Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Еврейские шахиды
Наташа Гринберг, Hallandale, FL

К своему месту в концертном зале я пробиралась «по-европейски». В детстве нас учили, что если уж беспокоишь людей, то лучше демонстрировать им смущенную улыбку, чем равнодушную спину. Задев дюжину коленей и сумок, я добралась до своего кресла, и, откидывая сиденье, поймала на себе взгляд пары, сидевшей прямо позади меня. Женщина ахнула. Боюсь, что я тоже. Когда-нибудь это должно было случиться: среди наших общих интересов преобладала любовь к искусству, и мы были просто обречены столкнуться на концерте или в театре. И все же эта встреча меня ошеломила.

– Добрый вечер, – пробормотала я, изобразив любезную улыбку. – Вы чудесно выглядите, Селеста. – Я не кривила душой - она действительно выглядела намного лучше, чем в годы нашей дружбы. Короткая стрижка и выпущенная на свободу седина вместо крашеных рыжих прядей определенно молодили Селесту. А ведь ей было около семидесяти пяти.

На лице ее мужа Харви сияла неподдельная улыбка. Конечно, до психиатров всё доходит в последнюю очередь! Как бы мы ни изображали взаимное восхищение, друзьями нам больше не бывать.

Сидя в зале, я чувствовала за спиной присутствие Селесты, но Витя, мой муж, который пришел сюда чуть раньше меня, не заметил ни ее, ни Харви: иначе он бы предупредил меня шепотом или просто взглядом.

После представления я с ней столкнулась еще раз - мыли руки в туалете. Поймав в зеркале её встревоженный взгляд, я выскочила, забрызгав мраморный пол водой, капавшей с моих пальцев.

х  х  х

Мы встретились и подружились лет десять назад. Но уже в первый день знакомства  я почувствовала - Селеста что-то скрывает. Как только разговор коснулся детей, она запнулась, как бы прицеливаясь на правильный ответ:
– У меня их… двое. Уже взрослые – далеко за тридцать...

Произнося это, она задержала свой взгляд на поражающей своей пышностью скульптуре «Birth of the Messenger», расположившейся неподалеку от нашего столика. Мы пили каппучино в садовом кафе Музея скульптур, куда зашли после первого занятия для экскурсоводов-волонтеров.

Наш класс состоял, в основном, из отставной профессуры окрестных вузов - Принстонского университета и колледжа Нью-Джерси. По моим наивным вопросам я, должно быть, показалась им дремучей провинциалкой, только что приземлившейся в их многомильном розарии, по дорожкам которого разгуливали высокомерные павлины. То, что раздражало других, привлекло ко мне Селесту, отставную профессоршу биологии. Я была лет на двадцать пять моложе самого молодого волонтера в группе и, наверное, напоминала ее студентов. В семидесятые Селеста вполне могла шагать в колонне демонстрантов, неся плакат «Отпусти  народ мой» или «Освободите советских евреев». Ее старания оправдались, и вот - я здесь, перед ней, уже двадцать лет как в Америке, но всё же...

Во время четвертого совместного ланча Селеста наконец сказала:
– У меня был еще и третий ребенок – мальчик, самый младший. Аро... – она, словно подавилась именем, не произнеся его до конца. – Он погиб в автомобильной катастрофе, когда ему было шесть.
– Господи, как я вам сочувствую, – пробормотала я.

Мой сын тоже совсем еще мальчишка, и я похолодела от ужаса. 
– Ах, это случилось давно, уже более 30 лет назад. Я приспособилась. Но много лет я жила как в тумане, отвлекала себя лишь работой над диссертацией. Оставшимся двум сыновьям я была матерью так себе: готовила - не что-то изысканное-шмезысканное, а что попало, лишь бы наполнить их желудки. На все было наплевать. Прошли годы, прежде чем я снова стала человеком. Очнувшись от этой комы и обнаружив, что муж завел любовницу, я выставила его за дверь. Умолял потом, чтоб обратно взяла. Но кому он был нужен? Я стала вполне независимой. Профессор. Имела столько любовников, сколько хотела. С Харви встречалась довольно долго, пока мы оба не постарели и не решили  жить вместе.

Селеста почти ничего не рассказывала о своих сыновьях, кроме того, что  жили они отдельно. А мне было очень интересно узнать, что они за люди и чем занимаются. Задать вопрос напрямую я стеснялась. И вот, наконец, мое терпение было вознаграждено.

