Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Семейные свитки
Рахель Лихт, Ришон ле-Цион

(Продолжение. Начало в №№ 205-206)

Книга Арона и Рут

5. Практика невероятности
В Новосибирске было много эвакуированных с Украины. Попытки Шойла узнать о судьбе жены завершились неожиданным знакомством с одесситкой.
- Но родом она из твоего Кременца и, представь, тоже из семьи Ройхелей. Рая Херсонская. Тебе знакомо это имя? – обратился он к своей невестке.
Имя было незнакомо. Но при первой же встрече с одесситкой выяснилось невероятное: перед Рут стояла ее родная тетя, сестра ее отца.
Обе младших сестры Давида Ройхеля, Нехама и Рахель, рано покинули родной Кременец. Белокурая красавица Нехама вышла замуж за одессита Соломона Фишмана и поселилась в Одессе, где еще недавно учились ее старшие братья Давид и Иосиф. Младшая Рахель последовала за старшей сестрой.
Древнееврейские имена сестер в Одессе не прижились, их сменили более привычные – Надя и Рая.

Дружба сестер была предопределена небольшой разницей в возрасте и большой привязанностью друг к другу. Рая (Рахель) приехала в Одессу незадолго до начала войны, которую желавшие откреститься от нее большевики будут называть империалистической. В начале войны депортировали из Гамбурга как подданного враждебного государства студента-медика Роберта Херсонского. Так молодые люди встретились и поженились. Рая не стала учительницей, как ее старшая сестра Надя. Но, наверное, ее золотая гимназическая медаль вместе с драгоценностями, переданными ей матерью мужа и ее тезкой, помогли молодой семье в обездоленные военные годы не умереть с голоду.


Сестры и брат Давида Ройхеля. Слева
направо:
Иосиф, Нехама (Надя) и Рахель (Рая). Бердичев, 1917 г.

На фотографии, хранящейся в нашем семейном альбоме, обе сестры с мужьями и братом Иосифом сняты в фотоателье Гойхмана на Дерибасовской. За сдержанными улыбками смотрящих с фотографии лиц надежно скрыто их прошлое и настоящее. Тем более никто бы не взялся предсказывать их будущее.

Передел границ в 20-е годы бесцеремонно прошелся по семье деда Рут, Мойше Ройхеля. Маленькая Рут ничего не знала о своих одесских тетушках. А ее дед так никогда и не увидел своих одесских внуков.

Вторая мировая война окончательно смешала карты. Ушел на фронт Раин муж, Роберт Херсонский. Раю с сыном Герой, так же, как и Рут, война погнала через всю страну в неизвестную даль. И как бы ни была мала вероятность встречи двух людей на необъятных просторах Сибири, для встречи Раи и Рут достаточно было и этой до смешного малой величины.

Неожиданная встреча посулила обеим женщинам вероятность встречи и с другими дорогими сердцу людьми. После того, как в 1942 году подрос для фронта сын Раи, она жила верой в такую вероятность. Как и многие другие матери, чьи сыновья взяли в руки винтовку раньше, чем научились пользоваться бритвенным прибором, Рая жила от письма до письма. А письма от сына приходили нечасто: был ранен, снова ушел на фронт, снова тяжело ранен...

Беда обошла стороной эту семью в те далёкие военные годы, когда она каждый день незваной гостьей входила в чужие дома. Беда пришла позже, на самом излете правления "кремлевского затворника". Ночной допрос Роберта, вызов еще на один допрос, который был страшнее первого, потому что всю ночь продержали в ожидании вызова. На эту ночь напряженного ожидания организм отреагировал обширным инсультом с частичной потерей речи. Теперь никакие допросы ему были уже не страшны... Через год второй инсульт поставил точку на жизненном пути одесского психоневролога Роберта Херсонского.

Его сын Григорий Робертович продолжил отцовское дело. Медицинский институт, диссертация. Прирожденный диагност и выдающийся невропатолог. Имя Григория Робертовича до сих пор помнят в Одессе и его ученики, и его пациенты, хотя доктор Херсонский уже давно живет в Нью-Йорке. Но тогда, в 1944-м, он воевал, был молод и писал стихи.

