Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
«Слова вышние и тайны возвышенные»
Лея Алон (Гринберг), Иерусалим

Над головой – небо, под ногами – камень, обкатанный временем. Кажется, нога вот-вот соскользнёт, настолько он отшлифован. Чуть сбоку – пещера в скальной породе. В неё ведёт узкий тёмный проход. В полумраке  глаз различает  огонёк свечи на большом камне, ветер шевелит пламя, и оно клонится то влево, то вправо, отбрасывая тени. Мрак в пещере  лишь оттеняет его  яркость. Ты  невольно следишь за ним – слабое пламя оставленной кем-то свечи: продержится или погаснет? Чёрные дорожки от парафина напластовались на   поверхности камня. Должно быть, сюда часто приходят люди. Тёмный  свод. Паутина  обметала углы. Душно, хотя снаружи хозяйничает ветер.

Деревья,  подобно великанам, прислонившим друг к другу головы, прикрыли собой  площадку с пещерой, схоронили от глаза людского. Это место где-то в стороне от дороги,  как прошлое, которое отдалилось, но не ушло. И вдруг оно, это прошлое, ожило и приблизилось к нам. И  представилось, как  оказались здесь, неожиданно вырванные из привычного круга жизни рабби Шимон бар-Йохай и его сын Эльазар. Что чувствовали они, когда мир сузился для них до пятачка земли с пещерой? Приговорённый римлянами к смерти, рабби Шимон бар-Йохай (Рашби) бежал сюда в поисках убежища. Он знал, что его ищут, - преследования законоучителей и  гонения на них становились всё тяжелее. Уже   погибли, приняв страшные муки, многие его собратья. Четыре года, пока рабби Акива сидел в тюрьме, Рашби продолжал, навещая узника, брать у него уроки Торы, ибо не было равных его учителю, и каждая встреча с ним  была для него даром свыше, но и рабби Акива ушёл, благословляя в минуты последних страданий  имя  Всевышнего. Ему, Шимону бар-Йохаю, и тем, кто остался, дано беречь огонь свечи от ветра ненависти, который  грозит его загасить. Он вспоминал слова Ирмеягу: "Это бедственное время для  Яакова, но он будет спасён".  Только  вера давала в такие минуты силу выдержать и не сломаться, только вера и сын, ученик, соратник, друг, который  преданно следовал за ним.

Тёмный проём пещеры смотрел на них своим бесстрастным взглядом. Там, внутри – каменное ложе. Когда-то Эрец Исраэль сжалась до размеров  такого же ложа  под праотцем Яаковом, и именно тогда обещал ему Бог отдать землю, на  которой он лежит. Мир  видимый, реальный пугал неизвестностью, вызывая  чувство тревоги. Мир скрытый   предсказывал духовное возвышение и землю в наследие – ему и его  потомкам. Только тот, кто проникал в тайны Торы, чувствовал эту связь. Позже, всё в той же пещере, он,  раскрывая эту связь между земным и духовным, напишет в своей книге "Зоар" ("Сияние")*: "Рабби Шимон сказал: "Горе тому человеку, который считает, что Тора пришла для того,  дабы пересказать простые сказания, поведать об обыкновенных делах...  Все слова Торы – это слова вышние и тайны возвышенные. Приди, взгляни. Вышний мир и мир нижний на одних весах взвешены: Израиль снизу  и вышние ангелы - сверху..."  Об этом сказал Давид: "Раскрой  глаза мои, и узрю чудеса из Торы Твоей." (119:1). 

Отсюда, с этого галилейского холма, мир виделся иным. Тишина обострила слух и внутреннее зрение, мысль работала  чётче. Рабби Шимон чувствовал: при всей тяжести его физического состояния, при всей горечи изгнания, именно здесь ему дано подняться на новую духовную высоту. Он хорошо знал свой склад  ума, и его предвидение сбылось, но не раз бывали минуты отчаяния, и он плакал от  чувства беспомощности, когда мысль его  останавливалась перед преградой, не в силах разрешить противоречие. И тогда случалось чудо – приходил к нему пророк Элиягу, чтобы  утешить и помочь, и звал его: "Встань, рабби Шимон,  пробудись ото сна! Блаженна участь твоя, ибо Святой, благословен Он, печётся о славе твоей". Так сам он пишет в Книге "Зоар".

