Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
О знаменитостях –
и не только…
Лев Вершинин, Нью-Йорк

(Продолжение. Начало в № 224)

В нашей группе было четырнадцать курсантов - восемь парней и шесть деву­шек.
По странному стечению обстоятельств почти все мои товарищи по отделению не ринулись, как я сам, изучать мелодичный и звучный итальянский язык. И в этом им немало «помог» наш ныне покойный пре­подаватель Гуальтьеро - мы все для простоты звали его Вальтер-Мизиано. Низень­кий, сутулый, с детства хромой, он обладал, однако, несметным сокрови­щем - очень красивым голосом, что впоследствии и привело его на эстраду.

Сын Франческо Мизиано, одного из ос­нователей итальянской компартии двадца­тых годов, Гуальтьеро попал в Россию вме­сте с родителями совсем малышом. Прах его отца, которому посчастливилось уме­реть своей смертью еше до жесточайших сталинских репрессий, и ныне покоится у Кремлевской стены. Ну, а Гуальтьеро с от­личием окончил Московский университет, получил диплом преподавателя, но в душе раз и навсегда остался певцом. Вот мы и принялись бессовестно эксплуатировать не­избывную любовь Гуальтьеро-Вальтера к бельканто. Только он начинал спрашивать у нас, курсантов, как спрягается, к примеру, не­правильный глагол «мочь», как с передней парты подавал голос мой сокурсник Женя Подколодный.
- Каро маэстро, - с невинным видом обращался он к Вальтеру. - Я тут случай­но нашел ноты песни «О соле мио», стал ее разучивать, да не знаю, правильно ли пою.
«О соле мио, стай ин фронт а те», - тихонько запевал он, нарочно фальшивя, хоть и обладал превосходным слухом.

Вальтер, мгновенно позабыв о глаголе «мочь», взвивался до небес:
- Уши прочисти! Разве здесь «фа»?!

Мы  победоносно переглядывались - наш наивный маэстро снова попался в нехитрую ловушку.

- Прикрой-ка получше дверь, - обра­щался он к моему соседу по парте, Лёне Капелюшу, и начинался очередной «урок пения».

Так весело и мило прошел учебный год, а на экзаменах выяснилось, что группа наша знаниями отнюдь не блещет. За исклю­чением меня и Лёни, наделенных от приро­ды слабым слухом и сильным, непригодным для бельканто голосом. Вот нам двоим и приходилось во время музыкальных «репе­тиций» заниматься языком. Ведь кто-то в группе должен был отвечать урок в тех редких случаях, когда Вальтер не поддавал­ся на хитрость Жени Подколодного.

Нет, я не случайно столь подробно рас­сказываю об этом эпизоде. Вынужденное прилежание сыграло не­малую роль в моей дальнейшей судьбе и, что даже важнее, в судьбе еще шести чело­век.

Более или менее благополучно закончив второй курс, мы дождались, наконец, летних каникул. К тому времени мы уже не были на казарменном положении, а жили дома. Каждый строил заманчивые планы путешествий: кто по Подмосковью, а кто и вовсе по Кавказу. Ведь шел август 1945 года, и война завершилась полной нашей победой.

И вдруг я вместе о Леонидом Капелю­шем получаю приказание явиться в Управление по делам репатриации при Совете Министров СССР. Находилось оно тогда в огромном се­ром здании на Арбате, рядом со Смолен­ской площадью. У входа в здание стоял ча­совой с пистолетом, и проверка пропусков, помнится, была самой тщательной. Неулыб­чивый солдат провел нас по узкой камен­ной лестнице на второй этаж и, распахнув дверь одной из комнат, доложил:
- Товарищ майор, вызванные вами сер­жанты прибыли.

Кряжистый, с широким крестьянским лицом и неожиданно тонкими губами май­ор приветливо похлопал нас по плечу, что уставом не предусматривалось, и сказал:
- Садитесь, сейчас все вам объясню.