- Я должен встать.
- Больной, вы слишком слабы.
- Вчера к Одессе наши подошли,
А я лежу. У рупора хотя бы
Приказ услышу. Дайте костыли...

Ответа ждет. Нахмурился тревожно...
Он одессит. Ему двадцатый год.
Врач улыбнулся – что же, это можно.
И отошел. Окончился обход.

Взглянул, ликуя, парень на палату,
Потребовал, чтоб друг его побрил.
Сменил халат – и в первый раз к халату
Свою медаль на ленте прикрепил.

А вечером он слушал, как звенели
Куранты, обходящие страну.
Казалось, что апрельские капели
Дробят неторопливо тишину.

От радости ли сердце замирает?
От слабости ль кружится голова?
Должно быть, диктор воздух набирает,
Чтоб вымолвить заветные слова.

Бесхитростные искренние строки написаны тем самым пареньком, что стоял на костылях перед рупором, из которого взволнованный голос Левитана объявлял об освобождении его родной Одессы.


Григорий Херсонский

Так, на костылях, он и появился в Новосибирске в комнате своей мамы, тети Раи. Таким впервые увидела его Фирочка в далеком 1944-м, когда на пороге тети Раиной квартиры возник молодой человек с медалью на гимнастерке. Герой войны. Красавец.

Папиной сестренке было шестнадцать, а ему целых двадцать. Разница небольшая, но он уже воевал, дважды ранен, а она всего лишь школьница. Милая девочка, которой доверялось самое сокровенное – стихи собственного сочинения, но не доверялось собственное сердце.

Роман не состоялся. Но память о первой влюбленности осталась. По крайней мере, о Гере (так в семье называли Григория Херсонского) я слышала не от его двоюродной сестры (моей мамы), а именно от Фирочки. Хотя видеть его не довелось. Он с тетей Раей вернулся в Одессу. Мои родители осели в одном из волжских городов. А Фирочка и по сей день живет в Москве.

Незадолго до смерти Левия Гофштейн подарила мне небольшой сборник стихов Григория Робертовича, изданный в Одессе его сыном, Борисом Херсонским, в честь 80-летия отца. Естественно, что я тут же потребовала еще один экземпляр, для Фирочки. И вскоре из Нью-Йорка прислали книжку с авторской дарственной надписью подружке юности. Мое желание сообщить как можно скорее о необычном подарке было настолько сильным, что я тут же набрала московский телефонный номер своей тетушки.
- Слушай, что тебе Гера написал на своей книге, - радостно закричала я через все государственные границы.


Фирочка Лихт

Мой голос давно умолк, растворившись в ответном молчании. И вдруг с той стороны провода зазвучали стихотворные строки:

В мерцании ракет и зарев
Тяжелой ночи фронтовой
Я знаю: день прошел, состарив,
Морщиной лег день горький твой.

Я знаю, мама, - пару строчек –
Всё в одинокие часы,
Пускай скупей, пускай короче –
Тебе б лишь знать, живой ли сын.
....................................................

- Это стихи к его маме, тете Рае. Они есть в том сборнике?
Я молчу, ошеломленная. Прошло более 60 лет, а она помнит его стихи наизусть.

Вместе с книжечкой стихов Геры мне прислали книгу его сына - "Семейный архив". Читатели "Семейного архива" Бориса Херсонского не найдут в его книге упоминаний о нашей семейной веточке: автор о ней ничего не знал. Не стоит этому удивляться, лучше удивимся тому, что на опубликованные в интернете первые главы моей семейной летописи тотчас отозвался близкий друг Бориса Херсонского, который и познакомил Бориса со мной.

Жаль, что я не могу рассказать об этом Левусе. Как бы она радовалась! Как восклицала бы: "Ну, ты даешь, Рахель!"
А это не я, это – жизнь!