Ты стоишь на  камне рядом с  пещерой, ветер шумит в кроне деревьев, иногда доносятся голоса из  деревни, которая  расположена  над холмом. Это Пкиин - древнее поселение, которое евреи не покидали даже в дни галута. И всё равно создаётся впечатление полной оторванности от жизни. Где-то далеко внизу проходит дорога. Рабби Шимон хорошо видел её сверху. Она была вся перед глазами. Галилея, с её зелёными холмами, порой теряющими очертания за сероватой дымкой тумана, звала его. Он хорошо знал каждую тропку. У подножья  горы Мирон в поселении  Мирон был Дом Учения, там собирались его ученики и собратья,  с ним вместе учили Тору. Казалось, один  только шаг – и он ощутит землю под ногами, и она  даст ему силы, как давала всегда...  

Тринадцать лет перед ними была  пещера, рожковое дерево,  питавшее их своими плодами, родник... Самым тяжёлым в этом одиночестве была  разлука со своими собратьями. И оставшиеся на воле не забывали  рабби Шимона. Им не хватало его высокой мудрости. Книга "Зоар" передаёт эту обоюдную тоску почти в поэтической форме.

  "Увы нам, что отсутствует сын Йохая,  и нет никого, кто знает о нём. А если  кто и знает, то не вправе открывать.
–  Голубь, голубь верный со дня потопа! Образ святого народа – тебе подходит, тебе подобает! Ступай туда, где находится сын Йохая, и передай послание моё.
Взял голубь записку в клюв, поднялся и прилетел к рабби Шимону, и подал её крылом.  Вгляделся он в эту записку и заплакал, он и рабби Эльазар, сын его. Сказал  он:
«Плачу я из-за того, что отделены мы от собратьев. И из-за того плачу, что эти слова не открыты  для них. Что же станут делать последующие  поколения?»

И была его связь с миром сокрытым такой глубокой и сильной, что, казалось, ему открыты все тайны мироздания. " Полна земля владением Твоим"  – вспоминал кабалист псалом Давида (104:24). Он писал: "Есть одежда, которая видна всем. И глупцы, глядя на человека, рассматривают лишь одежду, которая  хорошо видна им. Одежда эта предназначена для тела. Тело предназначено для души. Точно так же и Тора: у неё есть тело, и это заповеди Торы, называемые вещественностью Учения. И это тело одевается в одеяния, те самые  сказания о делах этого мира. Горе тем нечестивцам, которые говорят, что Тора – не более чем простые сказания. Они замечают  лишь одежду эту. Блаженны   праведники, которые вглядываются в Тору должным образом." Он был из тех  немногих, чей взгляд проникал за "одежды Торы",  и ему открывалась её  истинная духовная сущность. И это знание наполняло его  любовью, и книга его, выстраданная  и выношенная  в страданиях,  отражает великую эту любовь к Торе.

Когда умер император Адриан и они вышли из пещеры, тело  рабби Шимона было покрыто ранами, и, обмывая его, плакал, один из его собратьев:  "Горько мне, что я вижу тебя таким".

И ответил рабби Шимон: "Блажен удел мой, что таким ты увидел меня". Он благословлял страдания,  усматривая в них  проявление высшего  умысла,  позволившего ему подняться до духовных высот  и оставить после себя книгу "Зоар".

В Талмуде, Мидрашах, в  книге «Зоар» не раз вспоминаются эти  тринадцать лет, проведенные Шимоном бар-Йохаем и его сыном Эльазаром  в пещере, но, только увидев своими  глазами  пещеру, рожковое дерево с тяжёлым  поседевшим стволом, подобной шатру кроной, услышав отдалённый голос пробивающегося  где-то  источника, понимаешь, что это не предания  далёкой старины, а страница  твоей истории. И всё это было. Был рабби Акива и казнённые Римом  десять  праведников, о которых евреи вспоминают каждый год в Йом-Кипур. Была Хана и семеро её сыновей, убитых по приказу  Антиоха, но не  поклонившихся идолу. Сколько веков прошло, сколько таких матерей и детей  унесла ненависть к нам, евреям, но и сегодня  история Ханы и семерых её сыновей волнует нас.

