Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Семейные свитки
Рахель Лихт, Ришон ле-Цион

(Продолжение. Начало в №№ 205-209)

Книга Памяти жертв Катастрофы

1. Иссякли воды...
Я любила слушать мамины рассказы о Кременце. О чистейших его родниках, о развалинах старинной крепости на горе Бона и о крепостном глубоком колодце, стены которого уходили в глубину веков, но никогда не знали воды. И еще мама рассказывала об огромной еврейской общине, чьи деньги поддерживали талантливых и помогали нуждавшимся. Не удивительно, что переселившиеся в Палестину кременчане создали и на этой земле общину выходцев из Кременца, которая продолжала и здесь свою филантропическую деятельность. А когда в 1990 году монстр под названием СССР сдвинул железный засов и в приоткрытые двери устремился наружу поток советских евреев, во встречном потоке посмотреть на город своего детства отправились мамины бывшие земляки.


Вид на современный Кременец с горы Бона.
Напротив католического костела – здание старинного Лицея


Молодые сионисты на ограде Лицея. Кременец, 1920-е годы

Мы с мамой делали первые шаги на израильской земле, когда в Кременец прибыла группа израильтян, надеющихся прочесть поминальную молитву на могилах своих близких. Время и война не тронули развалины крепости, но стерли с лица земли страшный памятник нацизма – Кременецкое гетто. Вместе с ним исчезли улицы детства, родные дома и люди.

Израильтяне прочли Кадиш возле памятника жертвам нацизма, который поставили на месте гибели своих родных те немногие евреи, что вернулись после войны в Кременец. Но какое жалкое зрелище представлял собой этот облезлый, полуразрушенный камень на грязном заброшенном пустыре, напоминавшем свалку, а не место погребения нескольких тысяч безвинных. Похоже, что с памятью о жертвах в Кременце обращались не лучше, чем когда-то с самими жертвами. Поэтому никого уже не удивило плачевное состояние могил на старинном еврейском кладбище: могильные плиты украдены, а те, что еще не вынесены с кладбища, разбиты.


Большая кременецкая синагога, сожженная нацистами в феврале 1942 г.

Если бы приехавшие израильтяне не жили когда-то в Кременце, они бы могли заподозрить, что многовековая история кременецких евреев – всего лишь легенда их бабушек и дедушек. Но тогда легендой надо было признать и грамоту великого литовского князя Свидригайло от 6 мая 1438 года, в которой гарантировались торговые привилегии евреям Кременца. Тогда становилась легендой и перепись населения 1897 года, утверждавшая, что еврейское население городка составляло 37% от населения всего города. Тогда всё нужно было превратить в легенду, а историю города начинать с августа 1942 года, когда в нем были уничтожены узники Кременецкого гетто.


Братья Биберман перед отъездом в Палестину у могилы своего деда
Герша Менделя Ройхеля. Еврейское кладбище, Кременец, начало 1920-х

Но по Кременцу 1991 года шли вполне реальные, не легендарные люди, у которых с каждым новым шагом возникали все новые и новые вопросы. Почему нет достойного памятника погибшим? Почему разрушают древние могилы? Почему в краеведческом музее города, где экспонируются реликвии, отражающие историю родного края, не нашлось даже маленького уголка, где бы хранилась память о многочисленном населении, внесшем немалую лепту в процветание и развитие этого самого края?

Все эти вопросы израильтяне задали принимавшему их мэру города. Среди тех, кто эти вопросы задавал, была еще не найденная нами мамина подруга Фрида. Но зато, когда подруги встретились в Израиле, Фриде было что рассказать Рут о путешествии в город их детства.

Рассказала она и о тех минутах неловкости, которые пришлось пережить мэру, обстреливаемому со всех сторон вопросами гостей города. Не устояв под натиском возмущенных израильтян, мэр Кременца пообещал, что на следующий год, год 50-летней годовщины уничтожения жертв Кременецкого гетто, будет и памятник, и уголок в музее, и даже гостиница, в которой смогут остановиться израильтяне.