6. Искусство кройки и житья
Рут была такая худенькая и маленькая, что уместилась в багажном ящике. В том самом багажном ящике, который, располагался под нижним сидением общего вагона. В вагоне было весело и шумно, как только может быть шумно в замкнутом пространстве, переполненном студентами. Так же шумно и весело было в других вагонах этого состава, выделенного возвращающемуся в родные пенаты Московскому инженерно-строительному институту.

Но только в одном из вагонов студенты несли посменную дневную вахту в тамбуре и по цепочке предупреждали Арона о приближающейся проверке документов. Получив сигнал опасности, Рут тут же ныряла в свое тесное укрытие, духота в котором усиливалась, когда для пущей конспиративности щели багажного ящика загораживал сплошной ряд ног.

Время было военное, для въезда в Москву требовался специальный пропуск. Такие пропуска были выданы только студентам и профессорско-преподавательскому составу МИСИ, а также семьям преподавателей. Студентам иметь семьи не полагалось.

Рут ехала на свой собственный страх и огромный риск быть арестованной в пути. Днем ей еще удавалось выйти из заточения и посидеть вместе со студентами. Ночью студенты спали, а ночные проверки были особенно частыми, поэтому Рут проводила ночь в темноте и духоте багажного ящика.

Пока поезд мчался по российским просторам, нелегальное путешествие воспринималось Ароном и Рут как увлекательное приключение. Но чем ближе поезд подходил к Москве, тем тревожнее становилось на душе. Нелегальный въезд в военную Москву грозил арестом. Из этого, казалось, безвыходного положения молодые люди нашли остроумный выход. На одной из станций они покинули поезд дальнего следования. Пригородные поезда проверяли не столь тщательно, к тому же вероятность нарваться на проверку документов уменьшалась при постоянной смене поездов. Так, пересаживаясь с одного пригородного поезда на другой, молодая семья достигла московского вокзала.

Но благополучный въезд в столицу в военное лето 1943 года не гарантировал благополучного существования в ней. И хотя в Москве жили два Иосифа (один был братом отца Рут, другой - братом отца Арона), Рут не могла поселиться ни у одного из них без московской прописки.

Арона на короткое время, пока он не получил причитающееся ему койко-место в студенческом общежитии, приютила на раскладушке семья его дяди Иосифа. Как на той же раскладушке размещалась худышка Рут, представить не трудно. Но даже если бы она не умещалась под боком у мужа, все равно о второй раскладушке не могло быть и речи. И не только потому, что в комнате, где жила семья дяди Иосифа (жена Хиня и дочь-студентка Нюся) не было места для второй раскладушки. А потому, что у Рут не было права даже на половинку раскладушки. Не было у нее права подвергать опасности приютивших ее родственников. Соседи по коммунальной квартире Иосифа не должны были знать, что Рут ночует в квартире. Но и на улице Рут не могла чувствовать себя в безопасности. Без пропуска, без прописки, да еще эта шинель, которую она продолжала носить за неимением пальто...
- Тебя арестует любой военный патруль! – причитала Хиня, но продолжала давать ночлег жене мужниного племянника до тех пор, пока Арон не получил место в общежитии. Где и зажили они с Рут почти по-царски. Узкая кровать на двоих была гораздо удобнее раскладушки, а тоненькая занавеска стала надежным укрытием для молодой семьи.

Находиться в военной Москве без прописки было не только опасно, но и голодно. Продуктовые карточки Рут не полагались. Студенческая норма и для одного Арона была невелика, тем более тяжело было делить ее на двоих. И как бы Арон ни пытался делать вид, что сыт, начавшийся у него сильнейший фурункулез говорил о недостатке питания и витаминов. Вот когда Рут пригодилось ее мастерство портнихи. За время войны у многих женщин поизносился гардероб. Прибывшие из эвакуации жены профессорско-преподавательского состава института, в котором учился Арон, обнаружили, что прежняя одежда висит на них, как на вешалке, а новая, военных лет, явно не годилась для столичной жизни.

Рут шила на дому у своих клиенток. Расплачивались с ней обедами. Кормили сытно, так что Рут удавалось еще сунуть что-нибудь в глубокие карманы солдатской шинели, чтобы подкормить своего голодного студента. Благодаря клиенткам-профессоршам администрация студенческого общежития смотрела сквозь пальцы на занавеску в комнате, за которой молодожены прожили почти целый студенческий год.

