Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Синдром «Алмазного венца»
Юрий Кривоносов, Москва

С глубоким отвращением и даже омерзением приступаю к этой работе, которую откладывал долгие годы, хотя друзья и коллеги  всё время торопили: ну, давай же, пиши, наконец…

Но приходилось по крупицам собирать факты, беседовать со многими людьми, пробиваться в учреждения, которые очень неохотно раскрывают свои архивы. И вот   час настал…

Моя задача – очистить Михаила Булгакова от той грязи, которой пытались умышленно или неумышленно запачкать его образ недобросовестные воспоминатели. А теперь вот и многочисленные публикаторы выискивают в его биографии какие-то «темные пятна», причем очень многие ссылаются  на воспоминания Сергея Ермолинского, принимая их за чистую монету. Ну, как же – был его другом, да к тому же еще и пострадавшим за эту дружбу…

Как это ни прискорбно, они ошибаются. Верить воспоминаниям Сергея Ермолинского нельзя, несмотря на их кажущееся правдоподобие. Не надо забывать, что он был опытный литератор, сценарист, создавший много сценариев, несколько пьес, какие-то повести и рассказы. Этот свой опыт беллетриста он использовал очень изощренно, а как известно, чем ближе ложь к правде, тем она опаснее.

Воспоминания Ермолинского можно разделить на три части... Первая – статья в журнале «Театр» № 9 за 1966 год, вторая – записки о Булгакове в книге «Драматические сочинения» –1982 года, и третья – это книга «Из записок разных лет», вышедшая в издательстве «Искусство» в 1992 году. Была еще публикация в журнале «Современная драматургия» (1988–89 гг.), но это была  вторая часть его записок, затем вошедшая в книгу 1992 года, началом которой стали записки 1982 года.

Да простит меня читатель за то, что я перефразировал правило древних – «О мертвых или хорошо, или ничего». Нет! Или ничего, или правду. Это совершенно необходимо - от умолчания плохого в делах покойного могут пострадать живые люди или другие покойники. Именно так происходит в нашем случае: искажается правда о великом русском – российском – писателе…

Статья в журнале «Театр» была опубликована при жизни Елены Сергеевны Булгаковой, и там Ермолинский еще проявлял определенную осторожность, а далее уже поступал так, как ему вздумается, не оглядываясь на столь опасного свидетеля.

У меня есть одно очень неудобное свойство: я чувствую, когда человек говорит неправду или пишет ее. Но тут у меня неожиданно произошла осечка: во время первой встречи с Сергеем Александровичем Ермолинским (далее – Е.) я этой неправды не уловил. Вероятно, это было связано с тем, что я, как и многие другие, был загипнотизирован разговорами о том, что он был главным другом Булгакова и пострадал из-за него, – иначе говоря, был арестован - со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Встреча наша состоялась в июне 1983 года. Я пришел со многими вопросами, потому что тогда еще почти ничего не знал о Булгакове и только подступал к изучению его жизни и творчества. Сергей Александрович сказал, что мне надо сначала прочитать его книгу, и тогда мои вопросы отпадут сами собой… Так как в тот момент он собирался уезжать на все лето в Переделкино, мы договорились встретиться осенью….

Встретились мы в октябре, и вопросов только прибавилось. Он отвечал обстоятельно и веско, но всё, что я тогда записал, к теме сегодняшнего разговора не относится, кроме одного эпизода, к которому мы еще вернемся. Задать всех вопросов я не успел – пришла компания студентов, – конечно, говорить о Булгакове, и я ушел, рассчитывая на следующую встречу. Но она не состоялась. В его книге (а это были «Драматические сочинения») я почувствовал неправдоподобие трех эпизодов, а когда прочитал статью в журнале «Театр», то обнаружил столько странных моментов, что должен был сначала во всем этом разобраться. Поговорить с Е. я уже не успел – через четыре месяца после нашей последней встречи  его не стало.

Но о том, как я с этими вопросами разбирался, поговорим позже, а сейчас займемся той частью его книги, которая рассказывает об аресте и всем, что за ним последовало…

Итак, воспоминания Е. состоят из двух частей - первая должна показать, что он был главным, самым близким другом Михаила Булгакова, как бы его душеприказчиком, а вторая – рассказать о том, как он из-за этой дружбы пострадал… В какой момент он придумал и распространил эту версию, точно установить невозможно, но представлена она была весьма своевременно…


Михаил Булгаков (слева) с четой Ермолинских

Начнем со второй версии – «Пострадал из-за Булгакова…».

Буквально с первой страницы Е. вводит нас в курс событий, связанных с арестом. Еще даже не было первого допроса, а перед ним уже разыграли целый спектакль:

Тут действовали, как я теперь пони­маю, по одной и той же нехитрой, но хорошо отработанной системе. Выдержав положенное время, меня сразу провели в чей-то просторный ковровый кабинет. В его режуще-солнеч­ном свете (я стоял против окон) передо мной возникли си­луэты военных в энкаведистской форме, мне показалось, что их очень много, и все они почему-то, едва я вошел, ста­ли громко кричать на меня. Они кричали негодующе, пе­ребивая друг друга, словно нарочно создавая сутолоку из го­лосов, но из их крика я все же понял, что меня обвиняют в наглой пропаганде антисоветского, контрреволюционного, подосланного белоэмигрантской сволочью, так называемо­го писателя Михаила Булгакова, которого вовремя прибрала смерть. Как я ни был сбит с толку, но все же пытался объяс­нить, что ни я, ни Союз писателей не считаем Булгакова контрреволюционером и что, напротив, мне поручили при­вести в порядок его сочинения, имеется специальное поста­новление, и что я... Несвязные обрывки моих объяснений вызывали всеобщий хохот, меня тотчас прерывали и опять, словно состязаясь друг с другом, кричали, пока кто-то коротко не приказал: «Уведите его. Пусть подумает».

Можете себе представить: перед Е. разыгрывают такой балаган, в то время как других подследственных просто жестоко избивают, доводя до полуживотного состояния, как это произошло с Всеволодом Мейерхольдом и другими деятелями искусства и литературы… Тут не церемонились ни с маршалами, ни с генералами – уже в приемной с них срывали ордена и все знаки различия и демонстративно швыряли в мусорную корзину… А вот Е. почему-то за всё время следствия ни разу не били… 

Пострадал из-за Булгакова – это легенда, он тут был  вообще ни при чем -  в предъявленном постановлении значилось, что поводом для ареста Е. явилось  «участие в контрреволюционной группе работников искусства». Булгаков в этой группе состоять не мог, потому что его уже восемь месяцев не было в живых.

