Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Хана Сенеш: жизнь - миссия
Шуламит Шалит, Тель-Авив

О людях, подобных ей, говорят: он ушёл в расцвете жизненных и творческих сил. О Хане можно сказать, что она ушла еще до расцвета, ну, какой расцвет в 23 года... Самое-самое начало... А как была талантлива! И какая цельная глубокая натура!

Справка из энциклопедии (перевод с иврита): Хана Сенеш, 1921-1944, поэт, парашютистка, родом из Венгрии, выдающаяся личность в истории еврейского народа и в истории Израиля 20-го века. Приехала в страну в 1939 году, была членом кибуца "Сдот-Ям" в Кейсарии. Во время Второй мировой войны вызвалась добровольно отправиться в оккупированную фашистами Европу для организации спасения евреев, но попала в плен и была расстреляна в Будапеште, в тюрьме. В 1950 году останки её были перевезены в страну и захоронены на горе Герцля в Иерусалиме".

Всё, написанное ею, в том числе стихи, дневник, пьеса из жизни кибуца, вошло в книгу "Хана Сенеш. Жизнь, миссия и гибель", впервые опубликованную в 1946 году. В сборнике "Хана Сенеш, жизнь, миссия и гибель" на иврите, издания 1966 года, уже десятого по счёту, было 380 страниц. А в 1975 году та же книга вышла на русском языке в издательстве "Библиотека-Алия" (в переводе А.Белова и И.Лапидота) – по-русски она называется "Хана Сенеш. Жизнь, миссия и героическая смерть".

В более поздних изданиях этой книги мы находим и письмо её к матери и брату Гиоре (она называла его Джори), и воспоминания о Хане её матери и некоторых друзей. Книга знакомит нас с молодой девушкой, которая могла бы стать большим поэтом или прекрасным учителем, воспитателем, а, может быть, политическим или общественным деятелем типа Голды Меир, ибо с юных лет удивляла окружающих четкостью и определенностью своих взглядов и была пылким полемистом, чем иногда отпугивала ухажеров. Ее взрослая жизнь, ее творчество только начинались, но она успела стать личностью, а ее ранняя и трагическая смерть вознесла ее имя в символ, сделала героиней еврейского народа. Написав за свою жизнь горстку стихотворений, Хана Сенеш  несколькими из них заслуженно вошла во все хрестоматии израильской поэзии.

Эли,
Ше-ло йигамер ле-олам.
А-хол вэ-а-ям,
Ришруш шел а-маим,
Барак а-шамаим,
Тфилат а-адам.                                                                                                               24.11.42                                             

Даже, если бы она, безбожница, оставила "слышащему" иврит и любящему эту землю и этот берег моря и небо над ними, только эти несколько строчек, обращённых к Б-гу, они остались бы навечно в нашей памяти и в сердце. Ее молитва проста и бесхитростна, слова выплеснулись на одном дыхании - из глубины влюбленной в красоту мира юной души. И точно так же, всего за пять минут, со слезами на глазах, написал к этим стихам музыку композитор Давид Захави. Моше Бреславский, знавший лично Хану и еще в 1946 году издавший первую книгу о ней, разыскал композитора-затворника, так он его называл, в кибуце Наан и протянул тетрадку со стихами, найденную им среди оставшихся в кибуце Сдот-Ям вещей Ханы. Так возникла эта бессмертная песня.

Хана назвала свое стихотворение "Алиха ле Кейсария" (Прогулка или Дорога в Кейсарию), но в народе, положенное на музыку, оно известно как "Эли, Эли". Эли – от Эль, мой Б-г. (Из дневника: "Молиться по трафарету я не могла… Но беседу человека с Творцом… я… открыла для себя").

Мой Б-г, пусть не будет конца этому песку и этому морю, шороху воды, блеску небес и молитве человека. 

Вот и всё содержание. Ришруш - шорох, шуршание, шелест, но когда мы говорим о листьях, о деревьях, а Хана Сенеш говорит о воде, и такое неожиданное сочетание слов "ришруш шель а-маим" даёт осязаемое ощущение шороха воды по гальке, воды, откатывающейся обратно в море... Этого звука, этого чуда в переводах на русский никому не удается передать…

Боже, даруй бессмертие
Дали морской,
Вышине голубой,
Придорожной траве
На песчаной канве,
И молитве людской.  (пер. В.Горт)

Приведем  и более поэтичные и "поющиеся" варианты перевода:

Господь, мой Бог,
Пусть всё это длится века –
Шуршанье песка,
Воды колыханье,
Ночное сиянье,
Молитвы строка
. (Пер. Р Левинзон)

И еще один пример:

О, Бог, мой Бог...
Пускай не исчезнет со мной
Песок и прибой,
Дыхание моря.
Сияние молний,
Молитвы покой.  (Пер. Зор И.К.)