В начале 1944 года бои шли за освобождение родных мест. На протяжении всех военных лет Рут ничего не знала ни о судьбе своей матери и младшей сестренки, ни о судьбе остальной кременецкой родни. О своем отце Рут знала только, что он эвакуировался вместе с другими деятелями культуры Украины куда-то в Башкирию. Поэтому, когда в одной из московских гостиниц временно поселили возвращающихся из эвакуации членов евсекции украинского Союза писателей, Рут отправилась в гостиницу в надежде получить какие-нибудь известия о Давиде Ройхеле. Никаких новых сведений об отце она не узнала. Зато в гостинице Рут повстречалась с двоюродной сестрой своего отца Фейгой, женой еврейского поэта Давида Гофштейна.

Именно с легкой руки Фейги, никогда не остававшейся в стороне от людских бед, у Рут появились новые клиентки среди писательских жен. Это оказалось так кстати в ее новом положении, когда надо было заботиться не столько о сытости своего желудка, сколько о зародившейся внутри нее новой жизни.

7. Шоколадка
В роддом неугомонную Рут надо было везти так же, как в ЗАГС, – хитростью. Она сопротивлялась и уверяла мужа, что еще рано. Когда же Арон привез жену в приемный покой, там менялась смена.
- Подождите в коридорчике, - сердито сказала дежурная.
- Я говорила тебе, что рано! – воскликнула Рут и увела мужа гулять по окрестным улицам.

В роддом ему пришлось ее тащить почти на себе.
- Ого! Вот это пальчики – музыкантом будет! – воскликнула принимавшая младенца акушерка.
Ее слова оказались пророческими.

Имя для первенца было выбрано заранее. На исходе четвертого года войны народ-победитель щедро нарекал своих детей победительными именами.
- А если бы родилась девочка? – интересовалась я в этом месте маминого рассказа.
– А девочку назвали бы Виктория.

По своему малолетству я полагала, что это красивое имя досталось бы мне, родись я первой.

Фейга Гофштейн уехала в родной Киев до того, как у Рут родился сын. Свой подарок роженице – плитку шоколада – она оставила дочери, студентке Московской консерватории Левии Гофштейн, строго наказав не забыть передать Рут этот драгоценный по военному времени продукт. Левия долго не могла выбрать время съездить на другой конец Москвы, навестить роженицу. Когда же она повинилась матери, что шоколадка была вручена Рут только через несколько месяцев, Фейга изумленно воскликнула:
- Как?! И ты не съела этот шоколад сама? Ты?!

Нет, шоколад был доставлен по адресу в целости и сохранности, несмотря на то, что Левуся не только обожала это лакомство, но давно забыла и его вкус, и чувство сытости вообще.

Новорожденный не произвел на 18-летнюю скрипачку должного впечатления. Укутанный в ватное одеяло, он не продемонстрировал гостье свои музыкальные пальчики, и она не разглядела в нем своего будущего коллегу. Только спустя 28 лет они встретились вновь. Мой брат с женой, оба скрипачи, приехали в Киев на гастроли в составе оркестра Саратовского оперного театра. Это было уже после всех невзгод, постигших семью Гофштейнов, и за год до их отъезда в Израиль.

Шоколадкой приветствовала Левия Гофштейн и моего сына. Ступивший на землю Израиля четырехлетний ребенок с удивлением смотрел на непонятную вещь. Родившийся на Волге в годы горбачевской перестройки, он впервые держал в руках шоколад. Я, не меньше, чем Левия, любительница этого лакомства, не дала пропасть бесценному подарку.

Странным образом дни рождения мальчиков в нашей семье совпали с самыми траурными днями в семье Гофштейнов. День рождения моего сына напоминал Левусе о дне ареста ее отца. В восьмой день рождения моего брата был приведен в исполнение расстрельный приговор, вычеркнувший из списка живых еврейского поэта Давида Гофштейна...