Уточнить этот момент я попросил Виктора Николаевича Ильина, бывшего в 1940 году начальником отдела НКВД, «ведавшего» творческой интеллигенцией, в том числе – писателями. Разговор состоялся 10 марта 1988 года. Вот что он сказал: «Обвинений ему (Ермолинскому – Ю.К.) по Булгакову не предъявлялось, и арестован он был вне связи с Булгаковым. Булгаков для нас интереса не представлял, никаких претензий к нему у нас не было. Поэтому и Лямину при аресте ничего такого не предъявлялось, и о Михаиле Булгакове его не спрашивали. Если бы были зацепки за Булгакова, тогда бы спросили…».

И это правда: несмотря на слежку и досье (а они велись по отношению ко всем  видным деятелям литературы и искусства) Булгаков их действительно не интересовал. Доказательство тому: Елену Сергеевну Булгакову ни разу не побеспокоили, на архив писателя лапу не наложили…

О причине ареста Е. мне рассказала его жена Мария Артемьевна (их брак длился с 1929 по 1956 год), которую в кругу друзей и знакомых звали просто Марикой. Так и будем ее называть, для краткости.  Шел разбор работы над фильмом «Танкер Дербент», сценарий которого написал Е.  Председатель комитета по кинематографии Большаков раскритиковал сценарий, сказав, что Е. исказил повесть Крымова, по которой этот сценарий делался. Е., не сдержавшись, назвал его болваном. И через месяц был арестован. Вот и вся предыстория…

Теперь обратимся к протоколам допросов…

Разумеется, Е.  расспрашивали обо всех, с кем он общался, в том числе и о Булгакове. Процитируем:

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
Г о р. М о с к в а. 11  м а р т а  1941 г. Военный прокурор Главной Во­енной Прокуратуры, военюрист 2-го ранга - ХАРНАШОВ допросил в качестве обвиняемого ЕРМО­ЛИНСКОГО Сергея Александро­вича. Допрос начат в 13 час. Допрос окончен в 16 час.

Вопрос: С какого времени вы работаете киносценаристом?
Ответ: В 1925 г. я окончил МГУ — факультет общественных наук, затем работал в газетах «Комсо­мольская правда» и «Правда», а с 1927 года и по день ареста я работал сценаристом.
Вопрос: Расскажите о вашей связи с БУЛГАКОВЫМ.
Ответ: С писателем БУЛГАКО­ВЫМ я познакомился в 1929 году у него на квартире через его жену БЕЛОЗЕРСКУЮ. В первые годы нашего знакомства я с ним встре­чался редко. Примерно с 1931-1932 г., когда БУЛГАКОВ женился второй раз — на ШИЛОВСКОЙ, я с ним стал встречаться чаще, и в результате этих встреч у меня с ним установились дружеские отно­шения. За 3-4 года до его смерти (умер он в 1940 г.), я встречался с ним значительно чаще, бывал у не­го на квартире, где встречал ди­рижёра Большого театра МЕЛИК-ПАШАЕВА,  художника ВИЛЬЯМСА Петра Владимировича и художника ДМИТРИЕВА.
Кроме указанных лиц, у БУЛ­ГАКОВА я встречал ряд актеров, главным образом Художественно­го театра.
При посещении квартиры БУЛ­ГАКОВА велись разговоры глав­ным образом на театральные темы. В разговорах за последнее время БУЛГАКОВ увлекался СТАЛИ­НЫМ. Во всех разговорах БУЛГА­КОВ очень хорошо отзывался о СТАЛИНЕ.
Никаких антисоветских разго­воров на квартире у БУЛГАКОВА не проводилось, во всяком случае, я на таковых не присутствовал…».

Было еще несколько вопросов о Булгакове, даже не о нем самом, а в связи с его произведениями, которые, наряду с другими «нежелательными» книгами, изъяли у него при обыске, а также о людях, посещавших Булгакова. Вот что отвечал Ермолинский:

На квартире собирались нерегулярно. У Булгакова были одни и те же лица – Мелик-Пашаев, художник Вильямс Петр Владимирович, художник Дмитриев Владимир Владимирович… Несколько раз я встречал Качалова Василия Ивановича, Сахновского Василия Григорьевича, Станицина Виктора Яковлевича, Хмелева Николая Петровича. Литовцеву –  жену Качалова, Яншина Михаила Михайловича, Маркова Павла Александровича, Виленкина Виталия Яковлевича и других.
Вопрос: Что их объединяло?
Ответ: Совместные театральные работы, отдохнуть, повеселиться, главное – театральные темы. На политические темы разговоры не велись… Булгаков мой лучший друг…

И о произведениях:
Вопрос: Произведение БУЛГА­КОВА «Роковые яйца» вы читали?
Ответ: Произведение «Роковые яйца» БУЛГАКОВА я читал, когда оно было помещено в альманахе «Недра».
Вопрос: Каково ваше мнение о этом произведении?
Ответ: Я считаю «Роковые яйца» наиболее реакционным произве­дением БУЛГАКОВА из всех, ко­торые я читал.
Вопрос: В чем заключается ре­акционность произведения «Роко­вые яйца»?
Ответ: Основной идеей этого произведения является неверие в созидательные силы революции.
Вопрос: О своем мнении вы как писатель (!) сообщали в соответствующие органы?
Ответ: О реакционном содержа­нии произведения «Роковые яйца» я никуда не сообщал потому, что произведение было опубликовано в печати.
Вопрос: С БУЛГАКОВЫМ вы говорили о контрреволюционном содержании этого произведения?
Ответ: «Роковые яйца» были опубликованы задолго до моего знакомства с БУЛГАКОВЫМ, поэ­тому разговоров по существу про­изведения не было, но я помню, что БУЛГАКОВ говорил мне о том, что «Роковые яйца» сыграли резко от­рицательную роль в его литератур­ной судьбе, он стал рассматривать­ся как реакционный писатель…».

