Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Бабушкин клён за окном
Григорий Канович, Бат-Ям

Моня Вайнерман не любил, когда  бабушка Рива упорно заставляла его говорить с ней только на идише. Но та, к сожалению, в гимназиях не училась, ни разу за рубежами Литвы не бывала; до замужества соседнюю Польшу считала чуть ли не краем света и кроме устного литовского диалекта идиша никакими другими универсальными языками не владела.

- Чтобы выразить свои  чувства, мне и одного языка достаточно, - признавалась она в ту пору, когда еще могла самостоятельно, без  посторонней помощи  передвигаться, а не сидела в инвалидном кресле. - А вы, пожалуйста, отвечайте мне  на том же понятном мне c колыбели идише. - Так старая Рива обращалась не только к своему внуку  гимназисту Монечке, но как бы ко всему человечеству и бережно вышитым платочком вытирала слезы,  наворачивавшиеся на выцветшие от ненавистной и немощной старости глаза, готовые в любой  момент и по любому поводу пролиться.

Моня или, как его называли все домочадцы и однокашники, Соломончик,  в отличие от любвеобильной бабушки-идишистки уже в  в тринадцать лет сносно щебетал на языке Шиллера и Гете. Но в тридцать шестом году все ученики иудейского вероисповедания в знак протеста против участившихся в Германии погромов и безнаказанных расправ с евреями в едином порыве покинули  Каунасскую немецкую гимназию и разбрелись по другим учебным заведениям города. Моня Вайнерман по совету отца выбрал смешанную – литовско-еврейскую  школу.

Однако отец  Соломончика,  преуспевающий каунасский адвокат Бенцион Вайнерман, штудировавший в молодости  юриспруденцию в знаменитом на весь мир Оксфорде,  все же  решил подстраховаться и не ограничиваться только еврейско-литовским обучением своего единственного сына. Пользуясь своими связями в министерстве иностранных дел, он нашел для пытливого и способного  Мони подходящую репетиторшу – чистокровную англичанку миссис Фелицию Томпсон-Гилене, жительницу Лондона, которая вышла замуж за литовского дипломата среднего ранга и после свадьбы поселилась на родине мужа.

- Мало ли что может случиться в наше штормовое время, когда  под  боком такие неспокойные и грозные соседи, как  немцы и русские,  - посвятил многоопытный родитель сына в свои тревоги, связанные с его будущим. - Как утверждали мои достославные оксфордские профессора, английский язык подобен спасительному кругу в бурном море изменчивой жизни. С ним и в девятибалльный шторм не утонешь -  обязательно доберешься до какого-нибудь безопасного  берега.

Бенцион Вайнерман не считал нужным держать от родственников в секрете, что под другим безопасным для всех евреев берегом он подразумевает веротерпимую, кишащую удачами, словно пчелами улей,  далекую Америку. В то же самое время Вайнерман-сеньор ежегодно жертвовал немалые деньги на строительство кибуцев в Палестине и приобретал на весьма солидные суммы в тамошних банках акции  и облигации. Но жена Мира и теща Рива об Америке и слышать не хотели. В Литве у Бенциона Вайнермана - имя, он самый лучший адвокат по уголовным делам; в центре Каунаса на Аллее Свободы у них свой  двухэтажный особняк; за городом, в Бирштонасе - дача, куда Мира и ее мама в начале июня отправляются на все лето на отдых вместе с молоденькой прислугой Алдоной. Ведь от добра - добра не ищут. К тому же не один  их знакомый - искатель легкой наживы в хваленой Америке -  потерпел там, по слухам, полнейшее фиаско и вернулся в Каунас, не солоно хлебавши.

Вайнерман-сеньор тем не менее не успокоился и настоял на своем. Миссис Фелиция два раза в неделю приходила к ним в дом на Аллею Свободы и, уединившись с пытливым Соломончиком в простор-ной детской, увешанной натюрмортами и пейзажами, навевавшими умиротворяющую и возвышенную печаль, терпеливо обучала прилежного мальчика не литовскому языку и не бабушкиному идишу, а благородному языку их  величеств  королей и королев могущественной Великобритании.

