Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18










RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Меир Харац. Послесловие
Зиси Вейцман, Беэр-Шева

Когда солнечным июньским днем 1967 года московское радио передало сообщение ТАСС об "агрессии" Израиля и начале войны на Ближнем Востоке, еврейский поэт Меир Харац, живший в Черновцах, сказал другому еврейскому поэту - Йослу Лернеру, одному из верных своих друзей:

- Зай висн, Йоселэ, аз эс из а гевэйнлэхэр лигн. (Знай, Йоселэ, что это обычное враньё). Советскую прессу следует читать в соответствии с правилами еврейской грамматики - справа налево. Думаю, что для нас в этой стране наступают нелегкие времена...

Прошло несколько лет. Мне, военному строителю, присвоили очередное звание и, чтобы потешить самолюбие и заодно порадовать родителей (мол, смотрите: ваш сын уже старлей!), преодолев огромную страну с востока на запад, я прибыл в очередной отпуск. Погостив в отчем доме положенное время, решил навестить дядю, маминого брата, жившего в старинном городе соседней республики. Этим городом были Черновицы - именно так, на немецко-еврейский лад, а еще на румыно-молдавском языке - Чернэуць - называли столицу Северной Буковины, а не Черновцы, как было принято официально. Эта провинция, как и наша с ней по соседству Бессарабия, время от времени переходила от одной империи к другой, соответственно в ней менялось общественно-политическое устройство.


Черновицкая синагога. Архивное фото

Мои новенькие погоны с тремя звездочками на каждом должного впечатления на дядю Леву не произвели. Смешивая еврейские и румынские слова (по-русски он говорил неважно), он равнодушно произнес: "Эйст эс, аз ду бист ицт а локотенент-мажор..." (Значит, ты уже теперь старший лейтенант...").

Дядя Лева, и дня не служивший ни в одной из армий мира, в воинских званиях, тем не менее, разбирался. "Локотенент-мажор" в румынской армии соответствовал когда-то нынешнему советскому старлею. Констатация данного факта в устах дядюшки звучала несколько издевательски, так как одно время (после школы) он пытался устроить мою судьбу, и офицерская служба в его планы не вписывалась. И вообще, советскую власть он родной не считал. Выглядел далеко еще не старым мужчиной, умел хорошо одеваться, пахло от него всегда каким-то неведомым одеколоном, заглядывался (и не только) на молоденьких женщин, о которых его жена, моя тетя Маня, если и знала, то закрывала глаза на мужнины шашни. К тому же, не имея серьезного образования, кроме начальных классов румынской школы, дядя Лева руководил цехом коммунистического труда на швейной фабрике, был весьма предприимчив и жил, как говорится, "на широкую ногу".

Когда ему стали досаждать различные "органы", он в начале 70-х укатил в Израиль и, оглядевшись вокруг, открыл мастерскую по пошиву армейских головных уборов и потому с гордостью считал себя причастным к успешным операциям ЦАХАЛа. По поводу моих стихов, опубликованных в одном из номеров журнала "Советиш Геймланд", который я ему "случайно" подсунул, дядя Лева выразился следующим образом: "Ай, брось ты эти пустые дела. Думай теперь о карьере, раз ты меня не послушал и стал офицером. А идиш тебе не нужен... Забыл, где живешь?..".

На дворе стоял 71-й год, и я, несмотря на то, что окопался в таежной амурской глухомани на кадровой военной службе, отлично понимал, где живу. В ту пору в городах и весях, в которых проживал хоть незначительный процент еврейского населения, с громом и молнией прокатывались и зловеще блистали собрания и митинги, на которых клеймили позором проклятый сионизм, "отъезжантов" и государство Израиль. Вся эта какофония как бы звучала в другой жизни и меня вроде не касалась. Я же был молод, влюблялся в местных девушек и женщин, иногда замужних, и занимался, как говорил мой дядька, "пустыми делами", то есть писанием лирических виршей справа налево в свободное от службы время, а то и в часы суровых армейских буден. То есть на языке, который впитал в себя с молоком матери, увлекся им, постепенно, в меру способностей, совершенствовался в нём и публиковался на идише в Москве и Биробиджане, чем страшно гордился.