– Я брошу кольцо, а ты подними его, и  никто не будет знать, что ты поклонился, – сказал Антиох младшему мальчику.
– Горе тебе, если ты так беспокоишься о своей чести. Как же я должен беспокоиться о чести Бога! –  ответил мальчик и  разделил участь своих братьев.

Помню, как поразила меня могила Ханы и её сыновей на цфатском кладбище. Среди серых   надгробий я вдруг увидела указатель с надписью: "Хана и её сыновья" и поймала себя на мысли: "Значит, это было в действительности". Указатель привёл к  чуть приподнявшейся над землёй пещере. Заглянув внутрь, я увидела, как прилепились  друг к другу могильные камни, под которыми покоился прах Ханы и семерых её сыновей. Легенда, обретшая плоть...

Каждое время, отдалившись от нас, оставляет свои легенды. Свои легенды оставило время  Антиоха и свои  – время  Адриана, но   только мудрость, истинная преданность народу,  чистота и бескорыстие помыслов  вознаграждаются  долгой, сохранившейся на века памятью. Обо всём этом  думаешь, стоя на стёршемся от времени камне. Глаз схватывает детали: старые стволы, обнажённые корни деревьев,  впившиеся в камень, огромная раскидистая крона...

Около трёхсот лет тому  назад побывал здесь еврейский путешественник из Цфата  и написал о рожковом дереве  слова, прочтя которые, я представила себе  человека, прожившего долгую жизнь и освятившего её: "Оно уже старое и не даёт плодов, но неевреи  обожествляют его и если падает ветвь непременно её сжигают. А иногда под кроной собираются евреи и читают книгу «Зоар», будто возвращаются в те времена, когда  создавалась она под этим деревом".

Целый сад произрос  из одного корня. Прошло более восемнадцати столетий с  тех пор,  как рожковое это дерево дарило первые свои плоды рабии Шимону и его сыну... Упали на землю семена, и выросло новое поколение, но по-прежнему говорят о нём как о дереве Рашби.

Не так ли  и с нами, людьми? Много новых поколений прошло со времени Шимона бар-Йохая, но мы произросли из того же дерева, от того же семени, однажды упавшего в землю. По сути своей, мы всё те же, и дух рабби Акивы, дух рабби Шимона бар-Йохая, дух Ханы и её сыновей живёт в нас.

... Бросаю прощальный взгляд на пещеру. Свеча по-прежнему горит. Пламя колеблется под ветром, но не гаснет. А если  погаснет, кто-то зажжёт новую свечу – в честь рабби Шимона бар-Йохая и его сына Эльазара.

Земное и небесное... Он верил в неразрывность этой связи. Она чудесным образом воплотилась в его судьбе. И когда зажигают в день его памяти костёр, искры света  освещают тьму, как  он освещал её своей жизнью.

2. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПОКИНУТОМУ ИСТОЧНИКУ

Строки Самуила Маршака об ушедшем детстве я  повторяю, как рефрен любимой песни: "Столько лет прошло с малолетства, / Что его вспоминаешь с трудом. / И стоит вдалеке моё детство, / Как закрытый ставнями дом. / В этом доме все живы-здоровы – / Те, которых давно уже нет. / И висячая лампа в столовой / Льёт по-прежнему яркий свет". 

Приходят мгновения, когда  и ты, подобно поэту, вспоминаешь свой дом, и тепло тех дней  согревает  тебя через годы и расстояния.  Словно по волшебству маршаковских этих строк, отворились закрытые ставни памяти, и  вернулась картинка из прошлого. Пятничный вечер  в доме деда, в тесной квартирке  на Урале, где никогда не исчезал запах стружки и лака. Отложив в сторону рубанок, дед присаживался за низенький столик и запевал своим хрипловатым голосом песню на идиш. Бородка у него была маленькая, седая,  он то и дело поглаживал её.