Памятник жертвам нацизма.
Кременец, 2006 г.

Мэр города сдержал слово. В 1992 году бывшие кременчане смогли возложить цветы и прочитать поминальную молитву возле нового памятника. И уголок в краеведческом музее был. И гостиница. Да только на этих израильтян разве угодишь! Условия в гостинице им показались ужасными. Подумаешь, не было воды. Не только гостиница - весь город страдал от отсутствия воды.

- Рутка, ты только представь себе - в Кременце нет воды! Ты помнишь, сколько там было родников? В Кременце нет воды... В городе, где в любом дворе, только копни - и забьет чистейшей источник!

Не иначе, вода покинула землю, в которой навеки погребены тысячи безвинных.


2. Пепел Клааса
Прошло много лет после окончания войны. Немногие оставшиеся в живых наши родственники уже давно нашли друг друга. А судьба тех многих, кто погиб на оккупированных территориях, похожа на тысячи других таких же судеб.

И все же...
Я помню, как взволновала маму заметка, появившаяся в конце 50-х в одной из советских газет. Это были выдержки из дневника Романа Кравченко. На протяжении 2,5 военных лет кременецкий школьник украдкой записывал все, чему становился невольным свидетелем.

Для кого-то странички бесхитростных записей подростка стали обличением фашизма (советское обвинение представило дневник мальчика на Нюрнбергском процессе в качестве свидетельских показаний), для мамы они стали полученной через много-много лет похоронкой. Именно в тот момент она мысленно распрощалась со всеми своими близкими, и среди них с самыми дорогими ей людьми: матерью и 15-летней сестренкой, гордой и отважной красавицей Фирочкой. (Так уж получилось, что обеих младших сестер моих родителей звали одним и тем же именем.)

В опубликованных выдержках из дневника мелькали знакомые названия кременецких улиц. И были строки, которые мама так часто пересказывала своим знакомым, что и я запомнила их наизусть. Это были строки о девушке Ф., которая ехала на казнь с гордо поднятой головой. Паренек писал о своей однокласснице и любимой подруге. А мама увидела в ней знакомые черты своей младшей сестренки.

Долгие годы в нашей семье в заветной сумочке с документами хранилась и эта газетная вырезка, и ответ из редакции газеты, и ответ самого Романа Кравченко, которому редакция переслала мамин взволнованный вопрос: "Кто скрывается за буквой Ф.?" Как будто от того, что расстрелянную девушку звали Фрида, что-то менялось в судьбе расстрелянной Фирочки. Как будто мало там погибло Фейг, Фрид, Фаин...

Всем жертвам Кременецкого гетто я посвящаю эту главу.

Из дневника Романа Кравченко:

17 июля 1941 г. Утром ходил к Ф. В городе висит распоряжение: всем евреям носить на рукаве белую повязку с шестиконечной звездой. Они превращаются в рабов Германии. Бедная Ф., что с ней будет?

20 июля 1941 г. ...Стоял в очереди за хлебом. Хлеб получить почти невозможно, распорядители – "милиция" – пропускают первым делом своих знакомых, потом нахалов, которые лезут вне очереди. Потом только очередь. В очереди стоит еврей, он близко к заветной двери с выбитыми стёклами. Подходит "милиционер" и ставит его в конец очереди. Проходит полчаса, и картина повторяется. В конце концов, он идёт домой, где верещат голодные дети.

21 августа 1941 г. ... Теперь самая важная новость: мероприятие №2 против евреев. Вывешено объявление на еврейском и немецком языках, следующего содержания: с 20 августа евреям запрещается ходить по тротуарам, по причине большого движения. Для них достаточно мостовой. Дальше. Если еврей встречает на своём пути немца, он должен его обходить на расстоянии 4-х метров. Если это распоряжение будет нарушено, то при первом случае еврейская община обязана будет уплатить 10 000 рублей. При повторном нарушении все евреи подвергнутся выселению из города.