Всё!  Больше Булгаков в деле не фигурирует и не упоминается. Это всё, что о нем было сказано за два года следствия… Подробно расписанные дальнейшие якобы допросы – чистой воды беллетристика, сочиненная с единственной целью:  многократно подтвердить, что он пострадал из-за Булгакова.  Причем вставлены весьма хитрые фразочки, вроде реплики следователя:

«Тебе, как лучшему другу, нужно толково, без длинных рассуждений и объективно изложить антисоветскую атмос­феру в доме Булгакова…».

Читать всё это тягостно,  да, честно говоря, и противно, особенно возмущают грязные матерные слова в адрес Елены Сергеевны и жены Е. Марики, якобы сказанные следователем. Да если бы такое и было на самом деле, то и тогда недопустимо было бы  повторить в своем сочинении такую мерзость. Но ему казалось, что это добавляет убедительности…

Далее Е. живописует свои военные «наблюдения»:
Ночью гудели пролетавшие самолеты.
И стало ясно, что началась война. Об этом нельзя было не догадаться, хотя мы ничего не знали, что делается за нашими стенами. Самолеты гудели еженощно, они летели низко, казалось, над нашей крышей, и слышались разрывы отдаленных бомб. Значит, война подступала чуть ли не к самой Москве?.

Эта тирада свидетельствует о том, что во время бомбежек в Москве он уже не был, иначе  знал бы, что немецкие самолеты летали на очень большой высоте, до них даже зенитки на доставали, да и нельзя им было низко летать – над городом были подняты аэростаты заграждения, тросы которых представляли своеобразный частокол, соваться в который самолетам, да еще в ночной темноте было невозможно… Я все бомбежки провел в Москве на крыше своего дома и знаю это, как говорится, «из первых рук». Кажется, в августе была попытка спикировать, но крыло этого бомбардировщика срезало как ножом, и он рухнул в Москва-реку. Экипаж этого пикировщика оказался сплошь из асов – все четверо были увешаны орденами и медалями за бомбардировки Норвегии, Лондона,  других европейских городов. Видимо, поэтому они были столь самонадеянными, что пренебрегли заграждением. А сам  самолет потом выставили на Театральной площади, и мы ходили на него поглазеть…

А вот еще интересное описание событий:
Это был грозный октябрь 41-го года… По глухим, без единого огонька, московским улицам тащилась группа арестантов, сопровождаемая  конвоем, с собаками. Шли тесно. Шаг в сторону — или выстрел, или растерзает овчарка.
(Сказка для легковерных – арестованных по Москве так не водили, да еще с собаками, да еще со стрельбой в случае побега, не говоря уже о том, что с наступлением темноты почти всегда объявлялась воздушная тревога, и куда тогда  бы девать арестованных? – Ю.К.)  Небо было темное, беззвездное. Мы очутились где-то на окраине, у полотна железной дороги. На запасных путях, далеко от станционных построек, нас ожидал столыпинский вагон, прицепленный к какому-то товарному составу, и нас стали загонять в вагон. Мы его заполнили до отказа стояли, и нельзя было шевельнуть­ся. Прокричал маневровый, стукнули буфера, и наш вагон двинулся. Поверх голов, приподнявшись на цыпочки, сжатый со всех сторон, я видел зарешеченное окно, в нем промелькнули силуэты каких-то зданий, потом они исчезли, стало еще темнее, а затем чуть высветлило, и вагон остановился. (Еще одна несуразность: так высоко окно находилось в товарных вагонах, а в столыпинских оно было на обычной высоте, только зарешеченное и закрашенное. – Ю.К.)


Столыпинский вагон советского образца
(я нашел это фото в старой пожелтевшей «Литературной газете»)

Вдруг вспыхнули огни, похожие на праздничный фейерверк, а в вагоне люди ни с того ни с сего задвигались, потекли. Общей волной вынесло и меня. Я очутился на воле. Поезд стоял недалеко от станции Перово. (Откуда это ему известно, раз дело происходило ночью, да еще и при светомаскировке? – Ю.К.) Передо  мной открылась зловещая картина воздушного налета. Низко над нами с звеняще-грохочущим звуком пронесся пикирующий немец­кий самолет. Небо прорезали белые щупальца прожекторов, скрещивая лучи во всех направлениях, вылавливая в небе вражеских бомбардировщиков. Они метались, как воронье, ускользая от этих лучей. Красные трассирующие пули возникали там и здесь, падали вниз зажигалки, где-то за станционным зданием взорвалась фугаска, а невдалеке от железнодорожных путей загорелся деревянный сарай, вспыхнул, сразу охваченный ярким пламенем… Мы стояли у вагона, не двигаясь. Никого из наших конвойных не было. Все они бежали. И ни одного человека не было вокруг. Только мы прибившиеся к арестантскому вагону, а над нами адское небо. Никто и не думал шаг­нуть дальше. Бежать? Да ведь проще простого! Но куда? Каждый из нас понимал, что первый же патруль захватил бы любого из нас и расстрелял на месте. Никто не сомневал­ся в этом. Удары зенитных орудий нарастали, и стервятники, взмывая в небо, рассыпались в разные стороны и уходи­ли. Казалось, уже вся станция пылает. Зарево пожаров окружало нас... Светало. В наступившей тишине появились,  наконец, перепуганные стражи, призванные нести бдитель­ную охрану «врагов народа», и спешили к нашему вагону. Мы встретили их издевательским гоготом и, не ожидая окриков, сами полезли в вагон, спрессовываясь, нажимая друг на друга!

Снова вымышленный воздушный налет – опять летят низко, да еще прогремел пикирующий самолет – а откуда ему известно, что он пикирующий, если просто пролетел, а не спикировал? И как можно было вылавливать в небе немецкие самолеты, разлетавшиеся в панике, как воронье, если к Москве прорывались только одиночные самолеты и никогда группами? И как вообще они могли бы  лететь группой в кромешной тьме? И уж самое главное неправдоподобие в истории с вагоном.  Не могли они из него «вытечь». Е. просто не знал, что такое столыпинский вагон, который устроен  как купейный, только вместо передних стенок и дверей у него решетки. Арестантов загоняют в первое (или последнее) купе и оно запирается на замок, потом в следующее, и так до полной загрузки.  Проход же остается свободным, и по нему ходит охрана. И где бы она могла находиться, если бы вагон был набит  «под завязку»? Не могли бы они «вытечь» и из товарного вагона, имевшего тормозную площадку, на которой располагалась охрана: его дверь задвигалась, накидывалась щеколда, которая запиралась на висячий замок.