Есть и другие переводы, тоже неплохие, но все они уступают чуду оригинала. Может, оптимальный перевод еще случится, а пока что мне хочется поблагодарить автора сайта http://zhurnal.lib.ru/z/zahar/eli.shtml и за его перевод (последний из приведенных выше), и за ноты к песне, и за то, что собрал в одном месте сразу  разные ее исполнения.

"Э-ли, Э-ли", этому слову, повторенному в песне дважды, не требуется даже нотной записи, сами звуки - музыка... Есть много прекрасных песен на идише и на иврите, но в этой есть то неуловимое нечто, чему трудно найти точное определение.  Казалось бы,  поэт воспевает вечную красоту мира, а голос звучит, как прощание с ним. Возможно, потому, что музыка родилась, когда уже известно было о горестной судьбе автора стихотворения. Стихи светлые и трагические одновременно. И мелодия Давида Захави, и голос хорошего исполнителя завораживают с первого же звука, а стихи Ханы Сенеш с первой же строки попадают в наш слух, как в открытое сердце.           

Что же она успела написать за свою короткую жизнь? Около сорока  стихотворений, некоторые всего в четыре-шесть строк, часть на венгерском, остался дневник, начатый тринадцатилетней девочкой, но она вела его почти десять лет, сохранилась пьеса "Скрипка" (на иврите), собраны ее статьи, одна из них – "Еврейские мотивы в венгерской литературе", тексты ряда выступлений - раздумий о сионизме, о рабочем движении, его настоящем и будущем...

В 1991 году на глаза мне попалась книжечка под названием "Хана",  на иврите. Года издания я, к сожалению, не записала, но помнится, что издана она была к какой-то очередной годовщине со дня смерти Ханы Сенеш. В книжечке - 71 страница. Удивительное в ней было то, что, судя по штемпелям, она проделала путь из кибуца "Сдот-Ям" в Кейсарии за границу, потом обратно в Израиль и, в конце концов, оказалась в Рамат-ганской центральной библиотеке. На одной из печатей удалось разобрать: "Халуцианской молодёжи в галуте - от кибуцного движения", на другой –  Biblioteca di Torino, Italy. Если дать волю воображению, можно предположить, что некто, найдя книгу о необыкновенной еврейской девушке Хане в библиотеке  итальянского города Турина, уже не мог с ней расстаться, потом репатриировался в Израиль и вернул книгу в библиотеку, но другую и в другой стране.

Открыла наугад: "Одна идея занимает меня всё время – Эрец-Исраэль, всё, что с этим связано, отзывается в сердце, прочее неважно... Всё, что я любила до сих пор, померкло, исчезло. Для меня загадка – как я могла жить до сегодняшнего дня?"

Подумала: может, для того, кто прочел эти строки в Италии, все, что он любил до тех пор, померкло и исчезло, как и для Ханы?..

И ещё несколько строк: "Ничего случайного не было в моей жизни... Всё определялось внутренней потребностью..."

Хана, дома ее звали Анико, родилась в Будапеште 17 июля 1921 года; её отец Бела Сенеш (Шлезингер, 1894–1927) – известный венгерско-еврейский писатель. И его жизнь была короткой, он умер, когда Хане было всего шесть лет, но он написал много пьес, новелл, романов, рассказов для юношества, а пьесы его ставились неоднократно. Эту семью знали в Будапеште и в еврейских,  и в нееврейских кругах.


Родители Ханы – Бела и Катерина Сенеш.
Фото из архива Вашингтонского Музея Холокоста

У них был огромный сад, большой дом, благоустроенный, тёплый, очень уютный, домашний дом – с чудесной бабушкой Фини. В четыре года отец спросил дочь, какой подарок обрадовал бы ее больше всего. Анико ответила: "Я  знаю, что каждая девочка должна любить своих родителей больше всего на свете, но если вы дадите мне свое согласие, я буду любить бабушку Фини больше вас". И были красавица-мама, любимый и любящий отец, старший брат Гиора. Все, кто интересовался судьбой и биографией Ханы Сенеш, поражались, в том числе и её собственная мать, как девочка, росшая в таких тепличных условиях, сумела – и так рано – созреть душевно и духовно, чётко и трезво определив своё предназначение – знала, кто и что она, и что она должна делать...