Цорэс аф йедэр ид а сах,
Цорэс ин ди пэкэлах,
Цорэс ин ди хэкэлах
Цорэс из дос нит кэйн гутэ зах.
(Горя у каждого еврея в избытке, горе в мешочках,
горе в торбочках, горе – недобрая вещь).

Он пел, постукивая по столу костяшками пальцев, и в глазах его была извечная еврейская печаль. Слеза иногда выкатывалась на краешки глаз, и он незаметно смахивал ее. Помню я стопку пятничной водки, доброе покрякивание рабочего человека и песню: "Фрайтык аф дэр нахт – аз йедэр ид а мэлэх." "В пятницу вечером  каждый еврей - царь". И он действительно чувствовал себя царём в этот час - старый еврей, потерявший свой дом и заброшенный далеко от родных белорусских мест. Он пел, и за песней вставал мир еврейского местечка, мир, который ушёл навсегда, как навсегда ушли двое его сыновей, унесённых войной, но эти воспоминания  приносили душе успокоение, согревали её теплом.

В последнюю нашу встречу, накануне моего отъезда в Израиль, он был совсем другим. С длинной белой бородой, скуластым светлым лицом, он напоминал мне стариков с картин Рембрандта. Ему шёл 91-й год. Он полусидел-полулежал  на своей постели, а под подушкой, в изголовье, держал аккуратный кошелёк для цдаки. Всю жизнь, сколько я помнила его – и тогда, когда был он  крепким и энергичным стариком, и сейчас, в свои девяносто, когда он уже, по сути, не мог ходить, – собирал он деньги для бедных. Едва я подошла к кровати,  он привстал, достал кошелёк, попросил деньги на цдаку и лишь потом  заговорил со мной  обо всём остальном. Куда бы ни забрасывала его судьба, где бы он ни жил, пока пятеро его сыновей воевали, он  помнил и соблюдал те традиции, что вынес из  своего дома, от своих родителей. 

Я вспоминаю  деда, но думаю о тех, чью частицу мы несём в своей крови. Мой дед Абрам Дубнов был одним из них. Он нёс в себе частицу своего деда, чья вера была  сильнее и глубже его веры. Мы далеко ушли от своих  дедов и  праотцев, тех самых выходцев из местечек и гетто, что несли своё еврейство, как Божью милость,  видели в нём  величие и благословение. Их вера была так сильна,  что её хватило на много поколений, и даже на наше, насильственно оторванное от своих корней. Это возвращение к нашим дедам, назад  – от поколения к поколению, приведёт  к самому первому еврею, который один противостоял всему окружающему миру. Поэтесса Зелда передала это чувство  в стихотворении, посвящённом своему деду:

Праотцу Аврааму,
Считавшему ночью созвездия,
Взывавшему к Творцу
Из пламени,
Приносившему в жертву сына,
Был подобен мой дед.
Та же незыблемая вера
В огне,
И тот же взор росистый,
И борода в мягких волнах.
(Пер.Ф. Гурфинкель)

Тот, чей мир сформировала Тора, во сне и наяву видел перед собой библейские образы. И они питали творчество писателей, поэтов, художников. Скрипачи Шагала  играли на крышах, а его влюблённые парили в воздухе. Из теснин жизни уводил он  своих героев в мир мечты. И небо окружало влюблённых, и звёзды изливали свой свет, и мир казался прекрасней и радостней. Палитрой Шагала была память. И у Ицика Мангера – всё было пронизано памятью. Он искал своего дедушку. Тихого дедушку Абрама. У его дедушки была седеющая  борода и большие грустные глаза. На своей лошадке он возил мальчика в маленькое восточно-галицийское местечко  Стопчеты. И это была самая прекрасная дорога в мире.  Но вдруг дедушка перестал приходить. Дедушка просто исчез. И мальчик, которому  неведомо понятие смерти, отправился искать своего дедушку. Он кружил по площади среди людей, телег, лошадей.  Он заглядывал в лица прохожих. Нет, среди них не было его дедушки, дедушки Абрама из Стопчет.