Однажды после очередного урока мы решили прогуляться по парку и выбрать скульптуры для наших будущих экскурсий. Мы пошли напрямик по траве в сторону беседки на берегу небольшого пруда. Романтика. Сразу представила себе, как часами там буду сидеть по уикэндам, читая книгу и поглядывая на бабочек и стрекоз.

Подойдя ближе, мы увидели на другом берегу пруда нечто похожее на лодку. На карте парка это место было помечено крестиком и невразумительной надписью: «Acheron», автор Марша Пелс. Даже подойдя к самой кромке воды, я не могла рассмотреть эту лодку. Она была наполнена странными бронзовыми существами,  напоминающими кузнечиков, укрытыми металлической мешковиной. Эта аллюзия одеяла, усиленная склоненными над лодкой ветками плакучей ивы, и окружающими ее тростником и лилиями, натолкнула меня на мысль о колыбели или гнезде, из которого вот-вот должна была выпорхнуть жизнь.
– Потрясающе! – у Селесты светились глаза. – Я тебе говорю, это место полно сюрпризов.

Лучик солнца пробился через кружевное облако и осветил лодку. Кузнечики стали подозрительно похожи на отпечатки тел людей, испепеленных лавой в Помпеях. Я проверила наш справочник. «Acheron», – и читала так, чтобы Селесте было слышно, – "одна из мифологических подземных рек в древней Греции, по которой лодочник Харон перевозил души мертвых… отголоски Дахау и Помпей".

Солнце осветило всю поверхность пруда и преобразило эту траурную композицию в нечто жизнеутверждающее. Но разве можно восхищаться смертью? Мы дружно отвернулись от пруда и заговорили одновременно, но я уступила Селесте – ей не терпелось что-то рассказать.
– Мой старший сын – поэт… – сказала она ни с того, ни с сего, ­ ­– Нет, не из графоманов с манией величия. Его печатают, и он преподает в Гарварде.

Её лицо не выражало  ни гордости, ни радости. Что ж, возможно, для людей её круга поэт и профессор Гарварда – дело житейское. Или она просто захотела заесть горечь Ахерона и сказала первое, что пришло на ум?
– Он женат? У него есть дети? – спросила я.
–  Много лет я старалась дружить с его девушками, а потом устала ждать этот автобус. Как говорят в Трентоне: «Автобус не становится здесь».
– Думаете, он когда-нибудь женится?
– Ах, он изобретает какую-то новую религию, где мне отводится, наверное, роль новой Матери Божьей. Но если ты меня спросишь, это – тупик для желающих попасть в бабушки.
Она невесело усмехнулась.
– А второй сын?
– Музыкант. Гастролирует.
– Женат?
– К сожалению, автобус «не становится» и здесь. Нет, он не попрыгунчик, он хороший парень. Об одной из его девушек я даже думала: все, эта рыбка уж точно заглотит наживку и никуда не уплывет. Точно… Но в последний момент что-то не сложилось. Всегда что-то в конце не складывается. То одно, то другое, - Селеста бросила через плечо взгляд на скелеты, наполнявшие лодку, и вздрогнула.
– Ну, они – мужчины, – вставила я поспешно. – У них и в пятьдесят могут быть дети.
- А я тебе говорю, что уже не жду этот автобус. Он «не становится здесь», – Селеста явно получала удовольствие от сленга трентонского гетто. Много лет они с Харви были волонтерами в тамошнем приюте для бездомных.

Мне тогда было около сорока. Хотя Селеста с Харви годились в родители, мне было гораздо интереснее с ними, чем с моими сверстниками, коллегами-компьютерщиками. Наконец, в их обществе, я почувствовала себя дома, как будто всю  предыдущую американскую жизнь играла чужую роль, да еще и не в том спектакле.

х х х

– Что? И ты будешь жить рядом с этими алтэ какерс? – воскликнула Селеста, узнав, что мы с Витей собрались переехать во Флориду после того, как наш сын поступил в колледж.
– Хочу солнца и тепла, – ответила я. – Да и Бенни будет навещать нас чаще во Флориде, чем в Нью-Джерси.