Он извлек из ящика письменного стола две объемистые папки, протянул их нам с Леней и приказал:
- Прочтите, а потом заполните анкеты.

Прошло минут десять, прежде чем до меня дошло, зачем нас обоих вызвали в таинственное Управление по делам репатри­ации. Нам предстояло в составе военной делегации отправиться в Италию за группсй бывших советских военнопленных - тех, кто оказался на оккупированном наци­ями севере Италии и был освобожден при наступлении войсками союзников.

- Задание сверхответственное, - -предупредил нас майор. - От вас, ребят­ки, потребуется не просто отличное знание  итальянского языка, а еше и абсолютная революционная бдительность.

Признаться, тогда я не сразу понял, при чем здесь особая бдительность.
Немало, впрочем, удивило меня и само мое включение в состав столь важной делегации, едущей за рубеж. Подобное доверие называлось лишь заслуженным, всесторон­не проверенным товарищам. С Леней все было ясно: фронтовик, награжденный бо­евым орденом Красной Звезды, член пар­тии, он был, как тогда говорили, «свой в доску».


Автор, Лев Вершинин, с матерью Марией Ароновной Сафрай, Сухуми, 1954 год

Со мной дело обстояло куда хуже. По молодости лет в войне не участвовал, беспартийный, да и мать изрядно подкачала. Она происходила из состоятельной еврей­ской семьи и еще до революции успела в Могилеве окончить гимназию, что в глазах советской власти ее вовсе не украшало. Правда, потом она три года войны прора­ботала в полевом госпитале. Впрочем, доб­ровольцами пошли на фронт и ее брат Иосиф и моя будущая жена Мария Котляр. Зато доморощенные антисемиты всех мастей и наций и по сей день с пеной у рта доказывают, будто евреи не воевали. В партию мать так и не вступила, что тоже считалось большим изъяном. Но некоторой компенсацией был мой отец, подаривший мне не только жизнь, но и свою благозвуч­ную фамилию. Старый большевик, в годы войны генерал, командир саперной брига­ды, он явно облагораживал мою короткую биографию. Да вот беда, мои родители до­вольно скоро развелись, а значит, семья - первичная ячейка советского общества - оказалась непрочной.

Одним словом, я не был безупречным советским гражданином. Каково же было мое изумление, когда после тщательной двухнедельной проверки меня утвердили в составе будущей делегации, а Леню Капе­люша - нет. Тогда у меня впервые зародилось смутное сомнение, что в блистатель­ной биографии моего сокурсника не всё в порядке. Хотя ему разрешили продолжить учебу в военном институте, а значит, ниче­го страшного с ним не произошло. К несча­стью, дальнейшие события подтвердили, что мои опасения оказались не напрасны­ми. Но беда нагрянула много позже.

А пока я каждый день, включая выход­ные, ходил отмечаться в Управление по делам репатриации. Отъезд делегации в Ита­лию почему-то откладывался и откладывал­ся, но я не роптал - мне и дома было уютно как никогда. Мало того, что мне присвоили звание младшего лейтенанта, а значит, повысился мой оклад, так еще стали выдавать специальный продовольственный паёк. Впервые за долгие годы у нас на обе­денном столе появилась свежая рыба  да шоколадные конфеты - давно исчез­нувший с прилавков магазинов «Мишка на севере».

Однако время шло, и меня стало мучить беспокойство — а что же дальше? На все свои вопросы я получал лаконичное «Ждите».И вдруг, в очередной мой приход в се­рое здание на Арбате, майор ошарашил меня вопросом:
- Ты по-итальянски хорошо читаешь?

Вопрос, признаться, показался мне весь­ма нелепым. После двух лет учебы да не научиться читать - это уж надо круглым ду­раком быть. Впрочем, и того, кто подобные вопросы задает, умным не назовешь. Однако я успел убедиться, что мой новый начальник далеко не глуп. Значит, вопрос-то с подвохом.
- Вроде неплохо, - пробормотал я.
- Сейчас проверим, - с ухмылкой ска­зал майор и вынул из кармана пожелтев­ший лист бумаги. - Прочти и переведи. Полчаса тебе хватит?
«Да на это и десяти минут много», - по­думал я, но благоразумно промолчал. И скоро понял, что тут можно и в полчаса не уложиться.

