Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Семейные свитки
Рахель Лихт, Ришон ле-Цион

(Продолжение. Начало в №№ 205-213)

Книга Стыси Лемберг

1. Синяя кружка
Рискну упомянуть здесь общеизвестные исторические факты, без которых трудно понять и историю появления синей кружки, и одержимость евреев- первопроходцев. Речь идет о тех древних временах, когда евреев еще не изгнали с их земли, когда Эрец-Исраэль славилась своими густыми лесами, плодоносными садами и плодородными землями.

"Страна, где зерна столько, сколько песка в пустыне, а вино течет подобно водным потокам", - свидетельствовали об Эрец-Исраэль древние египтяне. "Земля весьма плодородна, изобилует пастбищами, богата растительностью... Поэтому она густо заселена, пестрит городами и деревнями...", - писал про Эрец-Исраэль не склонный к романтическим преувеличениям Иосиф Флавий.

Леса, сады, плодородные земли – все это было, да где быльем поросло, а где и вовсе исчезло вместе с изгнанием хозяев этих земель. Легионеры-завоеватели вырубали леса, потому что нуждались в широких дорогах для преследования евреев-бунтовщиков. Турки использовали лес на растопку паровозов, следующих по маршруту Александрия - Дамаск. Остальное довершила природа. Свободно разгуливающие среди поредевших лесов ветра поднимали в воздух ничем не сдерживаемые комья земли. Дожди смывали с облысевших склонов остатки плодородной почвы. Лесистые холмы превращались в каменистые бесплодные скалы, а некогда цветущие долины - в смрадные болота.


Старинный мост через Иордан. На обратной стороне открытки письмо
из Тверии в Кременец, от Авраама Бибермана к матери Бейле

Такой видели Палестину многочисленные паломники, посещавшие христианские святыни Иерусалима в начале ушедшего XX века. Хозяева этих пустошей и болот в большинстве своем жили в богатых домах Бейрута и не интересовались своими бесплодными владениями. А рассеянные по стране еврейские поселения были малочисленны и бедны. Их количество стало быстро увеличиваться после 1922 года. Но не потому, что Великобритания получила от Лиги Наций мандат на управление Палестиной. А потому, что составной частью полученного мандата стала принятая в 1917 году "Декларация Бальфура" о создании в Палестине "национального очага еврейского народа".

Возвращение евреев в свои палестины вызвало взрыв недовольства арабского населения страны. Напуганное британское правительство, нарушая все ранее принятые на себя мандатные обязательства, пыталось уменьшить хлынувший поток иммигрантов, сократив квоту на въезд. Но как никакие запруды не могут перекрыть ход ручейка, так никакие запреты британского правительства не смогли остановить поток энтузиастов. Их ручейки не иссякали. Ловко обходя преграды, теряя свои воды на долгом пути к цели, они, в конце концов, объединялись с другими такими же юркими ручейками, чтобы превратиться в могучий поток первопроходцев.

Первопроходцы заселяли те каменистые пустыни и малярийные болота, на которые давно махнули рукой их владельцы в Бейруте, с готовностью "отдававшие" никчемные земли за большие деньги. Вольно же было бывшим хозяевам считать, что, избавляясь от негодных для ведения сельского хозяйства земель, они совершают весьма выгодную сделку. И что малярия и черная лихорадка довершат их усилия по уничтожению ненавистных соседей.

Их недальновидность простительна.

Они столкнулись с людьми не только одержимыми идеей создания собственного государства, но с народом, которому, несмотря на многовековое изгнание с родной земли, удалось сохранить веру, что "в будущем году - в Иерусалиме"...


Первые дома ба-Арец, первые саженцы. Лейб Биберман (слева)
и семья Авраама Бибермана. 1930-е годы

Я помню, как на прощальном обеде в кругу московской родни перед нашим отъездом в Израиль, папина сестра Фирочка потребовала, чтобы я произнесла эту фразу на иврите. Тот "экзамен" я, запинаясь на каждом слове, все-таки выдержала!
Брату моей бабушки Мирьям, Пинце Лембергу, пришлось держать куда более сложный экзамен. Но и он, и другие первопроходцы, возделывавшие и осушавшие малярийные болота, успешно справились с выпавшими на их долю испытаниями, хотя не было у них ни земли, ни денег на ее покупку. И не было среди них ни фермеров, ни землевладельцев. Фермеры и землевладельцы не заинтересовались проектом, выгода которого была вилами на болотах писана.

Средства на освоение новых земель черпались из заветной синей кружки. Из той самой жестяной кружки синего цвета, которая стояла почти в каждом еврейском доме, и в которой оседали мелкие или крупные денежки, ровно столько, сколько обитатели дома могли позволить оторвать от семейного бюджета.