Замечу: из моего поколения, родившегося после войны, кроме русского (!) парня из Куйбышева Саши Белоусова и меня, в те годы в СССР никто не печатался. Правда, однажды случился конфуз: Арона Вергелиса, главного редактора журнала "Советиш Геймланд", здорово подставили или, попросту говоря, надули. Некий графоман (не помню, из каких мест), а может, и не графоман вовсе, но Вергелис упорно не печатал его стихов, в конце 60-х под именем то ли дочери, то ли внучки (ее ласковое имя Лиля и знаменитую писательскую фамилию Аш я запомнил) опубликовал в вергелисовском журнале большую подборку стихов под фотографией миловидной авторши с огромными глазами. Через некоторое время обман раскрылся, разразился скандал, но у главного редактора в Союзе писателей была "мохнатая рука", и шум  вскоре затих...

* * *

В этом удивительном городе улицы старых кварталов пересекаются, смыкаясь с центральной площадью. Талантливые зодчие создали удобную планировку улиц, домов, скверов, которой придерживались и австро-венгры, и поляки, и немцы, и румыны, а также подданные русского царя. В Черновцах, главном городе Буковины, отошедшей с приходом большевиков в 1940 году к советской Украине, кое-где начались беспорядочные застройки, но центральная часть "мiста" (города), в основном, потревожена не была. В детские, а затем в ранние юношеские годы, приезжая сюда, я дышал его сырым предкарпатским воздухом, бродил по старинным узким улицам под почти всегда, как мне казалось, моросящим дождем, любовался гуцулками в вязаных кофтах и домотканых юбках, спешащих рано поутру с полными молочными бидонами в руках и торбами с брынзой и сливочным маслом - наперевес через плечо.

В Черновцах, удаленных от моего родного бессарабского городка на двести километров к северо-западу, тоже звучала разноплеменная речь с преобладанием идиша, но здесь витала аура знаменитой всемирной языковой конференции 1908 года, мудрость выдающихся раввинов и цадиков - толкователей Торы, еще звенели отзвуки выступлений великой артистки Сиди Таль, поэтов и писателей Ицика Мангера, Янкева Штернберга, Мойше Альтмана, Элиэзера Штейнбарга, Меира Хараца... Будучи юнцом, я тогда всего этого не знал, но очарование и магию этого славного города чувствовал.


«Великолепная четверка» (слева направо):
Ицик Мангер, Мойше Альтман, Элиэзер Штейнбарг и Янкев Штернберг

А теперь, покончив с несколько затянувшейся прелюдией, я вернусь в 1971 год, к главному действующему лицу, ради которого и пишутся эти заметки, - Меиру Харацу.
С полученным в горсправке за пять копеек квитком с адресом поэта иду по горбатой, мощенной мелким булыжником улице, мимо затихшей синагоги и по соседству - шумного цеха перчаточной фабрики. На табличке искомого дома читаю название улицы: имени Лукьяна Кобылицы (он был главарем крестьянского восстания на Буковине в середине девятнадцатого века и одновременно депутатом австрийского парламента - вот где была, оказывается, демократия!).

- Вы до Меира Львовича? Так вин пэрэихав на иншу хату. Адрэсы нэ залышив, - проинформировала меня на особенном певучем буковинском наречии новая жилица, молодая дородная жинка в цветастом переднике.

"Иншу хату", куда с семьей перебрался Харац, я не стал разыскивать, поскольку времени, отпущенного мне на отпуск, оставалось в обрез, и вскоре я убыл на Дальний Восток к месту службы. Стихи Меира Хараца в журнале "Советиш Геймланд" перестали появляться, и нетрудно было догадаться, по какой причине: он уехал. Ясное дело, куда.

