодости. У нее сохранились фотографии всей папиной семьи.

Были вместе они там, где снежной короной
Гребни гор серебрились; где волею Божьей
Стены хижин белели у горных подножий;
Где отары, звеня, поднимались на склоны;
Где с обрывов крутых водопады срывались;
Где на срубленных соснах кричали вороны...
Там они были вместе и там же расстались.

Эти строки польского поэта Юлиуша Словацкого в переводе Ахматовой написаны о его родном городе Кременце. Когда-то подруги читали его стихи по-польски. По-польски они общались между собой при встрече в Израиле. Увы, мне не знаком этот язык. Впрочем, идиш, на котором подруги напевали песни своей юности, мне тоже не знаком. Это единственный из папиных уроков, который остался не выученным.

Я написала, что Фрида нашлась сама.
Конечно, это не более чем красивая фраза. Люди сами собой не находятся. И если вы не ищете их, и они не ищут вас, то должен существовать кто-то третий, который соединит разведенные судьбы. В нашем случае таким третьим человеком оказалась Левия Гофштейн. Однажды в компании своих знакомых, когда речь зашла о новых репатриантах в большом количестве свалившихся в тот год на Израиль, Левия упомянула о приезде Рут, присоединив к маминому имени девичью фамилию Ройхель.

Я не пишу детективных историй и не закручиваю сюжет. Жизнь умеет это делать более талантливо. По счастливому стечению обстоятельств в компании оказалась Двойра, та самая младшая сестра Фриды, которая одолела когда-то опасный маршрут нелегалов и достигла Палестины.

У меня дрожали руки, когда я набирала полученный от Двойры номер телефона ее сестры. Рядом стояла мама, потерявшая от волнения способность вымолвить слово на любом языке. Волновались мы по разным поводам. Мама нетерпеливо ждала встречи со своей молодостью. А я только что выдержала тяжелый разговор на иврите с незнакомой мне Двойрой, пытавшейся заподозрить маму во всех смертных грехах. Я не знала, как отреагирует на наш звонок сама Фрида, но была полна решимости наврать маме что угодно, чтобы уберечь ее от упреков со стороны любимой подруги. Но кроме слез и просьб о скорой встрече от Фриды исходили только любовь и радость!

О жизни Фриды я знаю не много. Летом 1938 года она благополучно добралась до Палестины. Через год перестали приходить письма от Арона. Фрида не знала, что и Кременец, и Ровно в одночасье превратились в собственность страны Советов. Тем более она не могла знать, к чему обязывало советское гражданство. Она ждала и надеялась. Потом началась война. Потом пришла весть о женитьбе Арона. Несмотря на железный занавес вести из страны Советов находили незаметные глазу лазейки и вырывались на все четыре стороны света. Но оттуда, со свободы, им уже не удавалось так легко проникнуть в зашторенную страну.


Фрида и Арон, Вильна, 1937 г.

Я с любопытством рассматриваю фотографии в старинном, тронутом временем альбоме. Изредка приходится прибегать к Фридиным пояснениям обстоятельств и мест. Своих родителей я узнаю без труда, хотя никогда раньше не видела их юношеских фотографий. Почти на всех мой папа рядом с красавицей Фридой. Я отбираю фотографии родителей для копирования. Вдруг рука Фриды тянется к одному из отложенных мною снимков и откладывает его в сторону. Значит, эту фотографию она не разрешает копировать. Я не спрашиваю о причине. Через мгновение становится ясно, что дело не в фотографии, а в надписи, которую она когда-то сделала на обороте. Украдкой от меня она перечитывает написанное. "Глупая была. Сердилась, почему он не пишет...", - смущенно объясняет она мне. Фотография уходит на свое место, в альбом.

Фотографии, сделанные в Кременце, Вильно и Ровно, сменяются фотографиями Фриды в форме солдата британской армии. Граждане не существующего еще еврейского государства вступали в армию своих колонизаторов, чтобы вместе с ними сражаться против объединившегося фашизма. В армии Фрида познакомилась со своим будущим мужем. Но дала согласие на брак с ним только после того, как узнала, что Арона ей уже не дождаться.

По счастливой случайности поселок, в котором поселилась Фрида с мужем, граничит с городом, в котором поселились мы. По еще большей случайности ее дети живут в одном с нами городе. И уже никакой случайности нет в том, что я подружилась со всей Фридиной семьей. А сама Фрида стала второй бабушкой для моего сына – внимательной, ласковой, одаривающей подарками. Когда с моей мамой случилась беда и ее положили на операцию, Фрида забрала моего шестилетнего сына к себе, чтобы я могла находиться рядом с мамой. Как видно, именно тогда он и написал ей признание в любви. Но Лиор совершенно не похож на своего дедушку Арона. Ни внешне, ни характером.

(Продолжение следует)

_____________________

* ОРТ - Общество ремесленного и земледельческого труда среди евреев России. Оно было создано в Петербурге в 1880 году, чтобы дать российским евреям возможность получать специальность.

Количество обращений к статье - 4266
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Рахель Лихт | 30.05.2018 21:08
Drogi czytelniku, dziękuję za miłe słowa. Cieszę się, że moja książka znalazła odpowiedź w duszy Kremenchin
Ira Dan Kohen | 30.05.2018 11:17
Dzień dobry Pani!Ogromne podziękowania za cudowne teksty które czytam i otrzymuję odpowiedzi związane z wielką Krzemieniecką rodziną wszechczasów!Z uszanowaniem Krzemieńczanka Z pradziadów!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com