8. "Все нынешней весной особое..."
С бытовыми трудностями Рут научилась справляться молча. Хотя она мало напоминала ту, что коня на скаку... и в горящую избу... но нехитрое хозяйство вела исправно, на трудности быта не жаловалась, руки, покрытые цыпками от постоянной возни с холодной водой, перед мужем не демонстрировала. Понимала, что и ему приходится не сладко.

Последний учебный год, подготовка диплома, короткие весенние ночи. Светает рано, но, не дожидаясь рассвета, уже в 4 утра Арон, наскоро сполоснув сонное лицо, склонялся над чертежной доской.

Весна 1945 года. Из черной тарелки репродуктора, висевшего над детской кроваткой девятимесячного Виктора, раздаются радостные сообщения о взятии, капитуляции и освобождении европейских городов.

Это ничего, что о взятии Берлина советское радио сообщило с запозданием на три дня, а о взятии Дрездена - тогда, когда уже был подписан акт о капитуляции фашистской Германии. Так уж сложилось, что весь мир праздновал победу над фашизмом 8 мая, а в Москве в тот день еще все шло своим обычным ходом.

Ночью Рут встала к заплакавшему ребенку. Тихо-тихо... чтобы не разбудить мужа, еще только два часа ночи, пусть поспит... Но Арона разбудили совсем другие звуки. Черная тарелка репродуктора, висевшего над кроватью, вдруг захрипела и торжественный голос диктора, таинственно предупредил о важном сообщении, которое прозвучит через 20 минут. Потянулись томительные минуты ожидания. В ночь с 8 на 9 мая двадцать минут страна стояла у репродукторов и с надеждой смотрела в потрескивающую черную тарелку. Ну что же они там так медлят!
И вот они, долгожданные слова: Победа, Мир. Студенты высыпали из комнат на улицу, которая мгновенно стала многолюдной. Возгласы ликования, поцелуи, вихрь восторга. Самая радостная ночь в жизни. Потом будет день, который объявят днем Победы. Потом будет парад и победный салют. Но Арону надо торопиться заканчивать свой дипломный проект. Еще столько чертежей и сложных расчетов.
Рут у окна завороженно смотрит, как по озаренному салютом небу пляшут лучи прожекторов. Совсем не похожие на те, что четыре года назад, испуганно шарили по предрассветному львовскому небу в поисках вражеских самолетов. Москвичи ликуют.

Вскоре Арон и Рут праздновали свою собственную маленькую победу: Арон блестяще защитил дипломный проект в стенах Московского научно-исследовательского проектного института строительных металлоконструкций, и руководство института пригласило молодого специалиста на работу, пообещав обеспечить жильем и постоянной московской пропиской.

Впереди забрезжила интересная работа, московская обустроенная жизнь. Появилась возможность послать вызов сестре Фирочке и отцу.
Скитания по дорогам войны вырвали из жизни Фирочки несколько учебных лет. Ко времени окончания Ароном института она окончила только девятый класс новосибирской школы. Чем дальше на запад откатывался фронт, тем с большей тоской провожала девушка тех, кто возвращался в родные края, на освобожденные от врага территории. С момента освобождения ее родного Ровно в феврале 1944 года Фирочка рвалась домой, в прежнюю беззаботную, сытную домашнюю довоенную жизнь. Ей казалось, что стоит только переступить порог родного дома, как безвозвратно исчезнут все лишения военных лет, из которых самым страшным было отсутствие материнской заботы. Однако Шойл не торопился на военные развалины, слухи о судьбе ровенских евреев звучали для него более чем убедительно. Когда пришел вызов от Арона, Фирочка тут же кинулась навстречу своей новой судьбе.