Спустя много лет в поисках его стихов, опубликованных когда-то в "Советиш Геймланд", я тщательно пересматривал сохранившиеся в моей библиотеке справочники - приложения к этому изданию. Напрасно! В библиографических указателях произведений, опубликованных на страницах журнала с момента его основания в 1961 году до самой кончины в начале 90-х, имя поэта напрочь отсутствует. Будто не было его вообще на белом свете - вычеркнули, стерли, праха не оставили. Не было в библиографических справочниках Иосифа Керлера, Гирша Ошеровича, Зямы Телесина, Рахили Баумволь, Эли Шехтмана, Мотла Сакциера и многих других поэтов и прозаиков, составляющих гордость и славу еврейской литературы не только на тогдашней шестой части планеты.

Главная причина умолчания заключалась в том, что эти писатели уехали в Израиль или просто выразили желание жить на земле праотцев. Недолюбливал главный редактор журнала всех этих литваков, бессарабцев, буковинцев и прочих выходцев из бывших несоветских окраин, в которых еще помнили старые времена и кое-что сохранилось от прежнего еврейского уклада. Относился к ним Вергелис с подозрением, потому как эти "выходцы" могли запросто печатать свои опусы в прессе Америки, Израиля, Франции и еще черт знает где. Ведь вся зарубежная еврейская печать было таковой, даже "Фолкс-штиме" ("Голос народа"), издающаяся в социалистической Польше... Он, Вергелис, объездивший "16 стран, включая Монако" (так называлась его книга путевых очерков), видит этих старых писак насквозь и на мякине, как говорят по-русски, его не проведешь.

Но самое неприятное для Арона Алтеровича заключалось в другом: эти "графоманы и предатели", к разряду которых он их причислял, могли укатить в Израиль и оттуда поливать грязью советский строй, еврейский журнал и его главного редактора...

* * *

О том, что Меир Харац (на снимке) - мой земляк-бессарабец, конечно же, я знал, хотя родился он в 1912 году не в моем городе, а "в том еще углу чердака" ("нох ин енэм эк бойдэм") - так мой отец обозначал географическую удаленность чего-либо от нашего дома. Этим "углом чердака" (эк бойдэм") оказалась деревня Шур близ города Сороки в Бессарабии - "благословенной земли на пути всех бед". Подобным образом выразился некий летописец еще в петровские времена, и это было исторической правдой. Харац с детства любил этот край, политый потом цэран (крестьян), пахнущий мамалыгой, брынзой и вином. Над долинами и холмами между Днестром и Прутом звучали мелодии тягучей молдавской дойны и задорной хоры, смешавшись с еврейскими напевами и молитвами. Контуры этого края на географической карте, несмотря на имперские переделы, по-прежнему напоминают виноградную гроздь.

Спустя много лет в своей эпической поэме "Маркулешт" поэт представит развернутую картину еврейской жизни родной стороны на фоне большого села Маркулешт (Маркулешты) - сельскохозяйственной колонии, куда семья Харац перебралась из захолустной деревни.

Уже после кончины поэта-земляка известный писатель Ихил Шрайбман, признавая значение его творчества, в очерке "Размышления о бессарабских еврейских писателях" (1995 год) напишет:

"Народный характер и бессарабский стиль достигли своего совершенства и редкой виртуозности в подлинной поэзии М.Хараца, которая подобна живительной влаге молдавского извора (родника)...".