Стояли такие кружки и у жителей Кременца. Раз в месяц содержимое их домашних копилок переходило в городскую Синюю кружку, с которой мать Пинци, Стыся Лемберг, обходила еврейские семьи своего города. Собранные деньги Стыся передавала в большую Синюю кружку, которую позднее стали именовать "Керен Каемет ле-Исраэль" (Еврейский Национальный фонд).

На эти деньги и скупались земли для еврейских поселений, приобретался первоначальный весьма убогий сельскохозяйственный инвентарь и покупались первые посевные культуры. В дальнейшем поселенцы должны были жить и питаться только на то, что они заработали своим трудом.

Синяя кружка-копилка сделала свое дело: на закупленных землях выросли поселения, стали плодоносить поля, расцвели вновь сады, жизнь возвращалась. Но и после возрождения Государства Израиль в 1948 году Еврейский Национальный фонд не прекратил своего существования. Просто у него появились иные задачи: возрождение природных ресурсов страны и посадка на оскудевшей земле лесов.
Впрочем, леса начали сажать одновременно с освоением новых земель. Только лесов было еще очень мало, все деревья в них была на счету и среди них очень трудно было заблудиться. Давид Гофштейн, попавший в 1926 году в Лес Герцля, конечно, имел все основания подтрунивать: "Что это за лес, здесь даже нельзя пошушукаться".


После трудового дня. 1930-е годы

Сейчас в наших лесах найдется местечко и пошушукаться, и шашлычки приготовить. Но есть в Израиле лес, где никогда не дымятся мангалы. Имя ему - Лес Шести миллионов. В память о шести миллионах евреев, погибших во время Катастрофы, в этом лесу посажены вечнозеленые деревья. Плиты с некоторыми именами вмурованы в каменную стену канала, по которому в пору зимних дождей несется бурный водяной поток.

Вода течет, время бежит... С водой пришли мы в этот мир...

Пинця был предпоследним ребенком в семье Стыси и Исраэля Лембергов. Он был любимцем Стыси и, может быть, именно поэтому так близко к сердцу принял идеи сионизма, которыми была преисполнена его мать. Пятилетняя Рут, моя мама, не запомнила отъезд своего молодого дяди в Палестину в 1922 году. Но она очень хорошо помнила, как плакала бабушка Стыся над письмами своего сына. А плакать было над чем.

Пинця писал про жару, от которой трескались прокладываемые ими дороги и раскалывалась от боли их головы. Про внутренний жар тропической лихорадки, изматывающей не меньше, чем палящие лучи ненавистного солнца. Зимние дожди не принесли облегчения. Ветер прижимал к телу не просохшую за ночь одежду. Озноб, сотрясающий озябшее тело, был почти неотличим от приступов лихорадки. Промокшие и продрогшие возвращались поселенцы с полевых работ в свое холодное жилище. Скудный обед с обязательной порцией хинина не насыщал и не согревал их. Горький привкус хинина преследовал и казался неотъемлемым вкусом любой еды.

Стыся вновь и вновь перечитывала письма сына. Потом вытирала набежавшие на глаза слезы, брала в руки Синюю кружку и шла собирать средства на осушение болот, в которых погибал ее любимец, на лекарства, в которых так нуждались умиравшие от черной лихорадки халуцим, на покупку все новых и новых земель будущего еврейского государства.

2. Пинця жив!
Стысе и Исраэлю Лембергам посчастливилось умереть своей смертью задолго до начала Второй мировой бойни. Просторный дом Лембергов стоял на пригорке, окруженный старыми тенистыми деревьями. Когда-то Исраэль Лемберг был обеспеченным человеком, сумевшим дать образование четырем своим сыновьям. Старший, Давид, или, как его называли в семье, Душка, слыл философом, книжником и славился на весь Кременец знанием большого числа иностранных языков и своими чудачествами, вызывавшими нескончаемые шутки кременчан. Второй сын, Пэна, был математиком и шахматистом, не знаю, нашел ли он приложение своим знаниям, но чемпионом города по шахматам становился неоднократно. Не был обделен талантами и бабушкин любимец Пинця. Его картины украшали стены дома. А его пение привлекало в дом Лембергов много слушателей. Младший сын, Мендель, был музыкантом, играл на нескольких инструментах, обучал кременчан игре на скрипке, дирижировал им же организованным хором и всячески пропагандировал музыку среди молодежи.

Уже здесь, в Израиле, нам с мамой довелось встретиться с одним из учеников Менделя. Восторг его воспоминаний не угас даже после того, как выяснилось, что во время нашей беседы из его квартиры исчезла моя сумка. Привычке хозяина держать наружную дверь открытой удивляться не стоит. У создателей Государства Израиль было не принято запирать двери дома. Непонятно, откуда взялась моя привычка оставлять сумку с деньгами и документами у порога.