Недовольная бабушка Рива открыто осуждала пренебрежительное отношение внука к родной речи, на которой говорили все его предки, появившиеся  шесть веков тому назад и обосновавшиеся в гостеприимном и ненастном Великом княжестве Литовском. Чтобы подкрепить свое праведное недовольство она, бывало, прибегала к непререкаемому авторитету того, кого невозможно было ни услышать, ни опровергнуть: вечного заступника - Господа Бога. Вседержитель, уверяла старуха, якобы самолично на горе Синай из уст в уста передал нашему праотцу Моисею все десять заповедей не на немецком и не на английском языке, от которых без ума ее любимый Монечка, а на чистейшем, как родниковая вода, литовском идише.

Соломончик не перечил, покорно слушал, кивал красивой головой, увенчанной  вьющимися рыжими кудрями, искренне восхищаясь остроумным невежеством бабушки. Чего греха таить, нередко  ему изменяли хладнокровие и выдержка. Тогда он беззлобно огрызался или, не стерпев непрекращающегося натиска неуступчивой старухи, ощетинивался и давал ей решительный отпор, за что воспитанная в Кембридже миссис Фелиция, знакомая не понаслышке с хорошими манерами в высшем обществе, делала ему мягкие, не уязвляющие его самолюбие замечания. Такое, мол, поведение, мистер Сол, истинному джентльмену не к лицу.

Однако в том далеком тридцать шестом юный Моня Вайнерман такого почетного звания еще никак не заслуживал и был скорее не истинным джентльменом, а избалованным родичами франтоватым  подростком  

- Скажи мне, глупой старухе, с кем ты, Монечка, тут в Ковне, кроме мадам Фелиции, собираешься говорить по-английски?

Поскольку любой ответ внука ее заведомо не удовлетворял, то на все вопросы она либо с насмешкой,  либо со скрытой издевкой  отвечала сама:

- С вороной на старом клене за окном? С нашим котом Хацкелем? С дворником Антанасом, который по субботам гасит у нас свечи?

Бабушка Рива на время откладывала в сторону вязальные спицы и, уверенная в своих неотразимых доводах,  бросала на пристыженного внука из своего  инвалидного кресла укоризненно-страдальческие взгляды. Неужели наступит такое время, когда на идише можно будет
поговорить только с дворниками и птицами, а не со своими потомками?

- Если ты хочешь, Монечка, знать, то и ворона  на старом клене за окном, и наш кот Хацкель, и дворник Антанас, и птички, все они   понимают на идише. Может, даже не хуже, чем ты. Когда остаюсь одна дома, я каждый Божий день здороваюсь с ними и даром обучаю их  тому, что мы называем маме-лошн. Кое-чему, представь себе, я их таки  научила. А ты, Монечка, хоть разочек подумал, в какую копеечку твоему отцу влетают уроки этой миссис-шмиссис Фелиции! Можешь поверить мне на слово, я стою  твоему папочке, моему дорогому Бенечке, который тоже не в восторге от идиша, намного дешевле, - и строгая бабушка Рива слово «намного» смачно разбила на отдельные слоги.

- Неужто в самом деле обучила? Они, что, такие способные? – поддел  ее Монечка.
- Способные, способные. И учительница у них когда-то была, прямо скажем, не самая плохая.  Не хуже твоей дорогостоящей миссис-шмиссис…

Старуха  похвалила себя и рассмеялась (а смеялась она редко, бабушка Рива куда чаще без всякого повода, даже не без некоторого удовольствия плакала), облизала пересохшие губы, поправила на голове парик и, осмелев, продолжала:

- Бывало, только раскаркается какая-нибудь ворона на старом клене, я тут же топу-топу  - мои ноженьки еще тогда неплохо мне служили - раскрываю настежь окно  и, как воздушные шарики,  запускаю в сторону баламутки пару крепких словечек на мамэ-лошн. И что ты, Монечка, думаешь: ворона сразу же хлоп-хлоп крыльями, и поминай как звали. То же самое проделываю и с нашим неисправимым шкодником Хацкелем. Придет бездельник со двора, покрутится для приличия возле моего кресла, через минуту-другую заберется с грязными лапищами в мою постель и уляжется на чистую подушку. Я как закричу на него во все горло на  идише: «Вон отсюда,  безобразник и лежебока!», и трусливый Хацкель - прыг с кровати и давай у моего подола жалобным мяуканьем отмаливать свою вину. А о нашем дворнике и говорить-то нечего – ему, как шутит твой папочка, уж давно пора к моэлю Ицику обратиться и в нашу веру перейти, чистокровный литовец,  а так шпарит по-нашему –  вам бы так!