В юности поэт покинул отчий дом и вырвался в большой мир, каковым для него стал город Черновцы. Еще в школьные годы начав писать стихи, Харац дебютировал в печати в первой половине 1930-х годов: в бухарестском журнале "Шойбн" ("Окна") и газете "Черновицер блэтэр" ("Черновицкие листы"). Поэт вошел в группу молодых еврейских писателей, среди которых находились известные в этих местах Мотл Сакциер, Янкл Якир, Герц Ривкин и его друг Йосл Лернер. Следует заметить, что еврейская пресса и литература между двумя мировыми войнами развивалась в Румынии весьма интенсивно, то же самое происходило и в Польше. Харац публиковался и в варшавских изданиях "Литературише блэтэр" ("Литературные листы"), "Найе фолкс-цайтунг" ("Новая народная газета"), "Форойс" ("Вперед"), а также в "Идише культур" (США) и "Паризер шрифтн" (Франция). После присоединения Буковины и Бессарабии к СССР он стал  печататься в советских еврейских изданиях "Эйникайт" ("Единение", Москва), "Штерн" ("Звезда", Киев). "Биробиджанер штерн" и других.

Два предвоенных года (1940-1941) учительствовал в Кишиневе, где новая власть оставила всего лишь одну еврейскую школу. С началом войны успел вместе с родными эвакуироваться в Среднюю Азию. После эвакуации, в конце 1945-го, приехал в Москву, но жизнь в столице не сложилась, и вскоре он перебрался в Черновцы - город, где ему все было знакомо и привычно.

Кровавая эпоха борьбы с еврейской культурой, начавшись с убийства Соломона Михоэлса, накрыла и этот тихий город. В 1948 году в Черновцах еще действовали шесть синагог и молитвенных домов, на спектакли в еврейский театр имени Шолом-Алейхема еще собиралась публика. Но во время антисемитской кампании власти закрыли театр, все еврейские организации, хоральную синагогу превратили в спортивный клуб. Почти всех черновицких еврейских писателей уже "взяли", в декабре 1948 года настал черед и Меира Хараца.

От него, школьного учителя и поэта, пишущего по-еврейски лирические вирши, "конторщики" долго и нудно пытались добиться признаний о связях с заграницей, еврейскими буржуазными националистами, об антисоветской деятельности черновицких собратьев по перу. Особенно интересовались писателем Мойше Альтманом, одним из "столпов" так называемого бессарабского литературного "Олимпа" - знаменитой писательской тройки уроженцев одного местечка с названием Липкань, в которую входили выдающийся баснописец Элиэзер Штейнбарг и не менее талантливый поэт Янкев Штернберг. Харацу "повезло": по печально знаменитой 58-й (измена родине) он "загремел" не в тайгу или тундру на лесоповал, а очутился в сухой, голодной поволжской степи - в Горьковской области. Лагерное место, в котором он пребывал, имело соответствующее название: Сухо-Безводное. Находился он там до самой смерти вождя и учителя всех народов...

Поэт и литературовед Хаим Бейдер в своей книге "Этюды о еврейских писателях" так отмечает послелагерный период жизни Меира Хараца:

"Когда в 1953 году Харац был освобожден из ГУЛага и вернулся в родной город, учить детей уже нельзя было - от еврейских школ и следа не осталось. Но писать никто не возбранял, хотя негде было печататься на родном языке. Пришлось посылать стихи за границу, в Варшаву. Там его охотно печатали...

Когда Меиру Харацу стукнуло пятьдесят, первым его поздравил Янкев Штернберг - в варшавской "Фолкс-штиме", одной из самых читаемых в еврейском мире газет. Для неизбалованного похвалой поэта это поздравление много значило.

"На моем письменном столе, - писал Я. Штернберг, - стопка листов с вашими стихами - пока еще не под книжной обложкой. Тем не менее, читая их, отчетливо вижу настоящего поэта. Бывает иногда наоборот: книга издана, но в ней не видно поэта. Вот такая неоригинальная мысль пришла ко мне в связи с вашим пятидесятилетием. Умная муза уже давно уживается с другими достоинствами вашего стихосложения. Отсюда - гармоничность вашей поэзии...".

Приветливые строки Я.Штернберга, земляка и старшего собрата по перу, а также по всем еврейским несчастьям, включая гулаговскую отсидку, как бы стерли из памяти то, что произошло за полтора года до пятидесятилетия...