Ей еще нет и 17-ти...

Ей нет ещё и 17-ти... В её дневнике мы находим такой набросок о книге "Мой народ" Иосифа Ниро: "Моё внимание привлекло большое сходство между судьбами еврейства и судьбами той части венгерского народа, которая живёт на чужбине, за пределами родины, как национальное меньшинство в соседних странах... Герой книги – венгерский учитель, который совершенно растерялся. На его долю выпали тяготы, муки голода, лишения. Он всегда прибит, унижен, и это сломило его дух. Чтобы получить должность в румынской школе, он принимает православие, превращается в румына. Сейчас его презирают и те, и другие".

И Хана приводит такую параллель: "Разве нам не известны подобные случаи среди евреев? Все те, что меняют свою веру, свой народ ради должности, ради туманных и несбыточных грёз – остаются оторванными и от христианской, и от еврейской среды. Ибо в ту минуту, когда человек выходит за рамки своей национальной принадлежности, он теряет под ногами почву. И если даже ему посчастливится подняться и вознестись на разных этапах материального бытия, - у него нет пути в жизни. Его путь ведёт к падению, к моральной опустошённости... Я горжусь своим еврейством и моя цель – уехать в Эрец- Исраэль, участвовать в строительстве своего государства".

А вот строки её выступления перед еврейской молодёжью, через месяц ей 18: "Выпрямитесь! Потому что у вас есть родина, есть идеал, есть цель... Есть одно место на свете, где наши братья-евреи строят родину, не для себя, не для шестисот тысяч, которые там находятся, а для 17 миллионов евреев...". 

Тогда, в 1939-м, она не знала, что из этого числа 6 миллионов погибнут, остальные рассеются кто куда, ассимилируются - и те, кто хочет, и те, кто не хотел бы – тоже, ибо в таких условиях многие из нас жили. И мне кажутся удивительными мысли и слова 18-летней Ханы Сенеш: "...есть только одно место на земном шаре, куда евреи не эмигрируют и куда не бегут в поисках убежища, но просто приходят к себе домой. Мы, может быть, единственные в мире, кому есть куда возвращаться". И она повторяет: "Кто этого не чувствует,  у того не будет почвы под ногами".

Хана Сенеш приехала в страну в сентябре 1939 года, продолжала изучать иврит, два года училась в Нахалале, в сельскохозяйственной школе. То и дело возвращалась мыслями к родному дому, к маме, брат её был тогда уже во Франции.

Стихотворение "На пути" написано в Кейсарии, в 1942 году. Вот перевод В.Горт:

Голос звал – я оставила дом.
Чтоб в пути устоять на ногах.
Не пойти – означало: крах.
Но внезапно на стыке дорог,
Уши накрепко сжав,
(чтобы голос умолк), -
Я заплакала:
- Боль извечной утраты
Ступившего за порог.

На иврите последние две строки звучат так: "И я плакала, как будто что-то потеряла".  Мне кажется, что, отойдя от буквы оригинала, переводчица нашла удивительно точные слова, передающие суть сказанного поэтом: "Боль извечной утраты / Ступившего за порог".

Да, были минуты сомнения. Ведь расставание с домом, с родными больно, да и многое оттуда виделось иначе. И ей было знакомо это: а стоило ли? Она честно ставит перед собой этот вопрос и без колебаний отвечает: "Всей душой верю: из многих путей – это путь истинный. Я - равноправный человек и живу у себя дома (другое дело, что пока - лишь в ощущениях)..."

Главное, она не раскаивалась в своем выборе, любую работу делала с любовью. Описывает и физическую работу - в поле, на ферме, на кухне, но и открытие читального зала, концерт оркестра под управлением Губермана. Хана очень любила музыку, "Ноктюрн" Шуберта могла слушать снова и снова. В конце 1941 года она становится членом кибуца Сдот-Ям (Кейсария). Она изучала страну, интересовалась всем – историей, рабочим движением, сравнивала жизнь в городе, кибуце, мошаве, она пишет, анализирует... Именно здесь, узнав, что Хагана по согласованию с английским командованием готовит группу парашютистов для помощи жертвам Катастрофы и организации сопротивления в Европе, Хана решает, что именно она подходит для этой нелегальной миссии. Она знает языки – немецкий, венгерский, английский, французский, и  она вернется в горящую Европу – сделать что-нибудь самой, лично. А если повезет, то и повидает свою мать.