Мы только что пережили «вступительный сезон», один из самых ответственных периодов нашей жизни, не уступающий эмиграции по драматичности. Будущее Бенни и было одной из главных причин эмиграции. Для этого мы бросили нажитое место в Белоруссии, где наши семьи осели, по крайней мере, за двести лет до того, как «Мэйфлауэр» бросил якорь в Новой Англии. Вот для этой победы, для этой свободы мы оставили привычную, хотя и тоскливую советскую жизнь и провели годы, выкарабкиваясь из низов американского общества, в котором я убирала офисы, а Витя склеивал какие-то коробки. 

Мы приехали не для того, чтобы объедаться fois gras и топить ананасы в Courvoisier, а для того, чтобы наши будущие дети смогли учиться в хороших колледжах и университетах без оглядки на их еврейское происхождение.. И теперь, когда эта задача была выполнена, мы решили вознаградить себя переездом в теплые края.

Наверное, Селесте было скучно без нас. Не успели мы обосноваться во Флориде, как и она появилась. Сняла квартиру на пляже недалеко от нас и провела там целый месяц, а на следующий год купила квартиру и  превратилась в настоящую перелетную птичку. Лето проводила в Принстоне, а с первыми порывами холодного октябрьского ветра прилетала на юг.

Однажды утром, завтракая с мужем на балконе, я читала воскресную газету и размышляла вслух, почему дети Селесты стали последним звеном в длинной цепи её предков. Они, очевидно, были травмированы смертью младшего брата и разводом родителей. Осознанно или подсознательно, они не хотели создавать семью и заводить детей. Наверняка, могло быть еще десять тысяч других толкований, но эти мне казались самыми вероятными.
– А как же  Харви? – спросил Витя. Он стоял у перил балкона в своем небрежно подпоясанном домашнем халате, нацелив бинокль на прибрежные волны, где нечто темное и ромбовидное плыло неподалеку от купающихся. Скорее всего, это был скат.
– Причем тут Харви?
– Я говорю о его детях. Почему они не рожают ему внуков?

Несмотря на то, что дети Харви от первого брака редко были предметом наших с Селестой разговоров, я знала о трех его женатых сыновьях, которым было уже за сорок.
– У его среднего сына есть маленькая дочь, - сказала я.
– Она просто выиграла в спортлото! – сказал Витя, вечный математик. – Давай подсчитаем: четверо взрослых родили пятерых детей, которые выдали на-гора одну внучку. Одну! Противозачаточные меры в действии! Настоящий прогресс. Уменьшаем наши углеродные следы и все такое. На радость полярным медведям, я уверен.  
– Дать тебе еще гренку? – я жалела, что завела этот разговор и хотела отвлечь его внимание. Он у меня трудоголик, в вечном поиске причин для тревог и волнений. В выходные я старалась, чтобы он поменьше нервничал. 
– И поджарь ее лучше. Мелочь, но хоть что-то – будем жечь энергию в память о нерожденных еврейских детях. А, кстати, чем сыновья Харви обьясняют своё нежелание плодиться и размножаться? 

Огромный пеликан спикировал в воду, едва не сев на голову одной из купальщиц, нырнул, поймал рыбешку и заскользил по поверхности, на ходу глотая добычу.
– Жена младшего сына не хочет иметь детей, – сказала я. – Она работает в какой-то благотворительной организации в Таиланде, помогает бедным. 
– Ура, я счастлив за таиландцев. А что старший и его жена? Они заняты просветительством детей в Ньюарке?
– Нет, не в Ньюарке. 
– В Чикаго? В Трентоне? Какую часть человечества они осчастливливают своим присутствием? 
Я пожала плечами.
– Аушвиц больше не нужен. Мы усовершенствовали процесс. На этот раз  истребление проходит в атмосфере добра и нежности, – Витя отложил бинокль в сторону. – Невероятно! Просто невероятно… Ты уже поджарила гренку? Будь добра, сделай две! 
– Знаешь, мы тоже не ангелы.
– У нас хоть есть серьезные оправдания. Сложнее иметь кучу детей, если ты начинаешь как беженец с парой английских слов в пустом кармане.
– Все равно, мне очень жаль бедную Селесту.
– И вовсе она не бедная. Прекрати это. Просто ее сыновья слишком ленивы, чтобы воспитывать детей.
– Вот, возьми мою, - я переложила ему гренку со своей тарелки. Она выглядела достаточно обугленной.
Витя окунул нож в джем, а потом вдавил его в гренку с такой силой, что сделал в ней дырку. – Чёрт!
– Ленивы они или нет – не имеет значения,  – сказала я. – Результат тот же. Она мечтает о внуках, а их у нее нет. Вот и все. Мне ее жаль.
– Поджарь мне всю эту чертову пачку гренок проклятым полярным медведям назло.
– Что тебе сделали полярные медведи? Это не их вина, что дети Харви и Селесты не размножаются.