29 сентября 1941 г. ...27-го введены новые "знаки отличия" для евреев: жёлтые круги диаметром в 10 см на груди и спине. Вид препротивный.

24 октября 1941 г. ...Поговаривают, что в Кременце заводят гетто для евреев. Они в панике. По слухам, взять с собой можно будет только одежду, кровати, постель.

31 января 1942 года. Евреям отдан приказ, очистить 10 улиц, на которых живут немцы. Это – до 14-го. А в течение следующих 6 недель в городе будет организовано закрытое гетто...
В город противно выйти. Картины, какие не повторяются. Люди молча оставляют свое добро. Для них выделены самые грязные, густо заселенные улицы. В городе 10 тысяч евреев. Если их упаковать в эти улочки, одно можно сказать наверняка – тиф.


Кусочек улицы Широкой, одна часть стороны которой
в феврале 1942 года была границей еврейского гетто

22 февраля 1942 года. Наша бывшая Широкая, потом Мазепы, а теперь Риттерштрассе, принимает необычный вид. Одна ее сторона отходит к гетто, там загораживают все улицы и переулки заборами, забивают досками все окна и двери...
Одна сторона улицы живая: рестораны, милиция пьяная шумит; другая - забитая, мертвая, отвратительная. И есть люди, которые радуются этому новому облику города. Гетто огораживают со всех сторон, вход будет, кажется, только со стороны сгоревшей синагоги.

1 марта 1942 г. Вчера в 4 часа гетто закрыли. Теперь ни войти, ни выйти нельзя без специального разрешения. Такие разрешения только у тех, кто работает на предприятиях города. Проводятся последние мероприятия по полному отделению евреев: заколачивают все двери и окна, выходящие на "христианские" улицы.

8 августа 1942 г. ...В городе ожидается еврейский погром. Все данные говорят за то, что он должен произойти в ближайшее время. В городе имеется 6 грузовиков, принадлежащих гебитскомиссару. На них устроили высокие загородки из досок. В городе опять появилось гестапо; они одолжили на предприятиях около сотни заступов и лопат. Ясно?..
Днём был в городе. По нашей главной улице Широкой – Риттерштрассе ходить нельзя, там масса милиции. Они стреляют, если в гетто кто-нибудь выглянет в окно или появится на улице... По некоторым сведениям, утром вывезли около тысячи пятисот человек – врачей, инженеров, ремесленников. По-видимому, вывезли тех, кого не будут расстреливать. Говорят, в гетто есть оружие, оттуда отстреливались, даже будто бы убили жандарма. Жаль, что только одного.


Фотографии уничтоженных в Кременецком гетто потомков Герша Менделя Ройхеля, чьи имена мне установить не удалось: первая слева фотография подписана так: "Балаклава (Крым), 6 октября 1909 г." Мама и сама сомневалась, какая именно из сестер ее отца изображена на фото; фото в центре подписано: "1934 год, 11, 5 лет". В том далеком 1934 имя девочки, по-видимому, было известно каждому в семье; и, наконец, фото справа. "Всё это ею сшито, связано и придумано..." – вспоминала мама о запечатленной на фотографии девушке. Имя автора этого рукотворного шедевра я, увы, не запомнила...

9 августа 1942 года. Началось сегодня ночью. В город со всего района согнали полицаев. Гетто плотно окружено. В 2 часа ночи там послышались ужасные вопли, вслед за тем беспорядочная револьверная стрельба. Действуют немцы.

10 августа 1942 года. Объявлено что-то вроде военного положения. Хождение только до 6 часов. По главной улице ходить нельзя. Гестаповцы стреляют во всех, кто выглянет в окно или выйдет на улицу. Эта сволочь имеет наглость называть себя христианами, у них даже на поясной пряжке надпись "Gott mit uns" – "С нами Бог". Если он есть, то хорош же бог, который смотрит на всё это спокойно.