Зато рассказ очевидца помог мне мысленно заглянуть в дом Лембергов, где всегда звучала музыка. Так что ничего удивительного не было в том, что и Мирьям, и моя мама великолепно пели и слыли знатоками оперной музыки. Мой брат унаследовал музыкальность Лембергов. Нам с папой разрешалось только изредка подпевать в семейном хоре. Когда появилась на свет моя первая племянница, меня попросили заменить пение чтением стихов, чтобы не испортить малышке музыкальный слух. Я очень старалась не нарушать запрета. И может быть, именно поэтому абсолютный музыкальный слух девочки перешел по наследству к ее сыну. Так что в том, что внук моего брата еще в школьном возрасте был удостоен звания лауреата нескольких международных и всероссийских музыкальных конкурсов, я вижу и свою заслугу.


Участники движения "Молодежь Сиона". Кременец, 1920 г.  В первом ряду
первый справа - Пинхас (Пинця) Лемберг, рядом с ним - Авраам Биберман.
Во втором ряду вторая справа – Фейга Биберман (Гофштейн),
в середине – Пэна Лемберг, первый слева – Ханох Ройхель

По уверению кременчан дом Стыси Лемберг славился не только музами всех мастей. Сионистская деятельность хозяйки дома была широко известна далеко за пределами родного города. Я не берусь точно сказать, с кем именно из знаменитых борцов за образование еврейского государства сотрудничала высокообразованная и властная Стыся Лемберг. Помню только, что названное мамой имя было из когорты известных сионистов.

В моей памяти сохранились только те рассказы, которые мама повторяла неоднократно. О сионистких подвигах бабушки мама не распространялась, но всегда подчеркивала, что главенствовала в доме именно она, бабушка Стыся. И хотя ее муж Исраэль исправно сидел во главе стола, вел пасхальный седер и читал субботние молитвы, следила за строгим соблюдением еврейских традиций в доме бабушка. А дедушка исподтишка их нарушал, слыл в семье чуть ли не "якобинцем", с надеждой посматривал в сторону восточных революционных соседей и всячески баловал своих внуков. В глубоких карманах его лапсердака всегда водились лакомства для детей. Надо ли говорить, что внуки его обожали. Когда Исраэля не стало, дела отца перешли к старшему сыну. Впрочем, вряд ли Пэна унаследовал что-то большее, чем право вести пасхальный седер в отцовском доме. Ко времени маминого отрочества богатство дома Лембергов превратилось в предание.

Похоже, что духом сионизма проникся только один из детей Стыси Лемберг, Пинця. Сожалела ли об этом мать, которой пришлось расстаться со своим любимцем, не знаю. Но когда умерла Стыся Лемберг, переписка с Пинцей заглохла сама собой. Моя мама не сумела связать между собой эти события, и была уверена, что голова бедного Пинци, на которую он больше всего жаловался в письмах, таки не выдержала и раскололась. Не было никакого сомнения, что он погиб в черных болотах, так и не осушив их.

После смерти родителей моя бабушка Мирьям была вынуждена превратить родительский дом в пансион. Прибыли это не принесло. Квартиранты исправно только ели, а за стол и комнату платили неисправно. Мирьям оставалось утешать себя тем, что старшая дочь Рут уже давно зарабатывает себе на жизнь, да еще и младшую сестру балует обновками. У Рут золотые руки и доброе сердце. Как это иногда бывает, унаследовав неброскую внешность отца, Рут во всем остальном походила на мать. Она с доверием смотрела на жизнь, имела спокойный уравновешенный и деятельный характер. А гордая Фирочка была себе на уме, не желала входить в чье бы то ни было положение, была требовательна, но лицом – вылитая Мирьям, красавица.

Из всей шумной компании родни, собиравшейся в довоенном доме Лембергов, в живых осталась только одна Рут. Пинця сгинул в Палестине, а остальные члены семьи Лембергов разделили участь узников кременецкого гетто.

Так долгие годы думала моя мама. И вдруг, буквально накануне нашего отъезда из России, Левуся прислала бомбу немедленного действия. Ее взрыв был настолько оглушительным, что я не сразу поняла, каким образом Левуся (мамина родственница со стороны Ройхелей) нашла в Израиле неизвестных нам Лембергов. О странностях этой находки я задумалась позднее, а в момент чтения письма меня больше волновало состояние моей мамы, которая, услышав Левусину новость, как заведенная повторяла: "Это дети Пинци! Так значит, Пинця жив! Так значит, он не умер от малярии!"