А уж то, что охрана разбежалась, да еще в военное время, – так это верный трибунал и – марш за проволоку. Упустивший арестанта охранник занимал его место… Такое вот было правило. И не могло  этого быть даже в середине октября: все подследственные были этапированы из Москвы еще раньше, а в октябре, когда немцы стояли уже под самым городом, в одну из ночей всех, кого не успели вывезти, расстреляли безо всякого суда…

В свете вышеизложенного у меня возникли сомнения по поводу того, как и когда Е.  вывезли из Москвы, и тут обнаружилась еще одна странность в его деле: там не указаны даты убытия из Москвы и прибытия в  саратовскую тюрьму. За разъяснениями я обратился к Марике.


Разговор с Марикой

Разговор наш состоялся 14 сентября 1988 года. К этому времени в журнале «Современная драматургия»  были  напечатаны отрывки из будущей книги, касающиеся его ареста, но уже шла перестройка с гласностью, и вдова Е., Татьяна Луговская, предоставила журналу этот материал.

Вот что рассказала Марика:
«31 мая 1941 года меня вызвали на Лубянку. Приехал за мной молодой человек и сопроводил через шикарный подъезд в какой-то кабинет. Потом повел меня к “старшему товарищу”. Им оказался Виктор Николаевич Ильин, которого я знала ранее по “светским встречам”, – я в ту пору снималась в кино и вращалась в определенном кругу творческой интеллигенции. Ильин расспрашивал меня о разных вещах, я попросила перевести Ермолинского из Лефортова обратно во внутреннюю тюрьму, где условия содержания были значительно легче. Он это в тот же день выполнил. Мне была разрешена ежемесячная передача десяти рублей. И еще он попросил этого молодого человека, назвав его по фамилии – Ляшенко – дать мне свой телефон, чтобы я не ходила на Кузнецкий получать информацию, потому что там надо было ждать часами.  А через три недели началась война. После первой учебной воздушной тревоги мне позвонили и сказали, чтобы я принесла Ермолинскому летние вещи, – арестовали его зимой, и кроме теплого у него ничего с собой не было. Отвозила я их уже в Бутырку, куда подследственных перевели для эвакуации в Саратов. Отправили его еще до начала бомбежек (первая бомбежка была в ночь с 22 на 23 июля 1941 года), следовательно, летом. Он мне потом рассказывал, что везли их в обычных товарных вагонах, их тогда в народе называли телячьими или сокращенно – телятники. Правда, эти вагоны были специально оборудованы…».

А вот как прокомментировал Е. свое возвращение на Лубянку:
Но почему меня вернули сюда, вот загадка!.. Нет, тут что-то таилось. Кому-то и зачем-то я был нужен. Кто-то и почему-то оберегал мою жизнь. Именно это тревожило меня….

Я решил уточнить детали воспоминаний Е., и стал разыскивать Ляшенко. Но оказалось, что Марика не совсем правильно расслышала его фамилию, которая на самом деле была –  Ильяшенко. Позвонил Ильину, он дал мне его координаты, которые оказались устаревшими, и не без приключений я его  все же разыскал и приехал к нему в Солнцево. Павлу Степановичу в ту пору было уже 85 лет, но он всё помнил, много чего мне порассказал: «Насчет столыпинского вагона – это липа, выйти сами они не могли, а что охрана разбежалась – так это просто чушь. Это исключено, это он сам придумал. Что же касается Булгакова, то мы им не занимались и не интересовались, по нашей линии никакого дела на него не заводилось . И потом было известно отношение к нему Сталина, и что он чуть ли не двадцать раз ходил на его спектакли… Если бы его дело было бы связано с Булгаковым, это обязательно было бы отражено в постановлении об аресте, а там этого нет…».

Невозможно объяснить необычность поблажек Ермолинскому на Лубянке. Может быть, это связано с тем, что он давно был знаком с Ильиным? Виктор Николаевич Ильин – участник гражданской войны, политработник, до работы в НКВД – заместитель директора треста «Союзкинохроника», знал Е. еще по «Соввоенкино» и «Востокфильму». Знал он и Марию Артемьевну – Марику. Кстати, когда я с ней в первый раз беседовал, то решил проверить ее объективность – всякое ведь бывает с разведенными женами, и задал ей провокационный вопрос, ответив на который положительно, она  выставила бы Е. в крайне неприглядном виде.  «Нет, твердо сказала Мария Артемьевна, такого не было!..».

Настораживают странности и с переводом Е. в саратовскую тюрьму и с тем, что этому предшествовало.

Побывав с полчаса вне камеры, я особенно ощутил ее духоту. На полу по-прежнему валялись люди. Каждый день уводили куда-то группами по нескольку человек… потом на­стала и моя очередь.
Я был втиснут в узкий отсек «черного ворона». Куда меня везли? Из другого отсека постучали, и голос спросил:
Вы кто?
Я назвался.
А я Овалов. Писатель. Может быть, слышали про майора Пронина? Это я сочинил.

Поздравляем вас, гражданин, соврамши!
Лев Владимирович Овалов (Шаповалов) с 1941 по 1956 год пребывал в лагере, его рассказы о майоре Пронине вышли первым изданием в 1957 году! Сюжеты их полностью относились к периоду войны. Этот герой был тогда так же популярен, как потом Штирлиц, и даже анекдоты про того майора ходили…

И для придания себе большего веса Е. вставляет в свои воспоминания следующее утверждение:
Впоследствии я узнал, что в нашем вагоне стоял, может быть, почти вплотную рядом со мной, такой же безликий, такой же, как все, не отличимый ни от кого, гениальный русский ученый Николай Иванович Вавилов.