11 августа 1942 года. Последний акт трагедии в нашем городе подходит к концу. Пишу о вчерашних событиях. Вчера не мог, не был в силах.
За вчерашний день расстреляны около пяти тысяч человек.
У нас за городом – старый окоп, длиной около километра. Окоп Якутского полка, стоявшего в нашем городке при царе. Там производят экзекуцию.
Вывоз из гетто начался приблизительно в три часа утра и продолжался до поздней ночи.
Ужасное зрелище! Ворота гетто широко открыты, и за ними – очередь обречённых, по двое в ряд. Подъезжает автомобиль, очередь в молчании подвигается, первые пары укладываются на дно грузовика, следующие – на них, так – в несколько слоёв. Полное молчание – ни говора, ни плача. Пьяные в стельку шуцманы подгоняют отстающих прикладами, ими же утрамбовывают лежащих в грузовике. Грузовик отъезжает, даёт газ и мчится за город.
Навстречу ему едут такие же грузовики с высокими дощатыми бортами, наполненные одеждой. На ней сидит "милиционер", с довольным видом играет дамским зонтиком.
Грузовик мчится за город. Четыре шуцмана, стоящие по углам, то и дело матерятся и опускают приклады на спины лежащих.
И вот место назначения.
Грузовик останавливается, обречённые сходят, раздеваются тут же, мужчины и женщины, и по одному движутся ко рву. Ров наполнен телами людей, пересыпанными  хлорной известью. На валу сидят два раздетых по пояс гестаповца, в руках пистолеты.
Люди спускаются в ров, укладываются на трупы. Раздаются выстрелы. Кончено. Следующие!
Не знаю, что может чувствовать человек в свою последнюю минуту, не хочу думать, можно сойти с ума.
Были такие, кто пробовал сопротивляться, не хотел раздеваться, не хотел входить в ров. С ними кончали на месте и сбрасывали в яму.
Вот она заполнена, милиция присыпает её землёй.
Очередь движется к следующей, места всем хватит.
Вот один, раздетый уже догола, пригибаясь к земле, побежал по полю. Гестаповцы ухмыляются, следя за ним. Он отбежал уже метров двести. Тогда оба, спокойно прицеливаясь, начинают стрелять. Через несколько минут и его сбрасывают в яму.
Видели человека, который, направляясь к яме, жевал хлеб.
Милиционеры, единственные непосредственные свидетели всего этого, после нескольких минут пребывания там, трезвеют. Их заряжают новой порцией алкоголя.
Гестаповцам заряжаться не надо.
Им это не впервой.
Они забрасывали ещё живых людей гранатами в ямах в Ровно и наблюдали потом, как земля двигалась под напором шевелящихся тел, это на них не действовало. Они расстреливали бесконечные ряды людей, выстроенных над дорожными рвами в Киеве. Они перед погромом в Дубно отделили всех специалистов, предложили им выбрать по одному ребёнку из своих детей и возмущались, впадали в бешенство, когда эти несчастные отказывались работать, прося, чтобы их расстреляли вместе с семьями.

19 августа 1942 года. Сегодня везли Ф.
Не могу отдать себе отчета в моих чувствах. Очень тяжело, стыдно. За людей, которые смотрят на это с безразличием или злорадством. "Что, он жалеет жидов? Идиот!" <...>
Чем Ф. хуже вас? <...> Она была хорошая девочка и храбрая. Она ехала стоя, с гордо поднятой головой.
Это было полчаса назад, в шесть часов тридцать пять минут 19 августа 1942 г. - я уверен, что и, умирая, она не опустит головы.
Ф., знай, я помню тебя и не забуду и когда-нибудь отомщу!

31 августа 1942 года. Проходили вчера мимо тех окопов, где лежат расстрелянные. Гладкая белая площадь. Трупы разлагаются, пухнут. На поверхности видны ноги, руки. Собаки растаскивают покойников.

2 сентября 1942 года. ...Сегодня ночью подожгли гетто.