Рассказывает Рэувен Дафни: "Я увидел её на встрече парашютистов в связи с отправкой в тыл врага (Рэувен хорошо знал Югославию – Ш.Ш.). Я тогда еще не был включен в отряд… Она была единственной девушкой в группе, куда меня пригласили,  и задавала  много дельных вопросов в связи с этой дерзкой операцией. Мне и в голову не приходило, что она – в числе тех, кому доверена такая миссия. Я думал, что она, как и я, приглашена, чтобы дать информацию об одной из стран, куда направлялись парашютисты".  И дальше: "Я был поражён тем душевным жаром, который она вкладывала в выполнение боевого задания. Затем мы встретились в Каире. Хана настойчиво уговаривала меня присоединиться к ним... В ту пору я еще плохо знал Хану Сенеш, и ее личность в какой-то мере оставалась для меня загадочной. Она была неиссякаемым источником шуток, острот и веселья… и вдруг совершенно преобразилась - в ней загорелось то внутреннее пламя, которое побудило её взять на себя столь трудную и рискованную миссию... Не было среди нас человека, который был бы так уверен, что наша миссия увенчается успехом, как она".

11 марта их переправили в Италию, а 13 марта 1944 года началась операция по переброске их в Югославию, где Хана оказалась у партизан и провела там несколько месяцев. В Югославии однажды вечером Рэувен и Хана встретились с женщиной-партизанкой, которую Рэувен знал с детства. Она казалась старухой. Он не сразу узнал её. В волосах её белели седые пряди. И только тут Рэувен узнал, что подруга его детства – еврейка. Она поведала о страшных страданиях, постигших еврейское население в Европе. Хана была потрясена этой встречей. Через несколько дней она отдала Рэувену на хранение стихотворение из нескольких строчек... Но до того, как я их приведу, надо объяснить, что в утренней молитве на Рош ха-Шана мы произносим: "Ашрэй йошвей бэйтэха..." и означает это: "Блаженны пребывающие в твоем доме..." Это слово "ашрэй" повторяется потом снова и снова...  Блажен тот, кто...  Вместо нескольких слов – одно. Иврит Танаха часто поражает такой емкостью слов и понятий. Неожиданно, просто и бездонно.

Хана Сенеш изучала иврит и Танах с радостью и удивлением, как и многие из нас, но намного раньше нас. Она начала свое стихотворение так: "Ашрэй ха-гафрур шэ-нисраф вэ-hидлик леhавот..." Переводов сегодня уже много. Но я позволю себе сначала привести тот, который попался мне на глаза тогда, когда я сама была еще "юной" репатрианткой и учила иврит, сравнивая оригинал вот c этим переводом Рафаэли. Потому и запомнился.

Как счастлива доля той спички,
Что пламя зажгла нам, сгорая.
Как счастливо пламя, что втайне
Горело, сердца разжигая...
Как счастливо смелое сердце,
Что жертвою пало, дерзая.
Как счастлива доля той спички,
Что пламя зажгла нам, сгорая.

2.5.1944, Сердице, Югославия

Вот перевод А.Воловика:

Да славится спичка — сгорела, но пламя зажгла,
да славится пламя — чья пламенность в сердце вошла.
Да славится сердце, сумевшее пламя сберечь.
Да славится спичка, сгоревшая, чтобы зажечь.


Мне второй перевод кажется лучше, но немножко мешает слово "пламенность", у Ханы Сенеш словарь проще, привычней, но другие времена, другая стилистика… 

Моше Бреславский писал: "Мы услыхали эти строчки, ещё не зная, кто их написал. Да, мы знали, что написала их девушка, которая попала в плен к немцам, но ещё не знали о её судьбе, жива ли она. Эти строки потрясли нас до глубины души. В них было эхо героического подвига, оно олицетворяло и героизм евреев-партизан, героизм гетто. Слова были просты, но силы необычайной. Её смерть - вот что раскрыло перед нами её жизнь. И загадку этой души. Как огромна была эта юная душа... Потом, через её письма, дневники, стихи мы узнавали её такой, какой она была на самом деле".

...9 июня 1944 года Хане удалось, наконец, пересечь венгерскую границу, но на другой же день она попала в плен к фашистам.