21 октября 1942 года Е. зачитали постановление Особого совещания о высылке. (В обвинительном заключении Булгаков опять-таки не упоминался.)  25-го его выпустили из тюрьмы с предписанием выехать в Кзыл-Орду. Но он почему-то еще целый месяц провел в Саратове, хотя в деле значится, что убыл он из Саратова в тот же день…

Тот раздел книги, где он рассказывает о своем пребывании в Казахстане, к нашей теме вроде бы и не относится, но хотелось бы обратить внимание на некоторые моменты, характеризующие автора по части искренности. Конечно, он не был обязан сообщать в точности все детали своего бытия, но, ради справедливости, мог бы рассказать о роли его жены Марики в тот период. Вот он пишет, что получил деньги, довольно большие по тем временам, но умалчивает, что ему их прислала именно она… Потом на станции Чиили, где он имел свое обиталище, вдруг словно бы случайно появляется кинорежиссер Юлий Райзман. А ведь ему и другому кинорежиссеру (Столперу) о Е. сообщила Марика и просила их помочь перевести его в Алма-Ату, где тогда находились киностудии «Мосфильм» и «Ленфильм». Они, в свою очередь, привлекли к этому Эйзенштейна и Козинцева и отправились со своей просьбой к начальнику НКВД республики. Тот им не отказал: ему было безразлично, где ссыльный отбывает срок, главное, чтобы не уезжал из пределов Казахстана. И Е. прикомандировали к киногруппе в качестве консультанта. Когда же наши войска двинулись на Запад и киностудии начали возвращаться в Москву и Ленинград, Е. оказался в подвешенном состоянии: уехать с ними он не мог, а оставаться в Алма-Ате уже не было оснований. И опять выручила Марика – через своих друзей – грузинских кинематографистов – актрису Нато Вачнадзе и других, она сумела перевести его в Тбилиси, где в то время находилась сама, работая медсестрой в военном госпитале. В его же воспоминаниях всё это получалось как бы само собой…

Однажды он пообещал Марике, что вернется в Москву на белом коне, правда, в книге он пишет – «на победном коне». В Москву они вернулись, но он въехал не на белом и не победном коне, а на темной лошадке Михаила Шолохова, который помог ему восстановить прописку (они были давно знакомы – Е. делал сценарии по его произведениям). К этому времени он написал пьесу «Грибоедов» и очень на нее рассчитывал.  Прочитал ее в театре Ермоловой у Лобанова, но тот ее не взял, потом в Камерном, и тоже безуспешно, а принял и поставил ее Михаил Яншин в новосозданном театре им. Станиславского, где он был художественным руководителем. Не исключено, что тут сработала легенда, что автор пьесы  пострадал из-за Булгакова, а у Яншина был комплекс вины перед Михаилом Афанасьевичем (об этом я подробно рассказываю в книге «Фотолетопись жизни и творчества Михаила Булгакова», в главе 68 –«Воскрешение “Дней Турбиных”»). А это был как раз тот случай, когда можно было облегчить душу… Но пьеса шла недолго, в репертуаре не задержалась, и теперь о ней уже никто не вспоминает.…

Теперь займемся второй линией воспоминаний – «Лучший друг и душеприказчик…». Как я уже сказал, сначала у меня никаких сомнений не было, но внимательно прочитав  книгу-82, я споткнулся на трех эпизодах – рассказе о том, как Е. берет интервью у больного Булгакова, об «игре» в палешан и о сцене за столом у Булгаковых, которая происходила во время его первого посещения дома, в котором хозяйкой стала Елена Сергеевна. Это был период моего активного внедрения в булгаковскую биографию и в его произведения, и у меня накопилось много вопросов. Всё не мог решить, кому бы их задать, а тут появилась на горизонте книга Лидии Яновской «Творческий путь Михаила Булгакова». И я, долго не размышляя, отправился к ней в Харьков. Когда я высыпал перед ней все мои вопросы, она дала на некоторые исчерпывающие ответы, а по поводу воспоминаний Е. сказала: «Юрий Михайлович, если вы решили что-то исследовать, то наберитесь терпения. Со временем открываются архивы, и многие неясности проясняются». Это был 1984 год. Два из моих сомнений разрешились с помощью той же Яновской, которая, будучи в очередной раз в Москве и работая в Отделе рукописей ГБЛ (так тогда называлась главная библиотека страны), нашла ответы на мои вопросы в поздних дневниках Елены Сергеевны Булгаковой. Я уже приводил их в эссе «Вспоминай, вспоминай…», повторю и здесь:
«…Говоря откровенно, мне оп­ределенно не нравятся две сцены, одна — это разговор якобы ты журналист, а вторая — игра в палешан. Причем, я не могу себе представить, где же я была в это время, что я не помню этой игры!
Он стал уверять, но я стояла на своём. Этого не было…».

Но это только два места, вызвавшие у меня сомнения. Третий случай –  разговор за столом, в котором Е. делает из Булгакова примитивного пошляка. Процитирую эту тираду:
На столе появились голубые тарелки с золотыми рыбами, такие же голубые стопочки и бокалы для вина. Блюдо с закусками, поджаренный хлеб дополняли картину. «Пропал мой неуемный Булгаков, обуржуазился», подумал я сумрачно… Потом уже за столом [он]  говорил: Ты заметил, что меня никто не перебивает, а напротив, с интересом слушают? Посмотрел на Лену и засмеялся: Это oна еще не догадалась, что я эгоист. Черствый человек. Э, нет, знает, давно догадалась, ну и что? Ой... он сморщил нос. Не дай бог, чтобы рядом с тобой появилось золотое сердце, от расторопной любви которого ко всем приятелям, кошкам, собакам и лошадям становится так тошно и одиноко, что хоть в петлю лезь.
Он говорил это шутливо, беззлобно, и я увидел, что он такой же, как был, но вместе с тем и другой. Нервная возбужденность, а иногда и желчь исчезли. Можно было подумать, что дела его круто и сразу повернулись в лучшую сторону, исчезли опасности и уг­розы, и жизнь вошла, наконец, в спокойное русло».

Это был первый плевок в сторону Любови Евгеньевны Белозерской, второй жены Булгакова; дальше Е. разовьет эту тему:
…В семидесятые годы… я вдруг полу­чил из редакции журнала «Театр» два письма, написанные ею. В них она опровергала сообщения Левшина, вспоминавшего о квартире на Большой Садовой, в которой проживал Булгаков в первые годы его московской жизни. Естественно, я не могу подтвердить правдивость фактов, рассказанных Левшиным, но писал он о Булгакове с большой теплотой. А вот письма Любови Евгеньевны меня огорчили: не содержанием, а тоном. Появилась новая «вдова» Булгакова, вдруг засуетившаяся. Она заявляла и о своих правах на безапелляционное суждение. Первое письмо было подписа­но Л. Белозерская, второе Белозерская-Булгакова. За­тем стали появляться отдельные ее «публикации» в самых неожиданных местах».