Победные дни сменились буднями. Радость приглашения на интересную проектную работу угасла, натолкнувшись на букву закона о распределении молодых специалистов. Не помогли Арону ни диплом с отличием, ни оформленная на него заявка московского проектного института. И даже то, что предприятие одного из приграничных литовских городов, куда он получил распределение, ответило, что не нуждается в специалистах его профиля. На все недоуменные вопросы имелся один-единственный непоколебимый аргумент: "Не положено".
Не положено было оставлять в Москве иногородних студентов. Чтобы обойти закон, надо было иметь мужество и надежный тыл. Мужества Арону и Рут было не занимать, гораздо хуже дела обстояли с тылом. Вместе с вручением институтского диплома они теряли и комнату в общежитии и временную московскую прописку, а вместе с пропиской - продуктовые карточки.

Помочь им могла только московская родня.
Дядя Арона, Иосиф, готов был дать приют своему брату Шойлу и его дочери Фирочке, чьего приезда в Москву ожидали со дня на день. Разместить в одной комнате коммунальной квартиры еще и семью своего племянника с малышом, который, конечно, будет мешать дочери-студентке, Иосиф не мог.
На что рассчитывала Рут, когда обратилась за помощью к своему дяде Иосифу? Ведь брат ее отца тоже занимал только одну комнату в московской коммунальной квартире. Может, на то, что плач ребенка никому не помешал бы учиться: у Иосифа Ройхеля не было детей. Может, на то, что Иосиф не ждал возвращения из эвакуации своего брата Давида. А может, на то, что форма и размеры комнаты позволяли разделить ее шкафами на два угла, в одном из которых могла бы дожидаться своей собственной жилплощади семья племянницы.
- Не всем же в Москве жить, - возразила жена дяди, Евгения Сигизмундовна.
И, в общем, она была права. Проще всего делить чужие комнаты.
Евгения Сигизмундовна не предусмотрела только одного – своего будущего одиночества. Когда Иосиф стал нуждаться в уходе, жившая в Саратове племянница Рут неоднократно оставляла дом и детей, чтобы дежурить возле кровати прооперированного, чтобы помогать жене дяди поднимать его после очередной болезни. Когда после смерти мужа немощная и одинокая Евгения Сигизмундовна попросила Рут пожить с ней, Рут ответила отказом. Сослалась на невозможность оставить дом и детей. Именно тогда мы с братом впервые услышали эту фразу: "Не всем же в Москве жить..." Видно, мама не забыла обиды. Она справедливо рассудила, что за Евгенией Сигизмундовной могут ухаживать ее московские родственники.

Но тогда, летом 1945-го, жить молодым было негде, и Арону пришлось обратиться в институт за перераспределением. Естественно, что к тому времени ему могли предложить только совершеннейшую глушь.

Впрочем, последнее определение я готова взять обратно. Но исключительно для того, чтобы не обидеть жителей этого города, а не потому, что в нем родился вождь российского пролетариата. Собственно, вождь родился в центре города, названного впоследствии по его настоящей фамилии, а молодая семья поселилась на окраине, по ту сторону реки Свияги, в которой, по преданию, чуть не утонул мальчик, ставший тем самым вождем. Но дом, в котором поселилась новоприбывшие, стоял далеко от реки, на пустыре, который Арон должен был превратить если и не в сад, то, по крайней мере, в жилой и промышленный район города.

Новое место жительства имело одно несомненное преимущество. Ниже по Волге, в Саратове, жил старший брат Арона, Абраша. А в самом Ульяновске незадолго до их прибытия поселился Шая Лихт, брат их отца.

9. Там, где не растут деревья
Приехавшая из Новосибирска Фирочка застала брата еще в Москве. К новому месту жительства решили добираться по Волге. Водное путешествие располагало к неторопливости. Мерные шлепки колесных лопастей, медленно проплывающие вдали волжские берега – короткая передышка перед тем, как их поглотит водоворот новых забот.

Фирочке путешествие по Волге показалось долгим, утомительным и голодным. А ее племянник, голубоглазый бутуз, до того отважно постигавший крохотный мир комнаты общежития, на палубе парохода узнал, как огромен и шаток мир за ее пределами. Малыш наотрез отказывался ходить даже и тогда, когда пол перестал убегать из-под его ног.

Семья Арона поселилась в рабочем поселке, от которого до ближайшей десятилетки для Фирочки нужно было идти несколько километров по открытому всем ветрам пустырю. На семейном совете было решено, что зимние метели Фира переждет в квартире ее дяди Шаи, которого война случайно закинула в Ульяновск.