Судьба Ханы Сенеш трагична, но и поразительна. Проследить её жизнь мы можем чуть ли не до последнего мига, до последнего дыхания... Грешно сказать, но это произошло благодаря тому, что в ту же тюрьму в Будапеште вскоре заключили и мать, Катерину Сенеш, женщину исключительного духа. После неожиданной смерти мужа она осталась с двумя маленькими детьми. Они были, казалось, не просто связаны семейными узами, но спаяны душевно, и расстаться для них было трагедией. Тем не менее, когда сын Гиора, который, в отличие от Ханы, не был захвачен идеями сионизма, решил ехать учиться во Францию, мать не возражала. Там, в Париже,  далеко от дома, и он проникся сионистскими убеждениями, и в 1939 году, когда мать и Хана поехали навестить его во Францию, они, дети, как рассказывает мать, с юношеской страстью и сверкающими глазами строили планы на будущее – Хана уедет в Палестину через несколько месяцев, а он, Гиора, последует за ней по окончании учёбы. Её сердце сжималось от жестоких сомнений: будут ли они ещё когда-нибудь вместе? Когда и где?

В конце декабря 1943 года Хана написала письмо брату. "Дорогой мой Гиора! Есть письма, которые пишутся не для того, чтобы их отсылать. Их необходимо написать, не задавая вопроса: найдут ли они адресата или нет? ...Послезавтра я начинаю нечто новое… (Это были курсы парашютистов – Ш.Ш.) Может быть, глупое, может, фантастическое, может, опасное. Может, один из ста, один из тысячи заплатит своей жизнью. Ни о чем не спрашивай. Когда-нибудь узнаешь. Когда ты появишься здесь, в нашей стране… и ты спросишь: где она? – тебе коротко ответят: нет, её нет. Поймёшь ли ты? Поймёшь ли, что нечто большее, чем страсть к приключениям, чем детская романтика, привела меня туда? Поймешь ли, почувствуешь ли, что я не могла поступить иначе?.. Если кто-то способен понять меня – это ты".

Хана приготовила это письмо на тот случай, если Гиора прибудет в страну и если она не вернётся с задания. Гиора прибыл накануне её отъезда. Она была в военной форме британского офицера. Они сфотографировались. Хана взяла брата под руку, молодые, оба улыбаются.


Хана и Гиора, март 1944-го

Улыбка Ханы безмятежна, даже беспечна... Он едва ли понял, бегло прочтя это письмо, всю ту опасность, которая поджидает сестру – спуститься прямо в логово врага, в ад...  Это было письмо-прощание, письмо-извинение...     

Но мы говорили об их матери. Катерина Сенеш никогда не боролась со своими детьми. Хана писала: "Я чувствую, мама, знаю, что в этом мире ты самый лучший мне друг". В воспоминаниях матери нет и намёка на сентиментальность. Она строга и сдержанна. Мы будто слышим её голос. "Поезд, увозивший Хану в Палестину... вскоре скрылся из виду, унося её вдаль. Показалось, будто чёрное густое облако опустилось на вокзал. Судьба нанесла нам жестокий удар, разбила нашу семью и разбросала её по миру".

И вот где должна была произойти их встреча – в тюрьме.

Анико вернулась в Венгрию! Но как?!  Мать собиралась в Палестину и не успела. 19 марта 1944 года в Будапешт вошли немцы, и для венгерских евреев начался ад – аресты, выселение из квартир, убийства, самоубийства... Выехать было невозможно.

17 июня пришли за Катериной Сенеш. На допросе спросили, где её дети. Мужчина в гражданской одежде, но с военной выправкой, спросил, почему Анико покинула дом: "Я могу понять парня, но зачем это понадобилось такой молодой девушке?" Мать ответила: "Я счастлива, что она вдали от бедствий венгерских евреев..." Он улыбнулся, но в этой улыбке ей почудилась насмешка, даже сарказм.

Так Катерина узнала, что ее дочь Анико находится в их руках. Мать заставляли повлиять на дочь, чтобы та откровенно рассказала о цели прибытия в Венгрию и об её товарищах. "Ее ввели четверо. Волосы растрёпаны, измождённое лицо, под глазами и на шее синяки... Почва уплывала из-под моих ног, я собрала все силы и, сделав над собой огромное усилие, молча выпрямилась... Одно мне было ясно: если Анико считает нужным что-то скрывать, то у неё имеются к тому серьёзные основания".

 Им устроили очную ставку. Катерина заметила, что у дочери не хватает верхнего зуба... Щадя мать, Хана объяснила ей, что зуб она потеряла раньше, во время прыжков с парашютом... Допрашивали обеих. Но потом видеться не давали. Хана была в особой камере, в одиночке. Однажды в одном из окон расположенного напротив здания мать увидела Анико. Оказалось, что окно в одиночке было высоко, почти под потолком. Хана умудрилась придвинуть стол, поставить на него стул, забралась наверх и указательным пальцем начала чертить в воздухе буквы. Потом она повторяла эти действия. Иногда надолго исчезала. Как-то им удалось встретиться в умывальной комнате. Они обнялись.