Витя бросил на тарелку нож и вилку и снова взял бинокль. Он не смог бы объяснить причину своей злости, но я знала: он чувствовал: ноющий страх, что нас ждет та же участь. 

х  х  х

Так как у Селесты и Харви была собака, им пришлось купить квартиру в одном из немногих зданий у океана, где разрешалось иметь домашних животных. Число зверей в их доме значительно превышало число людей. За каждой дверью кто-то лаял, скулил, пищал или мяукал, а в лифте был риск нарваться на свору из шести мини-борзых, туго натягивающих поводки, чтобы прыгнуть на тебя. Одна из сучек всегда “текла”, и все мужское собачье население дома постоянно изнывало в любовной агонии.

Франклин – так звали дворняжку Селесты – был кастрирован, но голоса разнопородистых предков продолжали призывать его к продолжению рода. Одурманенный страстью, он взбирался на любой бугорок. Селесте пришлось отвести его к ветеринару, и ему прописали седативный валиум. Аналогичную историю я услышала в лифте от хозяйки другой собачонки. Все это было настолько пикантно, что едва войдя в дом,  я тут же выплеснула информацию на Витю. Он только что пришел с работы и переодевался в домашнее. Выслушав эту новость, он застыл в полуспущенных брюках:  
– Я понимаю всё и я не понимаю ни хрена.. Я сам злой, как собака!
– Что тебе приготовить на ужин? – заорала я в ответ. Его ярость завела меня. Мы не смогли бы внятно объяснить, что нас раздражало, но оба предчувствовали крушение надежд. Все эти люди вокруг нас… Чем больше мы могли описать, понять и посочувствовать их поведению, тем больше ценности, за которые мы продолжали упрямо держаться, казались нелепыми и низкими: мы просто хотели продолжаться. Наш сын вот-вот должен был приехать на весенние каникулы, и все эти разговоры про кастрированных животных, изнывавших от желания совокупиться, и про их состоятельных хозяев, не дававших своим любимцам наслаждаться жизнью, раздражали нас. Мы хотели иметь внуков. Мы хотели, чтобы часть нас жила в будущем. Смешно, когда можно просто завести собачку или работать с чужими детьми.

х  х  х

В день разрыва Селеста и Харви пригласили нас и еще нескольких своих нью-джерсийских друзей, которых мы уже раз встречали, отметить окончание зимы. Потом все они должны были вернуться в Принстон. Шипучее испанское Codorniu развязало языки, и несколько разговоров велось одновременно. 

– Ты и эта, как её… вечно шептались, когда этот старый козёл проходил мимо. Вы в него вселяли ужас, - сказала женщина с такой короткой стрижкой, что волосы ее стояли торчком. То ли Марго, то ли Марджи, я не помнила точно ее имени. На ней была горчичного цвета туника, а на шее на кожаном шнурке болталась глиняная висюлька.

Селеста наклонилась к моему уху. – Она имеет в виду президента колледжа. Мы с подругой организовывали общество женщин-профессоров, и это почти довело его до инфаркта.
– Вы были феминисткой? – спросила я.
– Еще какой, – она рассмеялась.

Я не застала культурную революцию в Америке и не была уверена, что происходило здесь между 1927, когда будущий нобелевский лауреат Барбара МакКлинток получила свою докторскую степень по ботанике в Корнелле, и 1971, когда Селеста получила свою по тому же предмету. Учитывая наши с Селестой общие интересы и сходство характеров, я тоже могла бы стать феминисткой, будь я в Америке в шестидесятые годы. Движение набрало тогда такую силу, что мне трудно, наверное, было бы сопротивляться влиянию сверстников.

Все гости, кроме нас с Витей, были уже на пенсии, и разговоры крутились вокруг детей, предметов, которые они когда-то преподавали, движений, в которых они участвовали - бобэ майсэс прошедших эпох. Мы пили вино, опустошали вазочки с хумусом, складывали в горку косточки съеденных оливок.