3 марта 1961 года в черновицкой областной партийной газете "Радянська Буковина" появилась статья под названием "Чужой голос". Авторы газетного опуса, два еврейских литератора - прозаик и поэт, жившие с ним в одном городе, почти что рядом, пожимавшие всегда при встречах друг другу руки и нахваливающие его стихи, клеймили Хараца как буржуазного националиста, публикующего свои произведения в чуждых иноземных изданиях - в "Идише шрифтн" и "Фолкс-штиме". Стихи его носят явно сионистский, антисоветский характер. Как, например, автор может испытывать трепет, доставая старые еврейские книги из пыльного шкафа? А желание, чтобы в детском саду еврейские ребятишки пели песни на идиш - разве это не чистой воды национализм?

Эта гнусная статья, написанная на украинском языке, опубликованная в местной печати, напомнила Харацу послевоенные дьявольские годы борьбы с "безродными космополитами". Поэт понимал, откуда дует ветер. Спустя годы после разгрома еврейской культуры в СССР в Москве инициативная группа еврейских писателей во главе с Ароном Вергелисом готовила к выпуску первый номер нового журнала "Советиш Геймланд". Один из авторов гнусной статьи "Чужой голос" - прозаик, пишущий на сельские темы ("еврей на земле"), идейно выдержанный, сподобился понравиться Вергелису и был зачислен в члены редакционной коллегии представителем такого важного литературного гнезда страны, как Черновцы. Хотя Харац и не претендовал на "членство" в редколлегии, но выстрел в него на всякий случай был сделан.

Однако погода в стране была несколько иной, стояла хрущевская "оттепель", и тучу над головой "буржуазного националиста" Меира Хараца пронесло. Более того, в его жизни случился парадокс: вскоре в премьерном номере журнала "Советиш Геймланд" (июль-август 1961 года) появились его стихи, а в 1965-м в антологии современной советской еврейской поэзии "Горизонты" под редакцией того же неутомимого Вергелиса, выпущенной в Москве на идиш, была опубликована дюжина стихотворений - больше, чем у других авторов. Умный Вергелис понимал, что без произведений Меира Хараца современная советская еврейская поэзия не будет полновесной.

Когда Харацу стукнуло шестьдесят, открылась новая глава его жизни и творчества. После множества треволнений и перипетий он, наконец, вырвался, как писал другой поэт, из "душной каморки Союза" в Израиль, и осел в Иерусалиме. Здесь, на Святой земле, Харац достиг творческого апогея, издал двенадцать книг. Да еще каких: двенадцать солидных томов поэзии и прозы - от первых "Ин фрэмдн ганэйдн" ("В чужом раю") и "Гимл ун эрд" ("Небо и земля") до посмертной книги "Нохн сахакл" ("После подведения итога", 1993 г.), в которую вошли старые и новые стихи, эссе, воспоминания, письма. В пронзительно-щемящих стихах и иронично-философской прозе читатель легко увидит отражение судьбы автора. Вместе с Иосифом Керлером Харац редактировал журнал "Иерушалаимэр алманах", публиковал стихи в идишских газетах "Лэцтэ найес" ("Последние известия"), "Форвертс" ("Вперед"), "Фолксблат" ("Народная газета") и других изданиях. Харац мастерски перевел с румынского на идиш многие стихи Михаила Эминеску, с немецкого - Фридриха Шиллера, а также германоязычных поэтов, живших на Буковине (в основном, еврейского происхождения).

В Израиле Меир Харац удостоился престижных литературных премий: в 1975 году - премии Всемирного конгресса еврейской культуры, в 1976 г. - имени Якова Фихмана, и в 1986 году - имени Ицика Мангера. Несмотря на умеренный оптимизм, часто у него в стихах скользят тревожные и грустные ноты, ибо все, что происходит в этом мире, проходит через сердце истинного поэта, оставляя незаживающие рубцы: тревоги и боль за близких, за страну, которую вымечтал. Харац часто любил повторять: "Поэт совсем не то, что говорят о нем критики, а то, что он написал".