Благодаря все той же Левусе вскоре выяснялось, что Пинця не только выжил, но и женился и дал жизнь двум детям, маминым кузенам, Изику и Зоар. Вот только сам Пинця не дожил до того дня, когда в Израиль приехала его племянница Рут. Так что знакомиться с нами в первые дни нашего пребывания в Израиле приезжали его дети. Изик примчался первым, вызвавшись перевезти наши баулы на первую съемную квартиру в Израиле. Это была не только первая наша квартира, но и первая наша неделя в стране, так что моих познаний в иврите хватало только на определение направления пути нашего следования. Я робко произносила: "ямина" (направо) и "смоля" (налево), - что, кстати сказать, вызывало восторг Изика. Он одобрительно кивал головой, но, не доверяя моим языковым познаниям, проверял мои слова взмахом руки в нужном направлении. В ту первую нашу встречу мы смогли поговорить только о самом насущном: в арендованной нами квартире отсутствовала кровать для ребенка, посуда, стулья и, вообще легче перечислить то, что там присутствовало. Я ступила на израильскую землю без багажа, держа в одной руке ладошку 4-х летнего сына, а в другой – сотрясаемую болезнью Паркинсона руку полуослепшей мамы. Эдна, жена Изика, добросовестно составляла список вещей, чтобы в следующий приезд восполнить недостающее. А я не менее добросовестно "вспоминала", как эти вещи называются на иврите. Для первой недели пребывания в Израиле мой иврит был не так уж и плох.
Но мы не смогли утолить жажду обеих сторон поговорить о семье. Для наведения мостов брат и сестра привезли с собой Левусю. Бедная, она еле справлялась с хлынувшими на нее со всех сторон вопросами. Нам было интересно узнать о жизни Пинци, который не только не погиб в болотах, но и осушил их, и построил поселок, в котором живут сейчас его дети и внуки. И, когда мы приехали в Кфар-Виткин, младшая из его внучек, Сигаль, с гордостью показала мне мост, который ее дедушка Пинця построил через реку Александр.

Наверное, когда-то этот деревянный мостик был чудом рукотворным. Но на меня большее впечатление произвела сама Сигаль. Только что демобилизовавшаяся из армии и находящаяся, казалось бы, в самом пофигистском возрасте, девушка с гордостью рассказывала о жизни своего деда. В то время как мой четырехлетний продолжатель рода больше интересовался лягушками, сигавшими при нашем приближении с берега в воду.

Изик и Зоар забросали мою маму вопросами о семье своего отца. Воспоминания Пинци о матери, активной сионистке, о талантливых братьях и роскошном родительском доме с раннего детства будоражили фантастическими видениями воображение его детей, воспитанных в пуританских условиях строящегося и воюющего государства. Как же вытянулись их лица, когда о своем детстве начала рассказывать моя мама, которая не застала ни зажиточного дедушкиного дома, ни собственного конного выезда. Она рассказывала, как бедствовала, как с трудом сводила концы с концами и жила за счет квартирантов сестра их отца Мирьям.
Вскоре недоумение маминых двоюродных проявилось не только в выражении их лиц, но и в словах. Уж не знаю, что именно они произнесли на непонятном нам иврите, но ответный возглас Левуси: "Вы что, не верите, что они ваши родственники?!" – я, тем не менее, поняла.

Они верили и не верили одновременно. Совпадали имена, но отсутствовали фотографии. И наши вновь обретенные родственники не могли понять, как могло случиться, что у мамы не сохранилось ни одной фотографии семьи Лембергов. Да, они были наслышаны о зверствах нацистов, но не представляли масштаба постигшего евреев Кременца бедствия. Выросшие среди постоянных войн, они не могли себе представить кременецких лишений. И продолжали интересоваться какими-то фамильными драгоценностями и документами на землю. Последнее то ли было очередным мифом Пинци, то ли действительно Исраэль Лемберг приобрел когда-то в районе Тверии землю и завещал ее тому из своих детей, кто первым обоснуется на земле предков. Завещанная земля, несомненно, принадлежала Пинце и его детям, но кто теперь знает, где эта земля?

Трудно налаживать отношения с совершенно незнакомыми людьми, даже если эти люди - твои близкие родственники. Иная ментальность была реальной преградой. А между нами долго стоял еще один барьер – язык. Я с трудом понимала иврит и еще с большим трудом на нем говорила. Эдна немного знала идиш, на котором она пыталась разговаривать с мамой. Впрочем, для выражения чувств порой можно обойтись и без общего языка. И когда на Рош-а-Шана (еврейский Новый год) на пороге нашей квартиры возник посыльный с корзиной, наполненной разными сортами шоколада, было совсем не трудно догадаться, кто прислал этот щедрый подарок.

Жаль, что встречались мы с найденными родственниками не часто. Тому виной и наша "безлошадность", и, конечно, занятость Изика. Вся его жизнь была подчинена расписанию работы на собственной ферме. Он и к нам приезжал между дойками своих коров. Держать на ферме помощника было ему не по карману. Работник на его ферме появлялся только во время очередной войны, которых много выпало на долю Изика. И тогда он брал винтовку и уходил защищать свою страну, оставляя на ферме одного их тех добровольцев, которые приезжали из Америки и Канады на помощь воюющему Израилю. К сожалению, Изика уже несколько лет нет в живых. Он умер внезапно от сердечной недостаточности, хотя до этого никогда не жаловался на сердце. Он вообще ни на что не жаловался. Так и умер на ходу. Светлая ему память.