Прошло много лет, прежде чем образ ушедшего  дедушки  возник в воображении писателя. "Дедушка ожил для меня, как трагическое воплощение  праотца Авраама  из Пятикнижия. Однако на этот раз он влечёт на жертвенник  не Ицхака – своего сына, а Ицика – своего внука. И никакое чудо не спасает жертву", - пишет  Ицик Мангер и заключает: "Образ праотца Авраама  из Пятикнижия и образ балагулы из Стопчет  слились воедино. Они связаны  горестным историческим жребием".

Родовое дерево... Знаем ли мы, в какую глубину уходят его корни и как  развилась его крона, сколько ветвей разошлось от него,  что прошло оно на своём веку и куда  разбросало его потомство? Тридцать лет назад, когда мой дед был ещё жив, его младший сын, а мой дядя Давид Дубнов решил проследить генеалогию рода. Его отец помнил  своего прадеда, жившего в Мстиславле Могилёвской губернии. Звали его Михул - Велвл Дубнов. От него и пустило родословное дерево свой корень. Оно обрастало ветвями. Одни  отпадали, другие  появлялись. Крона его становилась всё пышней, и уже здесь, в Израиле, у него появилась богатая новая поросль. Но как бы далеко ни отстояли  мы от первоосновы, мы всё равно связаны с ней, как кроны и корни одного дерева.

Они  уходили от нас, наши деды и прадеды, время стирало живые черты,  нам же оставалось  нечто непреходящее – их  духовная суть.

Эли Визель, потерявший своего деда-хасида в огне войны, всю жизнь помнил его слова: "Слушать – значит получать. Наш народ  стал таким, каков он  есть, потому что умел слушать и умел получать. И он получил Тору... Так вот, хоть Тору нам дали всего один раз, но  каждый из нас должен получать её каждый день сызнова".

Шимон Дубнов, запечатлевший  в своих трудах  весь  путь  еврейского народа, тоже думал о своём деде. Он вспоминал его вдали от родных  мест,  будучи изгнанником. Ему, еврейскому историку, был закрыт  доступ  к дорогим могилам. И, пройдя долгий земной путь, размышляя над своей жизнью, он  думал о своем давнем споре с дедом, талмудистом  рабби Бенционом из Мстиславля: "Помнишь мой бунт против священной для тебя традиции, твои волнения и грустное пророчество, что я когда-нибудь вернусь к покинутому  источнику? Твоё пророчество сбылось, хотя и в другой форме. Мы две вехи на распутье веков, но обе вехи указуют путь к истокам еврейства".

Он выстрадал это признание,  и не только своей жизнью. Кому, как не ему, мысленно прошедшему со своим народом долгую дорогу странствий, видевшему, как, подобно высохшей ветви,  отпадали на этом пути те, кого больше не питало  родовое дерево, дано было понять, что  вера предков сохранила народ. Ишаягу сказал в своём пророчестве: "...и  как от теребинта и как от дуба останется в листопад ствол их, так святое семя  народа  станет стволом его".  

3. ЧУДО СОХРАНЕННОГО ИМЕНИ

Амука спряталась высоко в горах Галилеи. Ах, какие там горы  и какие леса! Деревья поднимаются  по склонам всё выше и выше, будто обгоняют друг друга. И кажется, что автобус спешит вслед за ними,  петляя по узкой, проложенной в горах тропе. Но вот он миновал подъём, и  лес будто принял тебя в свои объятия. Он  шумит по обеим сторонам дороги, ветви совсем близко от тебя, и ты видишь, как осела на них  придорожная пыль. Выжженная трава, огромные кактусы, серебристые оливы, миндаль, старые многолетние дубы, сосны, вытянувшиеся, как солдаты в карауле, – всё это  составляет единую симфонию. Кружит голову запах  хвои, солнце бросает весёлые блики на землю, порыжевшую от осыпавшихся  листьев. Лето в разгаре...