Живу в стране мечты моей прекрасной,
Вполне я счастлив, это сознавая,
Но груз забот неведомых, неясных
Лег мне на плечи, отчего - не знаю.
Заботы кружатся, и я вращаюсь с ними,
Прислушиваясь к нудному их гуду,
Но даже здесь, в святом Иерусалиме,
Я никогда скучать по ним не буду.
(М.Харац. "Заботы". 1979 г. Перевод мой)

Последняя, двенадцатая по счету книга Хараца, о которой я вскользь упомянул выше, называется "Нохн сахакл. Фир" ("После подведения итога. Четыре"). Почему четыре? Дело в том, что в дюжине его книг, изданных в Израиле, в разные годы с подобным названием печатались три - в 1987-м, 1990-м и 1992-м. Харацу казалось, что они - завершающие, итоговые, но судьба подарила ему еще одну - посмертную. Книга эта открывается предисловием вдовы поэта Магды Харац:

"Весь материал, вошедший в этот том, муж Меир Харац - да будет светла его память! - сдал в типографию за два дня до своей кончины, случившейся 30 июня 1993 года. Судьба распорядилась таким образом, что ему уже не довелось держать в руках эту книгу. Предчувствие, что дни сочтены, не оставляло его. Прежде чем лечь в больницу, из которой он уже не выбрался живым, Меир протянул мне исписанный листок бумаги и произнес: "Возьми, это мое последнее стихотворение..." Начиналось он так:

Не прошу, Всевышний, Твоей ласки.
Ласка для поэта - вроде сказки.
Из уст Твоих мне непривычна лесть.
Всего два слова изреки: "Я есть!"
(Перевод мой)

...На могильном камне поэта выгравирована на идиш фраза, выражающая суть литературного завещания Меира Хараца:

Пока сей мир в словах нуждаться будет,
То и мое он слово не забудет.
(Перевод мой).

* * *

Автор выражает глубокую признательность дочери поэта Симе Харац-Пельман, литературоведу и переводчику Льву Фрухтману за содействие в подготовке этого материала.

"Секрет", Тель-Авив

СЕНТЕНЦИИ

Из записных книжек Меира Хараца

Монотеизм должен был означать не только веру в одного Б-га, но также и одну Веру в одного Б-га. А сколько верований у нас теперь, сколько монотеизмов?

* * *

Диалектики считают, что пока заикающийся назовет вещь своим именем, сама вещь уже изменится.

* * *

Он вынужден был надевать маску, чтоб никто не видел, что у него нет своего лица.

* * *

В каждом камне, говорил Микеланджело, спит скульптура. Надо только из камня удалить все лишнее. Однако иди знай, в каком камне какая скульптура спит.

* * *

Что ощущает китаец, когда вдруг вспоминает, что он - один из миллиарда?

* * *

Сколько католиков сегодня на белом свете? Девятьсот миллионов, миллиард?
Сколько мусульман сегодня в мире? Девятьсот миллионов, миллиард?
Так о какой же цене человеческой жизни у них может идти речь?

* * *

В Польше антисемитизм пережил польское еврейство.

* * *

Самое лучшее для неологизма - стать в будущем архаизмом.

*  *  *

Есть писатели, у которых имеется патент, как писать без таланта.

* * *

Солисты терпеть не могут дирижеров.

* * *

Гейне, Маркс и Эйнштейн - немцы, Рубинштейн, Антокольский и Пастернак - русские, Бергсон - француз, Тувим - поляк, Спиноза - голландец, Колумб - испанец, и многие-многие из других народов: все они создают картину еврейского народа.

* * *

После Сталина порядочный человек уже не хочет быть великим, или... гениальным.

Перевод с идиша Льва Фрухтмана, Лод

Количество обращений к статье - 3127
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com