Я с несколькими гостями вышла на балкон. Перед нами расстилался океан. В темнеющем небе сверкнула ярко-розовая дуга, и я почувствовала, что моя душа переполняется каким-то властным чувством, которое я второпях охарактеризовала, как счастье. Мне хотелось крикнуть от восторга. Я была среди своих - это была моя семья.

– У вас один сын? – спросила меня Марго-Марджи. В свои семьдесят она умудрилась сохранить черты восхитительной брюнетки, которой она, видимо, была в юности.
– И он только что был отвергнут юридическим факультетом и Гарварда и Йеля. Представляете?

Что я несла? Несколько бокалов вина лишили меня способности контролировать себя. Где-то на обочине сознания звучал недовольный голос мамы, требующий,  чтобы я заткнулась, но другой, вкрадчивый голос нашептывал: «Расслабься, ты среди своих. Если не здесь, то где еще ты сможешь высказать все, что накопилось? Посмотришь – тебе станет легче».

- Это - необыкновенный почет для человека, у которого диплом с отличием и высший балл по вступительному юридическому экзамену, – я фыркнула и перешла на комедийный тон. –  Ну, конечно, будь он одноногой матерью-одиночкой, а еще лучше, будь он одноногой черной матерью-одиночкой, они бы схватили его сию же минуту и дали бы ему впридачу стипендию...

– Чепуха, – я услышала за спиной сердитый голос Селесты, – Ты не понимаешь и не учитываешь многих факторов. Прием в колледж -  это не только цифры, - она жестом пригласила всех за стол.
Я почувствовала себя так, будто меня в сердце ужалила пчела.
– Независимо от того, в какой стране мы живем, – это всегда «не только цифры». В Советском Союзе это было слово “еврей” в пятой графе паспорта. Здесь – это благополучная семья, законнорожденный ребенок, работающие родители. Понимаете, когда все прекрасно, он не дотягивает до программы по «правилам недопустимости дискриминации». Барахло он просто какое-то.

Я ожидала, что Селеста сочувствующе хихикнет. Должен же был до нее дойти мой сарказм! Она посмотрела на гостей, как будто извиняясь за меня. Щеки её зарделись, глаза горели возмущением. Она погрозила мне пальцем: «Ничего ты не знаешь, ни-че-го из того, что происходит в этой стране. Все повязано паутиной старых мальчишек-однокашников. Все делается за кулисами. Без «правил недопустимости дискриминации» наша страна – ничто».
– Да я живу здесь почти тридцать лет и...
Селеста не дала мне договорить: «Да ты представляешь, что бы здесь было, если бы не «правила недопустимости»?
– Я просто умру, если не узнаю, – желчь густела в моем голосе.
– Ты что, не понимаешь, кто занял бы все руководящие позиции? – она сморщила нос, ее глаза превратились в щелочки.
– Кто?
– Нет, ты действительно не понимаешь?
Я пожала плечами: «Достойные люди, кто бы они ни были».
– Ха! Если бы не «правила недопустимости», все позиции заняли бы белые мужчины. Они бы правили!
В ее голосе появились нотки сарказма. Конечно же, она шутила. На одной сцене со мной она играла роль простушки в нашей комедийной паре. Как же иначе? Она? Самый интеллигентный, обаятельный человек из всех, кого я встретила в Америке, та, с которой я могла разговаривать часами, не смогла бы всерьез произнести одну из самых ужасных фраз, которые я когда-либо слышала, на уровне оскорбительного «жида». Несомненно, это все было шуткой.

Но, оглянувшись на умолкнувшую компанию, я поняла, что она не дурачилась. Марго-Марджи скривилась. Лица гостей выражали различные оттенки омерзения.  Селеста повернулась ко мне спиной, чтобы уйти с балкона в комнату и крикнула: «Ты ничегошеньки не знаешь и не понимаешь. Белые мужчины - они просто заглотят тебя живьем!».

Харви улыбался кротко, как будто кто-то невзначай приласкал его. Он был мужчина, и он был белый, но вел себя так, как будто Селеста говорила о марсианах, а не о нем. До меня вдруг дошло: а может быть, эта компания так долго скакала впереди всех на лихом коне в борьбе за права человека, что они уже не способны ощутить ядовитых слов Селесты? Это для них – просто светская болтовня, обязательная позиция всех честных людей.