Вот тут-то собака и зарыта – теперь, когда не стало Елены Сергеевны, вдруг появился неожиданный свидетель, который всё знает  и не собирается молчать. Я читал ее письма в журнал «Театр», читал и записки Левшина, безобразные по своим измышлениям (о них я написал в эссе «Проблемы музея»). И главное –  стали появляться ее публикации! Но в это время начали возникать многие «фантазии на тему», и она обязана была защищать честь Булгакова. Об этом периоде ее жизни я рассказываю в эссе «Любовь Евгеньевна». Е. же нужно было во что бы то ни стало опорочить ее как свидетеля и тут он был безудержен…

А насчет разговора за столом я неожиданно нашел подтверждение моим мыслям в замечательной статье Наталии Шапошниковой «Москва и москвичи вокруг Булгакова», опубликованной в Америке в «Новом журнале» (1987 г.):
«Ермолинский берёт на себя грех и попросту обманывает своего читателя, делая вид, что цитирует слова осуждения, якобы сказанные ему Булгаковым и якобы относившиеся к его жизни с Любовью Евгеньевной. Ермолинский пишет, что в первый же свой визит к Булгакову (дело происходило в 1932 году, откуда на сей раз такая великолепная память?!), после водворения писа­теля на новой квартире в Нащёкинском переулке (ныне улица Фурманова, дом снесён) с его новой женой Еленой Сергеевной, он услышал от Булгакова следующие слова: "Ты заметил, что меня никто не перебивает, а напротив, каждый с интересом слушает?.. Не дай Бог, чтобы рядом с тобой появилось золотое сердце, от расторопной любви которого ко всем приятелям, кошкам, собакам и лошадям становится так тошно и одиноко, что хоть в петлю лезь". Слишком большую роль сыграла Любовь Евгеньевна в жизни и в становлении творчества Булгакова, в их золотое время между ними были слишком трепетные, близкие и полные глубокого, дружеского взаимопонимания отношения, чтобы Михаил Афанасьевич мог подумать как-то её осудить в своей новой семье, да ещё при этом самозванном,  свидетеле-друге. Это было бы лишено всякой этики, и Ермолинский не имел права награждать Михаила Афанасьевича таким отсутствием этических устоев: ведь Булгаков был как раз человеком в высшей степени чутким и сдержанным… Ермолинский вложил в слова, приписываемые им Булгакову, яд ревности к Любови Евгеньевне, возникшей на почве его вульгарного желания как можно больше унизить женщину, которая очень хорошо могла разобраться во всей той лжи, которую позволил себе этот мемуарист…».

Проявил Е. свою «удивительную осведомленность» в семейных делах Булгакова и в еще одном утверждении:
…Жить вместе им было негде. Елене Сергеевне пришлось перебраться на Большую Пироговскую, но там жила Любовь Евгеньевна, легко представить себе, в какой неестественной обстановке все трое очу­тились. Пожалуй, только ему могло показаться, что теперь, когда все наконец разъяснилось и очистилось, они, добрые и великодуш­ные, не фальшивя, поймут друг друга… Так продолжалось до тех пор, пока не удалось вымолить неболь­шую квартиру в писательской надстройке в Нащокинском переул­ке (ныне улица Фурманова), и Лена с Михаилом Афанасьевичем переехала туда. С ними — ее младший сын Сережа…

Ни дня не жили под одной крышей обе жены – новая и бывшая! Булгаков снял для Любови Евгеньевны комнату, и лишь тогда, когда она переехала, к нему перебралась Елена Сергеевна. По версии Е. этот ужин происходил в Нащокинском переулке, то есть через полтора года после развода Булгакова с Любовью Евгеньевной, – так с какой стати он бы стал теперь об этом говорить? И по той же версии это не мог быть 1932 год, раз на Пироговской, как он утверждает, с ними жила и Любовь Евгеньевна…

Однажды в беседе с Софьей Станиславовной Пилявской я спросил ее мнение о воспоминаниях Е. «Он всё время стремится сократить дистанцию», –  ответила она… Это очень точное определение.

Главный прием в воспоминаниях Е. – доказать свое присутствие при всех событиях. Начну с того эпизода, к которому я обещал вернуться. При встрече он рассказал мне такую историю. Будто бы они ужинали в ресторане Дома актера (ВТО) – Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна и он. К ним подошел пьяный Катаев и сказал: «Вот тебя не печатают и не ставят, а меня печатают, и даже идет уже собрание сочинений, но тебя все называют Михаил Афанасьевич, а меня – Валька…». «А это потому, Валя, что вы жопа, а я нет», – ответил Булгаков…

Прошло много лет, и я прочитал в книге «Дневник Елены Булгаковой» (далее –Дневник ЕС) следующее:
«25 марта. Вчера пошли вечером в Клуб актера на Тверской. Смотрели ста­рые картины… Потом ужинали. Все было хорошо, за исключением финала. Пьяный Катаев сел, никем не прошенный, к столу, Пете сказал, что он написал – барах­ло – а не декорации, Грише Конскому – что он плохой актер, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни. Наконец, все так обозлились на него, что у всех явилось желание ударить его, но вдруг Миша тихо и серьезно ему сказал: вы бездарный драматург, от этого всем завидуете и злитесь. – «Валя, Вы жопа». Катаев ушел мрачный, не прощаясь…».

Далее запись этого дня продолжается:
«Сейчас пришла с премьеры “Матери” в филиале Большого. Не­выразимо плохо!.. После “Матери” застала у нас Сергея Ермолинского, который уезжал месяца на полтора в Одессу…».

Вот так. Не было его там, просто ему по свежим следам тут же и рассказали эту историю, он ее запомнил и переключил на себя…

Тот же прием использован и в другом случае. Он пишет:
На прогоне, когда спектакль сдавали Станиславскому, Булга­ков выступил и как актер играл роль президента суда (в 5-й картине 3-го акта). Мольеровский парик украшал его голову. Он сидел на возвышении и с некоторым раздражением говорил, пере­бивая свидетеля Сэма Уэллера: «Я попрошу вас не рассказывать мне ни о каком генерале!»
Это что за актер? спросил Станиславский, с начала кар­тины приглядывавшийся к неизвестному исполнителю.
Да это наш Булгаков, шепотом ответил Станицын и зажег лампочку на режиссерском столике, приготовившись записать замечания.
Михаил Афанасьевич? изумился Станиславский. Ужас­но! А у меня и не мелькнуло раньше, что рядом такой актер! Тушите свет, тушите свет, как бы не помешать ему! И, вытянув го­лову, радостный, смотрел на сцену.
Я сидел поблизости, через проход в том же ряду, и все это ви­дел и слышал.