Но Моня Вайнерман, видно, на свет родился не для того, чтобы   соглашаться с чужими  доводами  или смиренно выслушивать  поучения и фантазии старух.
- То, что ты, бабуленька, обучила идишу ворон и птичек за окном  и нашего кота–лежебоку Хацкеля, который с утра до вечера либо  нежится на солнышке, либо  дремлет  в гостиной на папином диване, это хорошо, это просто здорово. - Соломончик мягко, похвалами выстеливал себе дорожку к бабушкиному сердцу.  – Правда, твой идиш  годится разве что для домашнего употребления, но только не для большого мира. Ты  на меня не сердись -  сейчас без английского языка ни у одного народа на свете нет будущего. В том числе и у евреев. Понимаешь?

В такие дремучие и непроходимые дебри, куда ее завел хитроумный и льстивый Монечка, бабушка Рива еще ни разу не забиралась.
- Твой дед Соломон, в честь которого тебя назвали, да святится имя его в веках,  говорил: юбка  у бабы длинная, а ум короткий. Это, Монечка, он  в меня метил. Но уж раз ты решил обсудить со мной, с  дурехой, свое будущее, то я тебе во что скажу. Прошлого у нас, у евреев, было хоть отбавляй,  при желании могли бы плохие времена кому-нибудь  и в аренду сдавать. Теперь о настоящем. Если хорошенько оглянуться вокруг, спокойного настоящего у нас, можно сказать, всегда было вот столечко! - Бабушка Рива отсекла указательным пальцем правой руки полмизинца на левой. - И там нас притесняли, и тут угнетали, с юга изгоняли и  на севере покоя не давали…
- Что правда, то правда.

Она погладила сморщенной рукой парик, нахмурилась и подытожила: - А уж о будущем евреев  сам  милосердный и всемогущий Господь Бог ничего, ну ничегошеньки  не ведает, да не покарает Он меня, неразумную, за эти мои слова. Боюсь, Монечка дорогой, что, сколько ни учись,  нам этого будущего ни немецкий, ни английский, ни литовский   вряд ли прибавят.
- Бабуленька! Да ты у нас рассуждаешь прямо как Жаботинский!

- А кто он такой - этот твой Жаботинский? Откуда? Он, случайно, не польский хасид?
- Нет, не хасид. Жаботинский б-о-о-ль-шой человек!  Из Одессы! Папа с ним познакомился, когда он сюда с лекциями приезжал. Жаботинский подарил папе свою книгу о незавидной жизни евреев в России. Они  и в «Метрополе» вместе пообедали.
- Твой дедушка Соломон в молодости  русскому царю в Одессе служил. Была  у нас в  доме фотография –  дедушка сидит  на кушетке в солдатском мундире, заложив ногу на ногу, а с боку  у него длиннющая сабля, свисает до самого пола. – Она  перевела дух и после короткой паузы вынесла окончательный приговор и цареву слуге - деду, скончавшемуся десять лет тому назад от скоротечной чахотки, и всем дальним и близким родичам Вайнерманов. - Вся ваша мишпоха, Монечка, родилась с саблей  на боку, и ты, и твой отец, и его отец. Чуть что – в драку и наотмашь!  Не то, что наш род – Блувштейнов. Стоит вам не угодить или, не дай Бог, погладить  против шерстки, как вы  сразу вспыхиваете, и давай размахивать сабелькой… Мир идн дарфн кейнмол нит фохевен мит дем месер одер мит ди хак (Мы, евреи, никогда не должны размахивать ножами или топором). Ты меня понял?

- А что мы, по-твоему, должны делать, когда нас унижают или обижают? Сидеть  паиньками  и не  сопротивляться? Да?