Зоар, сестра Изика, больше всего расспрашивала мою маму об их бабушке Стысе. Пинця боготворил мать и назвал дочь в ее честь. Я так и не поняла, какая связь между именами Стыся и Зоар. Одно не подлежит сомнению: рассказы Пинци о его матери полностью совпали с рассказами моей мамы о твердом характере бабушки Стыси, ее активной сионистской деятельности и строгом соблюдении еврейских традиций в доме.

Книга Баруха Бера Лихта

1. Наивный дедушка Шойл
Мой дедушка Шойл (так на идиш произносили древнее имя еврейского царя Шауля, превратившегося в русской транскрипции в Саула, откуда и пошло, как видно, имя Савелий, которым дедушку стали называть в Москве), так вот, дедушка Шойл был старшим сыном из двенадцати детей Баруха Бера Лихта.

Обычай давать ребенку двойное имя у евреев появился сравнительно недавно, не далее как несколько столетий тому назад. В более древние времена второе имя давали только тяжело заболевшему ребенку в надежде обойти судьбу. Во времена, о которых идет речь в моем повествовании, ребенка нарекали двойным именем сразу при рождении. В двойном имени часто объединяли имена умерших родственников как по отцовской, так и по материнской линии. Иногда второе имя было идишским вариантом первого ивритского. Случалось, что два имени объединяла вместе только звуковая аллитерация.

Внуки помнят, что дома дедушку называли Берл или Берко - уменьшительное от имени Бер. Отсюда возникло отчество Беркович в паспорте моего дедушки Шойла. Названный в честь прадеда сын папиного брата из Берка превратился в Борьку.
Как не были редкостью у евреев сдвоенные имена, так не были редкостью и раздвоенные бороды их владельцев. А именно такую бороду я увидела на одной из прибывших к нам из Москвы фотографий.
- Это мои дедушка и бабушка, - объяснил папа.

По своему малолетству я решила, что это фотографии моих дедушки и бабушки. Про бабушку Рахель я знала, что она "потерялась" во время войны. А живший в Москве дедушка Шойл со дня на день ожидался к нам в гости. При виде незнакомого дедушки на фотографии я трусливо представляла те насмешки, которые немедленно свалятся на мою голову, как только дедушку и его раздвоенную бороду увидят во дворе мои подружки. Но приехавший вскоре дедушка Шойл был гладко выбрит. А папин дедушка Берл и его борода так и остались на фотографии да еще в памяти его внучек.


Барух Бер Лихт и его жена Хая

Смотрящий на меня с фотографии дедушка Берл соответствует образу, созданному рассказами его внучек. В немногословие и добродушие дедушки Берла легко верится. Труднее поверить, что этот благообразный человек с бородой и в шляпе был каменщиком.

На долгоиграющих стройках нашей округи мне довелось повидать немало самых разных каменщиков, они не то что бород, но и шляп не носили. Остается предположить, что и дедушка Берл не сразу стал дедушкой и что к тому времени, когда его борода успела вырасти и разделиться на две части, он уже работал строительным подрядчиком.

Не знаю, сохранились ли в послевоенном Ровно дома, которые строил Берл Лихт и унаследовавший отцовскую специальность мой дедушка Шойл. Его дочь Фира помнит только здание польского банка.

Дедушка Шойл бороды не носил, и с работой ему чаще всего не везло. После рождения старшего сына Абраши он, было, подался вместе с братом Иосифом на восток, на заработки. Но Иосифа, уехавшего из дома вместе со своей невестой Хиней, ничего не удерживало от дальнейшего продвижения на восток вместе с отступавшей Красной Армией. А у Шойла в Ровно оставалась жена с маленьким сыном. Он успел вернуться домой до того, как новая государственная граница разделила многие семьи и судьбы. Вскоре в семье Шойла и Рахель родился еще один сын, мой папа Арон. Единственная дочь Фирочка родилась одиннадцатью годами позже. Не самая удачная разница в возрасте между детьми. Особенно девочке доставалось от среднего брата: отвоевывающий свое право на самостоятельность подросток гнал от себя путавшуюся под ногами младшую сестренку. Потом он уехал в Вильно учиться на строителя. Не в пример деду, он метил сразу в строительные подрядчики.

На каникулы домой приехал совершенно другой Арончик. Этот новый говорил на красивом идише и баловал сестренку подарками. Больше всего ей запомнилась подаренная Арончиком книжка о милом и смешном котенке, посещающем школу для котят. Книжка называлась "Пимпусь Саделко". Вскоре Арон подарил сестренке настоящего котенка. Живой, не нарисованный котенок не сходил с рук своей маленькой хозяйки и, конечно, носил имя Пимпусь.

В фотоальбоме, найденном нами у Фриды в Израиле, есть фотография маленькой Фирочки. "Ты там совсем девочка, на крылечке..." – написала я своей тетушке в Москву. "С Пимпусем?" – живо отреагировала бабушка двух внуков.