Обратимся снова к Дневнику ЕС:
«14 ноября 1934….Репетиция Пиквика со Станиславским… К.С. очень постарел, похудел. Мне показалось, что он утерял свою жизнерадостность, он как-то равнодушно и кисло принимал приветствия. Стал рядом со Станицыным за режиссерским столом в восьмом ряду. Стол покрыт был зеленой скатертью.
М.А. сидел рядом с К.С. Говорят, спектакль старику понравился…

16 ноября. Станицын сегодня рассказывал М.А., как старик отнесся к его появлению в Суде.
«Станицын называл ему всех актеров. Когда появился судья, Станиславский спросил:
– А это кто?
– Булгаков.
– Ага!.. (Вдруг – внезапный поворот к Станицыну). Какой Булгаков?
– Михаил Афанасьевич. Драматург.
– Автор?!
- Да, автор. Очень просился поработать.                                                                
Старик мгновенно сузил глаза, захихикал и стал смотреть на М.А.
Станицын это показывал смешно».                                                                     

Через много лет мне рассказывал  Виталий Виленкин:
«Ермолинского на этой репетиции не было и быть не могло – Станиславский никого бы чужого не потерпел, да особенно из другого  театра, не говоря уже про кино. Станицин рассказал точно – я сидел через одно место от Станиславского и все слышал… Ермолинский пересказал то, что ему рассказали Булгаковы».
Слова Виленкина подтверждаются также и тем фактом, что в Протоколе репетиции никакого Ермолинского не значится, а в эти протоколы заносились неукоснительно все присутствующие…  

Был один момент, когда Е. представилась возможность познакомиться с дневниками Елены Сергеевны и булгаковской перепиской. Совершенно очевидно, что ничего выписывать она ему не разрешала, поэтому он что-то запоминал, но очень приблизительно, потому-то у него такие расхождения с первоисточниками. Один пример такого запоминания я рассмотрел в эссе «Текстологический детектив», где он из целого письма правильно запомнил только одно слово – крейсирует…

Но мы несколько отвлеклись,  пора вернуться к другим «присутствиям».

А однажды днем я застал его в халате танцующим посреди комнаты. В доме никого не было, семья была на даче в Загорянке. Он сам открыл дверь и продолжал выделывать па, вскидывая босые ноги и теряя шлепанцы.
Миша, что с тобой? остолбенел я.
Творю либретто для балета. Что-то андерсеновское — «Калоши счастья». Вдохновляюсь...

Дневник ЕС:
«24 мая. Утром или, вернее, днем (мы поздно встали) пришел Дмитри­ев, а потом Сергей Ермолинский. Последний – прощаться, уезжа­ет в Одессу, а потом в Синоп.
28 мая. Мише пришла в голову мысль сделать балетное либретто «Калоши счастья» по Андерсену.

Как видим, идея эта родилась несколькими днями позднее отъезда мемуариста, да и не было в мае никакой Загорянки. Опять нестыковка!

И уж совсем «интимная ситуация»: вот он описывает, как больной Булгаков диктует Елене Сергеевне правку романа «Мастер и Маргарита»:
Почти до самого последнего дня он беспокоился о своем романе, требовал, чтобы ему прочли (кто?) то ту, то другую стра­ницу.
Сидя у машинки, Лена читала негромко:
«С ближайшего столба доносилась хриплая бессмыслен­ная песенка. Повешенный на нем Гестас к концу третьего часа казни сошел с ума….
Дисмас на втором столбе страдал более двух других…
Счастливее двух других был Иешуа. В первый же час его стали поражать обмороки, а затем он впал в забытье…».
Оставив чтение, она посмотрела на него.
Он лежал неподвижно, думал. Потом, не повернув головы в ее сторону, попросил:
Переверни четыре-пять страниц назад. Как там? «Солнце склоняется...».
Я нашла: «Солнце склоняется, а смерти нет».
А дальше? Через строчку?
«Бог! За что гневаешься на него? Пошли ему смерть».
Да, так, сказал он. Я посплю, Лена. Который час?.. Булгаков никому не разрешил бы присутствовать при этой работе…

Не соответствует действительности и утверждение Е., что он уже не выходил из их дома. Приходил – да, ходил за лекарствами – да, но чтобы находился там все время – ложь. Возле Булгакова в этот период дежурили по очереди три женщины – жена Елена Сергеевна, сестра Елена Афанасьевна и верный друг семьи – Марика, уколы ему делала она. Приходили также медсестры и врач Захаров. Е. в день смерти Булгакова в доме не было – он пришел только вечером… Таковы факты…

В те же последние дни Е. якобы встречается у Булгаковых с  Фадеевым и не только слушает их разговор, но и сам с ним разговаривает. Ничего этого не было. Свидетельствует Марика: «При визите Фадеева Ермолинского не было, в комнате находились только они и Елена Сергеевна. Мы с Еленой Афанасьевной сидели в другой комнате и не высовывались, потому что всё это было не нашего ума дело…».

Запись в Дневнике ЕС:
5 марта. «Разговор (приходил Фадеев)».
Далее она пишет, что через час – в половине восьмого – то ли после ухода Фадеева, то ли к концу визита Фадеева – приходит Сергей Ермолинский… Значит, при разговоре он не присутствовал.

Весьма интересно сравнивать тексты 1966 и 1982 годов. Пользуясь тем, что Елены Сергеевны уже нет, он подправляет свои записи.
1966. Мы осторожно переворачивали его. И как ни было ему больно от наших прикосновений, он крепился и даже тихонько, не застонав, говорил едва слышно, одними губами: «Вы хорошо это делаете… Хорошо…» Никого кроме нас, он уже к себе не подпускал.

 1982. Мы осторожно переворачивали его. Как ни было ему больно от наших прикосновений, он крепился и, даже тихонько не застонав, говорил мне едва слышно, одними губами: — «Ты хорошо это делаешь... Хорошо...». Никого, кроме Лены и меня, он уже к себе не подпускал.