4 сентября1942 года. Обгоревшие столбы, клочья какого-то тряпья, запах гари. Еще недавно здесь жили, трудились... А сейчас – пустырь, груда камней..."

Им всем было по 15 лет в 1942 году: и маминой Фирочке, и расстрелянной подружке Романа Фриде и самому автору дневника Роману Кравченко. 15 лет было в 2005 году и российской школьнице Тане Никитиной, из работы которой "Память и предупреждение" я взяла приведенные здесь выдержки из дневника Кравченко.

3. Мои бабушки
Я не была избалована бабушками. Потому что не знала ни одну из двух возможных.

Рахель – так звали маму моего папы - пропала без вести в первые же дни войны. Ее муж, Шойл, простился с ней в июне 1941 года на старой западной границе, через которую Рахель не пропустили. Без забытых в суматохе документов ее не пропустили в жизнь.

Как могло случиться, что она забыла эти проклятые бумажки дома? О чем думала, собираясь в дорогу? О маленькой дочери, как на грех отправленной в то лето в пионерский лагерь? О том, что не на кого оставить больную мать? О доме, где все таким трудом нажито, своими руками сколочено. О муже, который сердится, торопит и не дает собраться с мыслями. Да, конечно, он прав, сначала надо найти их младшенькую.

Шойл был прав, днем позже он бы уже не застал дочь в лагере. Теперь их двое, они живут на вокзале, через который идут на восток переполненные людьми эшелоны. В одном из эшелонов должна ехать их Рахель.

В те страшные дни в общей суматохе вокзального столпотворения легче было потеряться, чем кого-либо встретить. Шойл снова сердится. Опять жена "копается". Вот еще один эшелон с беженцами миновал их станцию, и опять Рахели нет среди пассажиров. Беженцы уверяют, что немцы уже совсем близко. Уезжать и спасать жизнь дочери? А вдруг Рахель приедет следующим эшелоном? Надо еще немного подождать. Девочке всего 13, как он справится с ней один. Подготовила ли ее мать к вступлению в девичество? Надо купить ваты! Много ваты. Сколько еще продлится эта война? Месяц? Два? Девочка не понимает, зачем отцу столько ваты.
Вдруг пронёсся слух, что эшелоны из Ровно будут идти через Харьков. Мелькнула надежда, поманила отца и дочь за собой в неустроенную жизнь теперь уже харьковского вокзала. Фирочка терпеливо сносила все неудобства, которые, она знала, закончатся, как только приедет мама. Мама приедет и сразу появится вкусная еда и мягкая постель. Вот только будет ли в маминых силах прекратить эту войну?


Фирочка с родителями, Ровно, весна 1939 года; справа - имя Мирьям Ройхель (Лемберг) в Книге Памяти жертв Катастрофы в Музее «Яд ва-Шем» в Иерусалиме

Измученные, растерянные, вглядываются они в лица беженцев. Нет, и в этом эшелоне Рахель не приехала. Может быть, в следующем? Но каждый следующий может оказаться последним. Открытые платформы, переполненные измученными людьми. Кажется, вон на той платформе едут ровенчане. Но Рахели среди них нет. Есть люди, которые видели, как она вернулась в Ровно. Никто не видел ее уезжающей. Некоторые говорили, что она и не собиралась уезжать, другие видели ее в доме у больной матери. Шойл помнит, что жена все время противилась отъезду. Он подгонял ее только тревогой за судьбу их дочери. Успокоилась? Знала, что муж не даст девочке пропасть?

Многие бежали от войны, но были немощные и больные, которые не могли передвигаться, были и такие, что боялись оставить свои дома без присмотра. Подумаешь, невидаль, немцы... Опыт прошлой войны оказал им плохую услугу. Многие из них помнили, как менялись власти в годы Первой мировой войны. Как жили и под красными, и под белыми, и под зелеными, и под поляками, и под немцами тоже жили... "Немцы – культурный народ", - успокаивали себя остающиеся. Было голодно – да, но выжили. Был грабеж – это да, поэтому нельзя оставлять дом без присмотра.