Семья Арона поселилась в пустой комнате. Ни стола, ни стульев, ни кровати, благо сынишка умещался в чемодане. Пустота комнаты не так пугала Рут, как пустота в продуктовых магазинах. Хорошо еще, что соседка Нюра научила выращивать на пустыре картошку и капусту. Благо и то, что Нюра держала в сарайчике собственную корову. В самый худой день в доме всегда был стакан молока для малыша и картошка с заквашенной в бочках капустой. Правда, Нюрин опыт по выращиванию дома поросенка в семье Рут не прижился. И не потому, что семья соблюдала кашрут. Просто маленький Витя так подружился с выращиваемым на убой животным, что его исчезновение стало для сынишки настоящей трагедией.


Рут, Ульяновск, 1949 год; Виктор (сын Рут и Арона),
Ульяновск, лето 1946 г.

Арон с утра до вечера пропадал на стройке. На Рут оставались и дом, и огород, и добыча продуктов, и ребенок. Особенно тяжелы были походы за продуктами.

Зима. До ближайшего магазина не близкий путь. Сын устает и просится на руки. В валенках и зимнем пальто - непосильная ноша для хрупкой Рут. Того и гляди, кольцо рук разомкнется само собой.
- А теперь ножками, - просит сына Рут.
Ветер на пустыре норовит свалить обоих путников с ног.
За макаронами и крупой выстраиваются длинные очереди. Так тяжело выстаивать их с малышом.
- Мальчик, хочешь семечек?
Малыш держит в крохотной ладошке странные черные зернышки. Пытается отправить их в рот вместе с шелухой. Очередь хохочет. Рут забирает у двухлетки нелепый "подарок". Очередь движется медленно. Отойти нельзя, вдруг пересчитают. Остаться без номера, значит, остаться без еды.
- Мама, пи-пи... – тянет ребенок.
- Нельзя, потерпи, сейчас нас пересчитают, тогда...
- Мама, пи-пи, - плачет несознательная двухлетка.
- Да чего ж ты ребенка-то маешь? – возмущаются соседи по очереди.

Рут отходит в сторонку. Сколько надо времени, чтобы ребенок справил свои дела? Бегут назад, к очереди.
Так она и знала, очередь пересчитали, они остались без номера.
- Ну, как же так? Я здесь два часа с ребенком стояла! – взывает Рут к соседям по очереди. - Вы его семечками угощали!
Очередь молчит. Люди отводят глаза.
С закипающими в груди слезами возвращается Рут домой.
- Мама, пой, - просит сын.
У Рут красивый голос. Маленький Виктор подпевает матери. У мальчика великолепный слух.

Новое место жительства пустынно, даже деревья тут не растут.
- Мама, что это? – испуганно спрашивает ребенок, когда они приезжают в центр города.
- Деревья.
- А кто на них повесил бумажки? – удивляется малыш листочкам.

В их глуши такие путешествия назывались поездкой "в город".
Летом неожиданно приехал в Ульяновск и поселился у дочери возникший из небытия эвакуации Давид Ройхель. Тем же летом вернулась к брату выпускница 10-го класса Фирочка. Пятеро в одной комнате. И всех надо где-то уложить, как-то накормить и обстирать.

В детской кроватке сладко посапывает малыш. На супружеской кровати валетом спят мужчины: муж и отец Рут. На составленных стульях спит Фирочка. Больше в комнате мест нет. Покончив с домашними делами далеко за полночь, Рут опускает сетку у детской кроватки сына и, сложившись ножичком, пристраивается на краю. Утром она с трудом поднимается, растирая онемевшие ноги. Поднимает оградительную сетку детской кроватки. Осторожно сдвигает, разошедшиеся под Фирочкой стулья и, стараясь не шуметь, принимается за приготовление завтрака. Скоро встанет Арон, необходимо покормить его горячим перед работой.

(Продолжение следует)

Количество обращений к статье - 3636
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com