Фирочка с котенком по имени Пимпусь, Ровно, Песах, 1939 год;
на том же крыльце в то же время - семья Шойла и Рахель Лихт. Крайний
справа – Абраша, крайний слева – Арон, в середине нижнего ряда – Фирочка,
за ней – Рахель, справа от нее – Шойл, справа от Арона – Фрида

Целых три года отделяют от войны стоящую на крыльце черноглазую девочку с Пимпусем на руках. Но я рассматриваю не котенка, а крыльцо дома, который дедушка Шойл построил для своей семьи. Достроить вторую часть дома, где бы могла жить семья женившегося перед войной Абраши, дедушка не успел. Война прервала стройку и погнала его прочь от родного дома, на крыльце которого семья сфотографировалась в мирный Песах 1938 года. Слепящие лучи весеннего солнца исказили лица стоящих на крыльце людей. А жизнь перетасовала их судьбы на свое усмотрение. Чернобровая красавица Фрида, невеста Арона, через год уехала в Палестину. Арон женился на ее подруге Рут, о существовании которой он, стоящий на крыльце, даже не подозревает. Война пощадила и дом, и крыльцо, и бежавших на восток Шойла с детьми. Не пощадила она только оставшуюся верной своему дому его хозяйку, мою бабушку Рахель. Но прежде чем война ворвалась в жизнь этих напряженно вглядывающихся в объектив людей, она превратила в поле боя Польшу, до поры и времени уступив Ровно Советам.

Странной была эта советская власть, депортировавшая вглубь СССР ровенских поляков и открывшая учебные заведения для еврейской молодежи. Благодаря последнему новшеству средний сын Шойла Арон и младший брат Шойла Лева стали студентами архитектурного отделения львовского политехнического института. У строительного подрядчика Шойла появилась надежда на постоянный заработок и возможность доказать жене, что он в состоянии обеспечить, а не только разорять семью.

Но Рахель долго не могла ему простить того, что скобяная лавка, полученная ею в наследство от отца, перейдя во владение мужа, сначала перестала приносить доход, а потом довела семью до финансового краха.

Да, торговать дедушка Шойл не умел. Зато он умел строить. И очень гордился, что его средний сын, Арон, перегнав отца и деда, стал главным инженером. О безработице, которая преследовала Шойла вплоть до прихода в Ровно советской власти, в семье вспоминать не любили. И в 1947 году, когда всем, кто до 1939 года проживал на польской территории было дано разрешение на возвращение в Польшу, никто из детей Шойла да и он сам не захотели покинуть Советский Союз.
Но даже после более чем двадцатилетней жизни в стране Советов мой дедушка Шойл не смог усвоить самых простых советских истин. Он так и не смог понять, почему продавцы смотрят на покупателей, как на своих заклятых врагов. Почему не расшибаются в лепешку, чтобы угодить покупателям и тут же заказать отсутствующий в магазине товар.

- Захожу я в скобяную лавку, - вспоминал дедушка Шойл. - И нужно мне, к примеру, купить строительных гвоздей сотни две, и шиферных гвоздей сотню. И, к примеру, нет в лавке шиферных гвоздей. Раскупили. Так уже к вечеру, если утром зашел, или на следующее утро, если я под вечер заглянул в лавку, у лавочника эти самые, нужные мне шиферные гвозди будут непременно! Хозяин пошлет приказчика за ними в Варшаву. А как же иначе? Ведь если у него не будет нужного мне товара, я же в другой лавке начну покупать.

Дедушкины рассказы об услужливых продавцах удивляли нас с братом.
Также удивляла нас дедушкина манера читать газеты: в длинном списке должностных лиц он выискивал еврейские фамилии, редко встречавшиеся в прессе в конце 50-х. Улов был невелик, но с каждой новой находкой в душе наивного дедушки Шойла появлялась надежда на конец мракобесия.

Я вновь вспомнила о дедушкиной манере чтения газет совсем недавно, когда, просматривая военные архивы, натолкнулась на докладную записку лиц,  возглавлявших Управление пропаганды ЦК ВКП(б). Авторы записки, призванной проанализировать состояние советской культуры в годы Второй мировой войны, делали то же самое, что и мой дедушка в годы начинающейся оттепели. И то, что могло бы порадовать моего дедушку, заставило ответственных работников культуры бить во все колокола. Советское искусство в опасности! Московская консерватория, Большой театр, Московская филармония заполонены... евреями.
Документ подписан 5 августа 1942 года. Пятью днями позже русский школьник, свидетель уничтожения кременецкого гетто, запишет в своем дневнике: "Последний акт трагедии в нашем городе подходит к концу... За вчерашний день расстреляны около пяти тысяч человек". Сталинская зачистка, начавшаяся в 1948 году, велась таким образом, чтобы у советских школьников рука не поднялась назвать это массовое истребление людей трагедией. После 1948 года авторы докладных записок могли уже меньше волноваться за советскую культуру.