Ну нас и угораздило - умудрились сбежать из огня и попасть на самый край полымя. Вначале жар был далеко, но теперь он так приблизился, что начало припекать.

Янтарное ожерелье впивалось мне в шею, кромка выреза блузки опаляла кожу, застежки золотых сережек плавились в ушных мочках.

Стараясь не потерять самообладание, я вошла в комнату, поставила свой бокал на журнальный столик и чуть не закричала на Селесту и ее друзей: «Белые мужчины заглотят вас живьем? Как вы смеете судить человека не по его делам, а по принадлежности к той или иной группе?!»
– Должна вас разочаровать, Селеста. У меня есть ужасная новость, – я взвешивала каждое слово. – Мой муж и мой сын - белые мужчины.

Я повернулась к Вите. Лицо его изображало довольно близкую копию «Крика» Мунка. Мы застыли в нерешительности. Время остановилось.

И тут у меня в голове прозвучал другой голос, библейский голос Не… В какой заповеди это было сказано, я не могла вспомнить, но четко понимала, что негоже мне сидеть за одним столом с Селестой и ее гостями. Их интеллигентность и порядочность оказались ширмой.

Тем временем гости ожили, и кто-то даже поглядывал на нас, как будто ничего не произошло. Но если они были с нами так неистово несогласны, то как они могли пить с нами вино и делить хлеб? Комната вдруг показалась мне тюремной камерой, из которой я должна была немедленно выскочить. Схватив свою сумку, я поймала благодарный взгляд Вити. Мы с ним были заодно.

Я изобразила внезапную мигрень, требующую нашего немедленного исхода. В лифте мы перебрасывались короткими фразами.
– Мы что, не люди? Что, белые - новое зло?

Когда мы выехали на Коллинс авеню по направлению к нашему дому, образы двух сыновей Селесты кружились у меня в голове. Я когда-то видела их фотографии – симпатичные белые мужчины в расцвете лет. Из них, наверное, получились бы хорошие мужья и прекрасные отцы. Но они сделали другой выбор. Я подозревала, что помимо других проблем и трагедий их жизни, унижение белых мужчин, привычное в среде их матери, не возбудило в них желание создавать себе подобных. Зачем суетиться, если они так дьявольски плохи?

Светофор сменился на зеленый, но Витя не торопился давить на газ.
– Ну... –  подала я голос, подгоняя его.
– Кому нужны шахиды, - проговорил он, - когда у нас есть свои Селеста и Харви. Мы и сами прекрасно справляемся с этой работой.
- Мы – не они. И, вообще… с такими друзьями и врагов не нужно.

Нас объезжали Лексусы, Мерседесы, Роллс-Ройсы. У входа в Бол Харбор Молл сияли украшенные мириадами крошечных лампочек пальмы. Для кого? На дорожках не было видно ни души. Витя, наконец, очнулся, нажал на газ и по пустой дороге через Хауловер Бич парк мы въехали в Санни Айлс.

Группа подростков в шлепках и в шортах цвета хаки ожидала у светофора. Ортодоксальные евреи в ермолках и с висящими из-под одежды белыми  кисточками талеса, шествовали в окружении своих сыновей, копировавших гордую походку отцов. Женщины толкали коляски. Маленькие девочки тянули родителей за руки, их кудряшки подпрыгивали, а загорелые веснушчатые личики светились.

По-моему, мы, наконец, удрали со станции "Вымирание".  Я включила радио, и, чтобы обуздать разъедающую душу тревогу, мы затянули нашу любимую битловскую «Желтую субмарину».

Перевод с английского –
Марина Дайнеко, Нью-Йорк

Коротко об авторе

Наташа Гринберг (natashagrinberg@yahoo.com) родилась в Гомеле. По образованию – музыковед. В 1980 году эмигрировала в США. Автор двух романов и многочисленных рассказов на английском языке. Член писательской группы Zoetrope, организованной Фрэнсисом Фордом Копполой.

Член редакционной коллегии журнала Delmarva Review. Печатается в американских литературных  журналах Identity Theory, McCroskey Memorial Internet Theater, Amarillo Bay, Prick of the Spindle, Cause & Effect. В «МЗ» публикуется впервые.

Количество обращений к статье - 2679
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Миша | 13.06.2015 11:15
Наташенька, привет. Где найти текст на английском?

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com