Причиной провала, так считала Хана и о чем поведала нам ее мать, стало неожиданное самоубийство одного парня из их группы... На эту тему есть уже обширная литература. Йоэль Палги, один из членов группы, в которой была и Хана Сенеш, писал, что само это дерзкое мероприятие было поспешным, не слишком продуманным и плохо организованным.

На свой день рождения – ей исполнилось 23 года – Хана получила присланное матери с воли апельсиновое варенье. Какая-то арестантка дала ей носовой платок, другая – кусочек мыла.

Потрясённые их историей, не только заключённые, но даже кое-кто из надзирательниц совершали необыкновенные поступки. Одна из них, известная своей грубостью и какой-то особенной злостью, вдруг принесла Хане пакет с едой. Хана и в тюрьме завоевала всеобщие симпатии, о её мужестве, доброте к заключённым, помощи им рассказывали легенды. Иногда даже не зная её имени.

Анико попросила достать Библию, просила, чтобы на иврите.

Мать выпустили на свободу. Она могла достать Библию на любом языке. Но на иврите Танаха не было. А знакомые, у которых книга имелась, не хотели расставаться с нею... Мать не могла простить себе, что не выполнила последнюю просьбу дочери.

Хану Сенеш расстреляли 7 ноября 1944 года. Матери вернули вещи. Она нашла несколько записочек.

"Дорогая мама, вот всё, что я могу сказать тебе: миллион благодарностей и, если можешь, прости меня"… "Ты сама поймёшь, почему слова тут излишни… Твоя бесконечно любящая дочь".


Мама с дочерью накануне отъезда Ханы в Палестину

Катерина Сенеш: "Нет большего горя в жизни, чем горе родителей, переживших своих детей. Это горе усугубляется, когда дитя гибнет в трагических обстоятельствах и на глазах у матери..." Что тут добавить…

Ещё в 1941 году Хана написала, заметим, в прошедшем времени: "Умереть молодой? Нет, я не хотела…". "Барух а-шем, - говорит она, - спасибо тебе, Б-же, за право дышать... А если пробьёт час, то и за право умереть на твоей земле, моя страна, моя родина".

В устах Ханы это не была та патетика, за которой - пустота... Как чувствовала, так и говорила, как говорила, так и жила. Так и погибла.

Из последнего, тюремного, стихотворения: "В детских играх брала я отвагой, бывало... / Кубик нечетом выпал. И я проиграла..."

Сколько не написанного, не спетого унесла она с собой? Кто знает? Ахматова вспоминает, как Гумилёв сказал про Блока: "Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьёв...".

Меня всё время мучил вопрос, что сталось с родными Ханы? Что мать выжила, мы знали. Но где она? И что сталось с Гиорой?

Долго ли, коротко ли - я дозвонилась в кибуц Сдот-Ям и разыскала там подругу Ханы -  Мирьям Неэман, которая тогда заведовала архивом музея "Бейт-Хана". О других подругах Ханы, упомянутых в дневнике, Мирьям и Пнине, мне не было известно ничего. Много позже удалось найти фотографию, на которой Ханна снята с этими подругами – Мирьям Пергамент и Пниной Коэн.

А тогда Мирьям рассказала, что Катерину Сенеш вместе с другими евреями отправили в Освенцим через неделю после гибели Ханы. Весь путь к своей гибели они должны были проделать пешком. Но Катерина была сильная и мужественная женщина. И ей удалось бежать.

Катерина Сенеш приехала в Израиль. Когда мы говорили с Мирьям, она была еще жива, но Мирьям осторожно сказала, что матери Ханы звонить не следует, она слишком стара, ей 95 лет, она больна, находится то ли в гериатрической больнице, то ли в каком-то доме для престарелых.  Катерина Сенеш, действительно,  дожила почти до ста лет. А вот номер телефона Гиоры Сенеша она мне дала, предупредив при этом, что человек он сложный.

Я позвонила в Хайфу. Скажу сразу: мне он понравился чрезвычайно. Хотя бы уже тем, что человек немолодой, с началом алии 90-х решил изучать русский язык. У него два сына, Эйтан и Давид, племянники Ханы, и пятеро внуков. Недавно ему испортили много нервов – это было в связи с телефильмом о деле Кастнера, вдруг начали трепать и имя Ханы. Но к ее имени грязь не пристает. У нас, привыкайте, говорит, любят то возвышать, то низвергать. Вашу алию тоже одни превозносят, другие честят, может, боятся конкуренции... И он рассмеялся.