За два года до смерти дедушки Шойла на его улице появилась вывеска редакции журнала "Советиш геймланд". Не было случая, чтобы дедушка не остановил меня перед этими странными буквами-значками. Он так гордился этими буквами, будто сам их придумал.

Остается только догадываться, как бы могло обрадовать возрождение издательства на родном идише моего второго дедушку – Давида Ройхеля, доживи он до этого времени.

А еще дедушка Шойл подарил мне куклу. Взамен тряпичной, сшитой мамиными руками, дедушка вручил мне настоящую, покупную куклу, о которой я несмело мечтала. И каким бы искусным ни было мамино рукоделие, как бы мою куклу ни отличали наряды, сшитые мамиными руками, мне мечталось о кукле вроде тех, с которыми играли мои подружки. В стандартном платье, с глупым целлулоидным личиком и в настоящих тапочках. Я была в таком восторге от дедушкиного подарка, что мамин упрек, что я "разоряю" дедушку, не нашел в моей душе никакого отклика. Я ведь и не думала никого разорять, а только честно ответила на вопрос, что бы я хотела получить в подарок! Странный народ эти взрослые: сами учат говорить правду, и сами же потом ругают за нее.

2. Москвичи в эвакуации
Брат Шойла, Иосиф, (мы его называли "папин дядя Иосиф", чтобы отличить от "маминого"), был так же немногословен, как и его отец Берл. Хотя, возможно, что наследственная черта характера тут не при чем. Ответственная должность в министерстве вполне могла выработать у Иосифа осторожную молчаливость. Но ведь не всегда же он был важным работником госаппарата! Первая мировая война пришлась на его юношеские годы. Решение покинуть родительский дом он принимал за двоих, уговорив на побег из дома юную Хиню. Значит, тогда ему хватило красноречия уговорить любимую девушку вместе осваивать чужие края: Бердичев, Житомир, Киев, Харьков. Москва в этом списке появилась нескоро. В Житомире на свет появилась их дочь Лена, она же - Нюся. Только на этот раз речь идет не о двойном имени. Леной девочку записали в метрике, а Нюсей называли только в кругу семьи.

Ну, почему Нюся – понятно. Ленюся – Нюся. Остается объяснить, почему в свидетельстве о рождении девочки вместо обычного "Елена" было записано "Лена".

Если вспомнить, что рождавшиеся в те годы и в той стране младенцы получали имена: Сталина, Рэм, Искра, Идея, Индустрия и даже Тракторина, то имя Лена в этом "революционном" ряду все же напоминает имя собственное, хотя и было дано в честь вождя пролетариата, умершего как раз в тот год, когда появилась на свет дочь Иосифа и Хини.

Долгие годы семья Иосифа жила в коммунальной квартире на Соколе. В той самой комнате, где спали на раскладушке в военное время мои родители. Где позже жили возвратившиеся из эвакуации то дедушка Шойл, то его дочь Фирочка.
Между Фирой и Нюсей всего четыре года разницы. Но познакомились они только после перенесения советской границы на Запад. Только после присоединения родного Ровно к Советскому Союзу Хиня обрела возможность встретиться с родителями, которых она не видела более 20 лет. Эту возможность еще надо было воплотить в жизнь. В хлынувших на Запад воинских эшелонах гражданским пассажирам ехать не полагалось, а пассажирские поезда на бывшие польские территории еще не ходили. Но Хиня умела улыбаться, а солдаты... они ведь тоже чьи-то сыновья. Нюся уверена, что добраться до Ровно им помогли именно мамины улыбки.


Иосиф Лихт с женой Хиней и дочерью Нюсей. Москва. 1946 г.

В Ровно 15-летняя Нюся обнаружила, что вся ее родня говорит на незнакомом польском языке. Мелькающий в речи идиш был тоже ей незнаком. И все же отношения с новой родней потихоньку налаживались. Дедушка Берл катал московскую внучку в санях по городу. Двоюродный брат Абраша подарил ей настоящие лайковые перчатки. А подаренная кем-то из родни красивая самодельная муфточка надежно защищала руки девочки от январских морозов 1940 года. Вот только с маленькой Фирочкой, дичком смотревшей на незнакомку, связь наладить не удалось. После четырех классов польской школы и одного класса еврейской Фирочка не говорила по-русски. И все же букву "Л", вышитую на муфточке Нюси, Фира узнала. "Лихт?" – спросила она, гордая своими познаниями. Москвичка отрицательно покачала головой и сказала непонятное: "Лена". Какое отношение "Лена" имеет к девочке Нюсе, Фира тогда не поняла. В следующий раз двоюродные сестры встретились уже после войны.

"После войны" – как коротко звучит эта фраза по сравнению с долгими военными годами лишений и бедствий, которые выпали на долю обеих девочек.
Москву начала бомбить уже через месяц после начала войны. Вглубь страны потянулись эшелоны с эвакуированными. Работников министерства, в котором работал Иосиф, планировали эвакуировать во Владимир. По месту назначения уже был отправлен багаж, но Хиня все тянула с отъездом, хотела дождаться возвращения мужа из командировки. Когда 16 октября 1941 года в Москве была объявлена всеобщая эвакуация, матери и дочери ничего не оставалось, как присоединиться к эвакуируемым работникам министерства.