Это было письмо командира партизан­ского отряда из гарибальдийской бригады. Он удостоверял, что бежавший из немецко­го плена Николаев Павел Семенович сра­жался в бригаде Гарибальди в районе Вальдарно. Он показал себя воином храбрым и политически зрелым, что подтвер­ждает также политкомиссар бригады. Да­лее шло перечисление мест, где происходи­ли бои, и указывались точные даты. Неко­торые буквы выцвели, иные на сгибах стер­лись, многие имена и фамилии я сумел разобрать, только вооружившись лупой.

Но когда ровно через полчаса майор вернулся, перевод был готов.
- За точность ручаешься? - спросил он.
- Ручаюсь, - ответил я, сообразив, сколь роковой может стать любая моя ошибка.
- Тогда пошли.

И он повел меня в кабинет в противо­положном конце коридора. Открыл дверь, но дальше порога не пустил. Однако я ус­пел разглядеть средних лет человека, небритого, с отекшим лицом и потухшими глазами. На нем была офицерская гимна­стерка, но без погон. Майор бесшумно за­крыл дверь и легонько вытолкнул меня в коридор.
- Вот он, твой Николаев, - объяснил он. - Всё, ты свободен. Только будь сегодня дома, никуда не уходи, можешь еще понадобиться.

Подобных писем мне довелось перевести с десяток.И могу с гордостью сказать, что естьи моя доля участия в спасении жизни этих бедолаг.

Обычно майор и два энкаведешника подвергали бывшего военнопленного и  партизана перекрестному допросу. Они придирчиво сверяли его ответы с тем, что прежде узнали из письма командира гарибальдийской бригады. Если все сходилось и они не путал ни имен, ни дат, его отпускали домой и даже выдавали денежное пособие, а если сбивался - поди упомни всё за три года, - беднягу ждал новый, более суровый приговор.

Но то были лишь немногие счастливчики, сумевшие бежать в Италии из лагерей и присоединиться к партизанам. А каково приходилось тем, кто всю войну пробыл в лагере для военнопленных и был освобожден армией союзников?! Сотни и тысячи таких воинов, едва они ступали на родную землю, по этапу снова отправляли в лагерь - на сей раз в советский. Как изменников родины, посмевших живыми сдаться в плен.

«Умри, но в плен не сдавайся» - таков был приказ Сталина. Все военнопленные считались, согласно данному приказу, пре­дателями. Исключение делалось, повторяю, лишь для тех, кому удалось совершить по­бег и вступить в партизанский отряд.

Между тем существовал и другой при­каз - всех военнопленных вернуть на ро­дину, пообещав им всяческие блага. С этой целью и отправлялась в Италию наша военная делегация, да так и не отправилась.

Каким-то образом до военнопленных дошли слухи о трагической судьбе тех простаков, которые поверили уговорам и вер­нулись домой. И вот главе первой совет­ской военной делегации, прибывшей в Ита­лию двумя месяцами раньше, один из воен­нопленных стальным прутом проломил го­лову, а остальных избили до крови. По этим веским в прямом и переносном смыс­ле слова причинам поездку нашей делега­ции в последний момент отменили. Мне о том под великим секретом рассказал май­ор, хотя за подобную откровенность тогда нередко расплачивались тюрьмой, а то и головой. Все-таки и в те страшные годы да­же среди контрразведчиков, а порой и энкаведистов, попадались порядочные люди, сохранившие крупицы доброты.

Мой человечный майор, хоть и мог для продолжения службы отправить меня в любую воинскую часть Советского Союза, по­зволил мне вернуться в родной ВИИЯ и снова приступить к учебе.

(Продолжение следует)

Количество обращений к статье - 2505
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com