Из письма А. Фадеева Елене Сергеевне:
«Нечего и говорить о том, что все, сопряженное с па­мятью М.А., его творчеством, мы вместе с вами, МХАТом подымем и сохраним: как это, к сожалению, часто бывает, люди будут знать его все лучше по сравнению с тем вре­менем, когда он жил. По всем этим делам и вопросам я буду связан с Маршаком и Ермолинским и всегда по­могу всем, чем могу».

А у Ермолинского (1982): «По этим делам и вопросам я буду связан с Ермолинским и Маршаком и всегда помогу, чем могу».

1966. В течение десятилетия он всё время трудился  над большим романом «Мастер и Маргарита»…

1982. В течение всей нашей десятилетней дружбы он работал над романом «Мастер и Маргарита», считая его своей главной книгой…

Далее весьма любопытная запись:
Первые главы я слушал, когда он жил еще на Большой Пиро­говской. Чтение состоялось на квартире Павла Сергеевича Попова, и обставлено было с сугубой таинственностью (Булгаков любил таинственность). Кроме меня, Павла Сергеевича и его жены, Анны Ильиничны, никого не было…

И уточняет, что это происходило в начале 1930 года.

Оставим в стороне его утверждение, что Поповы жили на Собачьей площадке, где они никогда не жили, и то, что он у них вообще никогда не бывал, а выбрал он их потому, что обоих к моменту написания его записок не было в живых, так что опровергнуть эту ложь – некому.

Известно также, что в марте этого года Булгаков рукопись  романа сжег и возобновил работу над ним только в 1932–33 годах…

Обратимся к цитировавшемуся выше протоколу допроса 11 марта 1941 года:
С писателем Булгаковым я познакомился в двадцать девятом году у него на квартире через его жену Белозерскую. Первые годы нашего знакомства я с ним встречался редко. Примерно с тридцать первого, тридцать второго года, когда Булгаков женился второй раз, на Шиловской, я стал встречаться с ним чаще... (Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна поженились осенью 1932 года. – Ю.К.) В результате этих встреч у меня с ним установились дружеские отношения. За три-четыре года до его смерти –  умер он в сороковом году –  я встречался с ним значительно чаще. Бывал у него на квартире…

Значит, дружбе было не десять лет, а три-четыре – если бы это было не в протоколе, а  в его воспоминаниях, можно было бы подумать, что он просто оговорился. А главное – никакого чтения тогда быть не могло: не пригласил бы осторожный  Булгаков едва знакомого Е. на «тайное чтение». Вся последующая сцена им тоже выдумана, как выдуман и эпизод, относящийся к возвращению Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны из Ленинграда, где на писателя обрушилась болезнь:
Я пришел к нему в первый же день после их приезда…. Воспользовавшись отсутствием Лены, он, скользнув к пись­менному столу, стал открывать ящики, говоря:
Смотри, вот — папки. Это мои рукописи. Ты должен знать,  Сергей, где что лежит. Тебе придется помогать Лене».

Нелепость! Елена Сергеевна вела весь архив писателя и ни в чьей помощи не нуждалась, это подтверждает и сам Булгаков: «Что будет?» Ты спрашиваешь? Не знаю. Вероятно, ты уложишь его в бюро или в шкаф, где лежат убитые мои пьесы и иногда будешь вспоминать о нем» (письмо в Лебедянь 15.6.38.). Сам же он не знал, где что лежит, и мучительно искал какую-то бумагу в «Психее», так они называли ее бюро. 

Боже мой, как мучительно разгребать эти нагромождения лжи, порой просто руки опускаются, но я обязан это делать – я же обещал Михаилу Афанасьевичу! Да, обещал – за те четверть века, что я приобщен к этому писателю, он настолько вошел в мою жизнь, что он мне даже снится. Когда такой сон при пробуждении не улетучивается, я спешу его записать. 

И вот в моем блокноте запись: «10 февраля 1992 года. Под утро приснился Михаил Афанасьевич. Мы сидим вроде бы у Таты – Наталии Ушаковой и говорим о каких-то бытовых пустяках. И с нами кто-то четвертый – НЛО – неопределенный людской объект. (И в другом сне – 90-й год – тоже был кто-то четвертый, но, как и этот –  непознаваемый – в том сне  еще присутствовала Елена Сергеевна.) Я рассказываю что-то грустное о Михаиле Афанасьевиче, он растрогался, я его утешаю – мы стоим в обнимку и оба плачем. Он почему-то очень высокий, худущий и с рыжей шевелюрой, торчащей дыбом. Потом я говорю, что о нем очень много врут. Он кивает – да, да, надо об этом написать книгу (вроде сам собирается), я говорю, что и я об этом думаю. Предлагаю, что каждую враку буду записывать на отдельном листке и давать ему подписать – чтобы было «документировано».  Он говорит  – это правильно, так и сделаем… На этом я проснулся».

Вообще-то, для того, чтобы подробно разобрать сочинения Е., надо бы соорудить целую книгу, в которой слева стоял бы его текст, а справа – опровергающие данные. Но читать такую книгу  было бы не под силу никакому нормальному человеку, не говоря уже о том, кто бы взялся ее сделать… Даже данный мой труд потребовал уйму времени и неимоверного терпения. И во многом облегчил мою участь своей неоценимой помощью мой друг, пятигорский булгаковед Сергей Бобров, за что приношу ему глубочайшую признательность. 

(Окончание следует)

Коротко об авторе

Юрий Михайлович Кривоносов родился в 1926 году в Москве. По достижении десяти лет соорудил себе по чертежам из детского журнала картонную коробочку, которая могла снимать на кинопленку. Через полгода получил профессиональный «Фотокор» 9х12. Потом война - воевал в составе Северного флота на западе, и в составе Тихоокеанского флота на востоке, окончил Военно-морское авиационное училище по специальности «аэрофоторазведывательная служба». После демобилизации  вернулся в Москву, поступил в журнал «Огонёк», где проработал двадцать семь лет. Заочно окончил филологический факультет МГУ. 20 лет проработал в журнале  «Советское фото».  С начала 80-х занялся изучением жизни и творчества Михаила Булгакова, в итоге создал две книги о нем. Одна пока существует лишь в Интернете, вторая опубликована в Канаде ... на французском языке. В России с издателями на русском языке «напряженка»…

Количество обращений к статье - 3673
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com