До Горького Хиня с Нюсей добирались на попутных машинах. Дороги были запружены машинами, телегами и военной техникой. В доступном всем ветрам кузове полуторки, в котором сидели прижавшись друг к другу москвичи, было тряско и зябко. Ночью их машина угодила в кювет. До ближайшей деревни пришлось добираться пешком. Шли, оступаясь в темноте, падали и снова брели вперед, к теплу и ночлегу. Хиня поддерживала ушибленную при падении из машины руку и радовалась, что они не обременены багажом. Правда, когда их пустили в избу переночевать, об отправленном во Владимир багаже, вспоминала с тоской: спать пришлось на голом полу. Утром рука Хини распухла и подозрительно посинела. Нашлись умельцы, соорудившие из дощечек самодельную шину.

В Горьком ночевали в помещении министерства. Те, кому не хватило места на столах, спали на полу. Тем, кто приехал без багажа, спать и на том, и на другом было одинаково жестко. Но и таких ночей выпало немного. Эвакуированных отправляли дальше в тыл. Только уже не во Владимир, куда ушел их багаж, а по Волге, в Сызрань.

Запруженная тюками, народом и площадной руганью волжская пристань напугали девушку. Но стоило ей очутиться на барже, как захотелось тотчас вернуться в тот ад, казавшийся уже раем по сравнению с условиями, в которых они оказались в трюме соляной баржи. В этом "ковчеге" им предстояло плыть до Сызрани. Утрамбованные будто кильки в банках люди, возможно, терпеливо переносили бы свое положение, если бы каждая минута в тесноте и обиде приближала их к конечной точке маршрута. Но день сменился ночью, а ночь новым днем. И этот новый был до безумия похож на предыдущий: баржа все также стояла посередине реки напротив Горького. Двое суток измученные жаждой, голодом и смрадом собственных испражнений пассажиры терпеливо ждали, когда о них вспомнят и отправят в путь. Двое суток молчала напуганная Нюся. А на третьи она заговорила. Но уж лучше бы она молчала. Слушая полусумасшедший бред дочери, Хиня бессильно плакала: девушка явно тронулась умом.

Кому-то из мужчин пришла в голову спасительная мысль имитировать на барже пожар. Жгли палубные доски. Огонь увидели с берега и к барже выслали пожарный катер. Пожарники не успели опомниться, как на борт их катера уже перескочили организаторы "пожара" и заставили везти их на берег.

На баржу парламентеры вернулись на буксире, который должен был тащить их баржу к месту назначения. Голодные пассажиры получили горячий суп, к трюму подвели времянку - появился свет. Но самое главное - баржа двинулась вниз по Волге, а к Нюсе вернулось сознание.

В Сызрани эвакуированных разместили в школе. По домам расселяли постепенно. Хозяйка дома, в котором поселили семью Иосифа, называла навязанных ей постояльцев "вшивыми москалями". Вшами успели обзавестись во время путешествия на барже. В маленькой выделенной им хозяйкой комнатке Хиня поддерживала образцовую чистоту.

На четырех квадратных метрах их комнатки с трудом размещались только одна кровать, один стол и один стул. Чемоданы, на которых спала Нюся, днем прятали под родительскую кровать.

Когда министерству, а значит и Иосифу, пришел срок возвращаться в Москву, в комнате стало не столько свободнее, сколько голоднее. Только летом 1943 года Хиня с Нюсей наконец получили от Иосифа вызов домой, в Москву. Жизнь потихоньку входила в свои берега: Иосиф работал, Нюся училась в институте.
Ее двоюродная сестра Фира, которую война лишила сразу и матери, и дома, вошла в их семью позднее. Из сибирской эвакуации он рвалась в родной Ровно, а попала с семьей брата в Ульяновск. Сразу после окончания ульяновской десятилетки она уехала в Москву, где в то время уже жил вернувшийся из Новосибирска ее отец. Не имевший своего угла Шойл пытался пристроиться к одинокой вдове, которых так много было в те годы. Фира с мачехой не ужилась и поселилась в семье своего дяди Иосифа. На правах москвички и старшей сестры Нюся вызвалась помочь младшей подать документы в институт.

- Где ты хочешь учиться? – поинтересовалась московская студентка.
- Не знаю... Но только не в медицинском! – уверенно ответила Фирочка.

Весь день Нюся водила сестру по московским институтам, весь день Фирочка отвергала их один за другим. Так и вернулись домой ни с чем.

На следующий день Фирочка ушла из дома одна. Вернулась с сообщением, что подала документы.
- Куда? – поинтересовались родственники.
- В медицинский.

(Окончание следует)

Количество обращений к статье - 3723
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com