Интересно, что и Мирьям, и Гиора, узнав, что я хочу рассказать о Хане Сенеш русскоговорящей публике,  первым делом просили передать привет "всем из России", что они, мол, очень рады новой волне репатриантов.

У  него, сказал Гиора,  есть знакомая учительница музыки, он нашёл для неё ученика, а она ему помогает учить русский язык. И он с выражением произнес по-русски: "Горьячий привет!" Рассказал, что  в Венгрии выходит в свет самая полная книга о Хане Сенеш, с новыми материалами, добавив, что это пока тайна, "Израилю" он об этом пока не сообщил. Он знает о русском переводе книги "Хана Сенеш", но нигде не может  достать её...

Таким был наш первый разговор. Смешливый, обаятельный, радушный человек. Попросил номер моего телефона и - обязательно сообщить, когда будет моя радиопередача о Хане Сенеш. Он сказал: "аль ахоти", о его сестре.  Слушал-не слушал, понял ли что-нибудь, не знаю, но сказал, что хорошо. Главное, что о Хане будут знать "новые люди".

И был еще один звонок, когда  Гиора весело сказал, что у него новый номер телефона, он живет теперь в Гиватаиме, "совсем близко от тебя". До свидания, сказал он. Дал адрес и пригласил в гости. А свидания не получилось. Не успела, не сумела. Жаль. 

Хана Сенеш была похоронена в Будапеште, на еврейском кладбище. Ее могилу Катерине Сенеш, когда она сумела поехать в уже освобожденную от фашистов Венгрию, помог найти, как пишут, какой-то "христианин". В 1950 году останки были доставлены в Израиль и захоронены на горе Герцля в Иерусалиме. Здесь она нашла свой последний покой.

А еще через 57 лет ее племяннику Эйтану Сенешу с помощью многих учреждений и после долгих проволочек, растянувшихся на четыре года, памятник Хане Сенеш, остававшийся в Венгрии, удалось перевезти в кибуц Сдот-Ям. 

Недавно мне довелось побывать с группой экскурсантов в Иерусалиме. Я сфотографировала могилу Ханы Сенеш, а потом нас повезли и в Мемориал славы "Гиват ха-Тахмошет" ("Арсенальная горка"), где мы увидали какую-то странную клетку – на всю стену. Впрочем, почти никто возле нее даже не остановился. Меня же смутило то, что издали она как-то резко напомнила мне давнее посещение Освенцима, где, помните, конечно, большие клети с ботиночками, чемоданами…

Я вздрогнула, а подойдя поближе, поняла: за решеткой, один на другом, лежали солдатские вещевые мешки, и на каждом - бирочка с именем, иногда и фотокарточка.. И вдруг -  знакомое фото Ханы Сенеш и ее имя. Взволнованная, начинаю снимать, но все получается плохо, тогда, с трудом просовываю два пальца в клеточки прочной железной проволоки и поправляю маленькую карточку Ханы и табличку с ее именем так, чтобы видно было для съемки...



И тут меня будто пронзило: я прикасалась к предмету - вещи, которой касалась когда-то сама Хана Сенеш, к ее солдатскому мешку... Никто вокруг, конечно, не понимал моего волнения и странных действий, мне кричали: зачем ты это делаешь... лучше бы нас снимала… Но объясняться не было времени, я торопилась: вдруг кто-нибудь запретит снимать, музей ведь!

В 2008 году в США вышел фильм "Blessed Is the Match: The Life and Death of HannahSenesh", основанный на переписке между Ханой и Катериной Сенеш, роли  которых исполняют Мэри Ротт и Марсела Ноинкова. В фильме использованы и документальные материалы. Режиссер картины - Роберта Гроссман. 

Один из моих радиослушателей, профессор С.Бирюков, написал  мне: "Совсем юная и сразу – в песню, сразу – в историю. Ей даже не довелось дожить до дня рождения Израиля, который будет ее петь, назовет ее именем улицы, примет, как свой бессмертный символ".

Многие поэты посвящали и посвящают Хане Сенеш свои стихи. Строкой из одного стихотворения (Марк Полыковский) хочется закончить этот рассказ: "Все ждут с тобою встречи: / И волны, и песок, и скалы"…


От редакции. Нам представляется уместным опубликовать и полученное недавно письмо от бывшей ленинградки Инны Кушнер.