Но вдруг ты вынырнул из объятий  леса, и тропа, ведущая вверх, неожиданно оборвалась. Автобус вынесло в живописную, полную солнца и света долину. Это Амука.
Амука совсем близко к  Цфату, но добраться туда не так просто. Словно специально спряталась она в  горах, в глубине  леса - попробуй найди. Когда-то на этом месте было древнее еврейское поселение, и земля хранит его следы. По-видимому, имя это - от слова   "омек" ("глубина"). Говорится  в "Мишлей": "Ров глубокий – уста чужих; на кого прогневается  Господь, тот упадёт туда". В словаре  Эвен- Шошана  одно из пояснений к слову  "амука" – "ров", "глубокая впадина". Но судьба вознесла Амуку, выделила  её из  тысяч других  древних мест, память о которых стерло время. Не само по себе осталось это имя, оно срослось с именем Йонатана  бен-Узиэля, мудреца и праведника, жившего в  первом веке. Был он учеником Гилеля, одного из самых  известных наших законоучителей, на протяжении сорока лет возглавлявшего Сангедрин. Однажды попросил его нееврей  рассказать о Торе, пока он стоит на одной ноге.

"Не делай другому то, что ненавистно тебе самому. Это вся Тора; остальное – комментарий. Иди и учись", –  сказал ему Гилель, и  слова эти  остались в памяти поколений, как квинтэссенция  нашего учения. Прежде всего – не делай другому зла, иди и учись творить добро.

Было у Гилеля восемьдесят учеников. И сказано о них: "Тридцать подобно Моше-рабейну, были достойны  того,  чтобы на них покоилось Божественное присутствие, тридцать – чтобы ради них  остановилось солнце, как остановилось оно  ради Иеошуа Бин Нуна, двадцать ничем особым не выделялись. Но самым выдающимся  среди всех был  Йонатан бен Узиэль".

Отшумели века, как шумят над Амукой деревья, и остались легенды. И рассказывают легенды: когда  Йонатан бен Узиэль говорил о  Торе, ангелы из небесных чертогов спускались на землю, чтобы послушать его. И рассказывают легенды: когда он  учил Тору, птицы  сгорали  в лучах его святости.

Но есть среди легенд  одна совсем земная и очень понятная нам,  обычным  смертным. Видно,  высокая эта святость не помогла Йонатану бен Узиэлю в обычных мирских делах - он не создал семью, а быть может, создал слишком поздно и не успел оставить потомство. И покидая  этот мир с чувством  невыполненной заповеди, обещал на смертном одре: "Каждый, кто захочет жениться,  пусть придёт с молитвой на мою могилу; не пройдёт и года - и он найдёт свою  судьбу".

Передавались эти слова из поколения в поколение и дошли до наших дней. Глубока вера еврейской души  в слова праведника.  И приезжают люди   на могилу Йонатана бен Узиэля, и просят о милосердии для себя и для своих близких. И утром, едва  луч солнца озаряет долину,  кто-то первым приближается к могиле. Мир вокруг тих и спокоен. И та же гармония рождается в душе человека, и приходят минуты высокого духовного просветления. Суждено ли ему обрести счастье после посещения этой могилы? Он верит и надеется. Но побывав в Амуке, унесёт он в душе  воспоминания о святости этого места, о чуде  сохранённого имени. О чистоте человеческой жизни, которая остаётся нам в назидание.

И ещё долго будет помнить он весь тот путь, который проделал, чтобы добраться до Амуки. И горы, вздымающиеся к самому небу, и свет солнца, пробивающийся сквозь зелёные вершины сосен, и памятники еврейским мудрецам у этой дороги, навечно оставшимся в земле Галилеи. И  легенды, которые родились на этой земле и дожили до наших дней.

_________________

*Литературный перевод фрагментов из книги "Зоар" с арамейского, комментарии и приложение к текстам - М. Кравцова.

Количество обращений к статье - 2260
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com