Где была в это время и на что надеялась моя бабушка Рахель, никто не знает. Может быть, она верила, что война вот-вот закончится и надо сохранить дом, чтобы мужу с детьми было куда вернуться. А, может быть, прособиралась и опоздала на очередной эшелон. А другого уже не было.

В одном из последних эшелонов, едущих на Восток, Шойл с дочерью покинул  харьковский вокзал. Впереди у них месяцы скитаний, болезней и сиротства, пока на дорогах войны они случайно не встретят старшего сына Абрашу, пока не перевезет их к себе, в Сибирь, средний сын, Арон. О судьбе оставшихся в Ровно рассказывают страшное. Но никто не запретит девочке верить в чудеса. И еще долгое время после освобождения родного города она верила, что ее мама жива, и разыскивала ее до тех пор, пока с дальнего хутора, на который каким-то образом попало ее письмо, отправленное подружке в Ровно, не пришел ответ. "Не ищи, никого в живых нет, всех расстреляли, - писала ей тетя подружки. - Я спаслась, потому что меня спрятал муж-поляк".

Уже давно зарубцевались военные раны. Шойл, приехавший по вызову Арона в Москву, так и остался жить в столице. Женился на москвичке. Софья Григорьевна рано осталась вдовой и детей завести не успела. Нас, дедушкиных внуков, принимала за своих.

Только в 1955 году Шойл, наконец, решился съездить в Ровно. Не верилось, что Рахель исчезла бесследно. Казалось, что можно найти свидетелей, если не ее жизни в Ровно, то хотя бы ее смерти. Но все поиски наталкивались на глухую стену молчания. Не будь она когда-то его женой, можно было вообще усомниться в ее существовании.

В 1958 году поездку отца в Ровно решили повторить его дети. Им хочется пройти по знакомым улицам, посмотреть на родной дом, найти людей, которые помнят их детьми. Абраша, Арон и Фирочка идут по городу. Как бы их мама гордилась ими! Все, слава богу, вышли в люди. Абрашка бухгалтер, деньги считает, Арончик строит города, а ее малышка Эстерка, надо же, выучилась на доктора, людей лечит. Вот они шагают по улицам Ровно. Взрослые и красивые, ее дети.

Братья быстро нашли дом, который выстроил когда-то для семьи Шойл. Деревянное покосившееся от времени крыльцо. Несколько ступенек, и они уже стучат в знакомую дверь. На короткий миг Фирочке даже поверилось, что она увидит на пороге родное лицо, незабытые черты. Дверь открывают. На пороге... О, господи, да ведь это же их бывшая соседка по двору!

Радость узнавания натыкается на полное равнодушие соседки. Нет, она не помнит, кто тут жил ДО войны, ведь это было так давно. Нет, она не узнает их. Нет, она не даст им войти в ЕЕ квартиру. Пока братья пытаются объяснить, что им бы только посмотреть, Фирочка видит в полуоткрытую дверь кусочек комнаты со знакомой мебелью. Интересно, сохранилась ли на буфете та царапина, которая так огорчала когда-то ее маму? И видно ли еще то пятно на обивке дивана, за которое ей так досталось тогда от матери?

Квартира и мебель пережили ту, что так радела о порядке в доме.
И все же Рахель повезло – сохранилась строчка в письме, написанная ее рукой. Сохранилось несколько ее фотографий.

Мирьям – так звали маму моей мамы – разделила судьбу всех узников Кременецкого гетто. От бабушки Мирьям не осталось ни одной фотографии, ни одной строчки, ни одной вещицы, ничего, кроме скудных маминых рассказов.

Я не была избалована бабушками. Потому что не знала ни одну из двух возможных. Осталась только память о них, да их имена, занесенные в Книгу Памяти жертв Катастрофы в музее «Яд ва-Шем» в Иерусалиме.

(Продолжение следует)

Количество обращений к статье - 3830
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com