В моей жизни случалось, что образы людей со временем,  когда уже не было контактов или по иным причинам, полностью исчезали из памяти.

Но бывает, что  происходит какое-то  событие, и все, что, казалось бы, стерто, забыто, возникает в сознании так выпукло и ярко, как будто это было вчера.

Так случилось и в этот раз, когда ранним субботним утром я, как всегда,  слушала интереснейшую передачу  Шуламит Шалит, посвященную Хане  Сенеш, талантливой  еврейской девушке, замученной и расстрелянной  немцами во время Второй мировой воины. В какого большого поэта она могла вырасти, а ушла молодой, оставив нам всего лишь дневник, горстку стихов, но каких удивительных, и великую легенду о рано сгоревшей и все-таки чудом светящейся спичке, о ее собственной судьбе.

С первых же звуков проникновенного голоса Шуламит  Шалит  я вдруг  увидела  себя и всю нашу семью в аэропорту имени Бен-Гуриона. Встречавшая нас дочь Вера, она приехала в Израиль раньше нас, в 1990 году, звонит кому-то, потом говорит:
- Ну, все в порядке, квартира снята! Посредник сказал, что хозяин очень приятный и интеллигентный человек.

 Квартира из трех комнат находилась в Хайфе, в районе Неве-Шаанан, на улице Комои, а хозяином квартиры оказался Гиора Сенеш - родной брат Ханы. Oт него-то я впервые услышала о Хане Сенеш. Общение с Гиорой сначала происходило при помощи Веры, так как иврита я еще совсем не знала.

Однажды Гиора принес мне два сборника на русском языке: в одном была биография Ханы, в другом - ее стихи.

Он много и охотно рассказывал о себе. О том, что до начала  Второй мировой войны жил во Франции, учился в Сорбонне. Его взгляды на жизнь в тот  период времени сильно отличались от взглядов сионистски настроенной младшей сестры. Он говорил: "Я был космополитом!"

И лишь война  круто изменила его воззрения. Из Франции в 1940 году Гиора бежит в Испанию, где никто не знает, что он еврей.  Там ему удается устроиться тренером по теннису, чтобы хоть как-то обеспечить свое существование. Когда после окончания войны Гиора посетил Испанию, то все его испанские знакомые были потрясены, узнав из его рассказов, что он еврей и сейчас живет в Израиле.

 Гиора очень любил свою младшую сестру и страшно переживал из-за тех сплетен и слухов, которые периодически возникали вокруг ее имени. Однажды он принес нам фотографию, где он был снят рядом с Ханой перед ее вылетом в Югославию.

Гиора Сенеш чрезвычайно трогательно относился к моему папе и, узнав, что тот любит классическую музыку, подарил ему аудиокассету с фортепианным концертом Шопена в исполнении Артура Рубинштейна. Эта кассета сохранилась у меня до сих пор. Каждый месяц, приходя к нам получить плату за квартиру, он вручал нам квитанцию о получении денег, а когда моя дочь как-то сказала ему, зачем, мол, нам эта квитанция, ведь главное, что мы заплатили, Гиора совершенно серьезно - и для нас неожиданно - ответил: "А как же иначе, Вера? А если я вдруг умру, и мои дети предъявят вам претензии по неуплате?  Этой бумажкой вы будете застрахованы от возможных неприятностей!".

Он умер через два или три года после того, как в 1994 году наша семья переехала жить из Хайфы в Маалот. Когда мы уезжали, он сказал:
- Подумать только, вы ничего не сломали и так кругом чисто! А ведь многие знакомые говорили  мне: "Не сдавай квартиру oлим хадашим из России!" Как я рад знакомству с вами!"

Его искреннее теплое отношение к нам во многом облегчило для нас все сложности адаптационного периода в Израиле. Прошло 15 лет после того, как мы съехали с квартиры Гиоры, и 16 лет с того момента, когда я впервые  услышала имя Ханы Сенеш.

И сейчас, когда я стала заниматься историей своей семьи, меня вдруг пронзила мысль: сколько же молодых талантов из среды еврейского народа, сколько гениев было уничтожено этими родными братьями-монстрами - фашизмом и коммунизмом! Сколько семей было загублено, разрушено и раскидано по всему миру?! Это категорически нельзя предать забвению!

Инна Кушнер, Хадера

Количество обращений к статье - 7955
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Борис | 19.02.2016 09:32
Вечная память ребятам и девчатам романтикам шагнувшим за борт самолёта в борьбе с красно-коричневой нечистью...

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com