Бабушка Рива несколько раз кивнула своим заграничным париком.
- А как же прикажешь евреям защищаться, когда на  нас  кто-нибудь нападет?
- Как? Нам  не надо ни на кого нападать первыми и не надо совать нос в чужие дела. Это раз,- не задумываясь, ответила старуха,-  и  всегда стараться  быть лучше, чем другие. Это два.
- Это, бабуленька, тебе только кажется, что так можно защититься. Послушала бы ты, что  об этом  думает наш ученый папа.
- А что твой папа-мудрец думает? Еврей должен думать только об одном, как заработать побольше денежек, а не о том, как дать кому-то в морду.
Соломончик пропустил ее совет мимо ушей.
- Папа говорит, что нас  всюду   преследуют  и обвиняют во всех смертных грехах, а  в Германии уже   даже  убивают. Самое  разумное, говорит он, вовремя  найти от этой ненависти  надежное убежище.
. Бабушка Рива выпучила глаза
- Господи! Господи! Чем же мы, Монечка, так перед всем миром провинились? За что  нам такие кары?
-  За всё! За то, что первыми   ни на кого   не нападаем; за то, что  лучше других; за то, что хуже других, - начал перечислять Соломончик, перекормленный  рассказами папы и газетными сообщениями. - А главное - за то, что  вообще еще живем на белом свете.
- Куда же  от этой напасти деться? – спросила сбитая с толку бабушка  Рива. – Где же это убежище?
-  Где это убежище? – Соломончик замолчал, напрягся и выдохнул: - Там, где люто ненавидят и бьют других.
- Это ты, Соломончик, умно придумал.
- Это не я придумал. Это – папа. У него  в голове на все  вопросы всегда  ответ готов.
- А он, хохем,  знает такое местечко, где нас  на руках носят?
- Знает, знает, - успокоил ее Соломончик. - Он все знает.
- Он задурил тебе голову своим  английским языком и этой золотоносной Америкой! - простонала  бабушка Рива. - Послушать его – там доллары сами  в  карманы пачками лезут.
- Угу.
- Туда уж, Монечка, поезжайте, милые, без меня. Я хотела бы умереть здесь. В Ковне. И чтобы меня  похоронили на еврейском кладбище под соснами рядом с моим  Соломоном, твоим дедом. Уж если я с ним, упрямцем и тираном,  не развелась живая, то и мертвая я не желаю с ним расставаться. А в Америке мне будет неуютно лежать по соседству с незнакомыми мужчинами,  которым я за всю свою жизнь даже «Здравствуй» не сказала и которые обо мне  слыхом не слыхали.
- Успокойся, бабуленька!  Пока мы никуда не едем. А если и поедем, то тут тебя ни за что  не оставим. И перестань говорить о смерти. Миссис Фелиция мне сказала, что беду нельзя приманивать словами потому, что слух у нее замечательный. Услышит -  и  вот она уже на твоем пороге. Лучше я тебе помогу встать из кресла,  подведу к окну, чтобы ты свежим воздухом подышала и птичек послушала. Они тебе что-нибудь и на идише споют. Ведь ты же их  на идише и петь  учила?
- Учила, Монечка, учила, как и тебя. Бывало, сижу в парке, и  от скуки вдруг песенку на идише затяну, а  они мне на разные  лады подпевают. Ты лежишь себе, запеленатый в коляске, таращишь  глазки на бегущие облака, а я убаюкиваю тебя и пташек на ветках  песенкой про несчастного пастушонка, потерявшего свою единственную овечку,  Ты, конечно, уже не помнишь ее.
-  Не помню, бабуленька. Но если  ты  хотя бы один куплет  напоешь, я  почешу  у себя в затылке и, может,  вспомню, - подзадорил он старуху. - Спой, пожалуйста! Ты же любишь петь.
- Какая  теперь из меня, старой рухляди, певица! Запою, а ты, чего доброго,  уши от страха заткнешь.

Соломончик помог ей выбраться из мягкого кресла, взял под руку и медленно подвел к зашторенному окну, раздвинул тяжелую шелковую занавесь, распахнул створки. Из парка вдруг повеяло омолаживающей, предвечерней прохладой и молодой зеленью, еще не изнуренной  жарой; старуха шумно задышала всей грудью и вдруг не запела, а  с каким-то сладостным  самозабвением забормотала:
- «Из гэвэн амол а пастэхл, а пастэхл, из фарлорн гэганген бай им зайн эйн-эйнцик шефелэ» Помнишь, Монечка?
- Помню, помню…- внук  напряг свою память, ориентированную  не столько на еврейские песни, сколько на английские стихи Бернса и сказки Киплинга в подлиннике. – Ты мне эту песенку пела, когда я был совсем маленький.
- Так  послушай ее сейчас  еще раз.… «Беда, беду, овцы ништу, как я несчастный домой пийду», - хрипом будила память Монечки Рива. - Эта  овечка  несчастного пастушка жила  когда-то в каждом еврейском доме.
- Да, да…  я смутно припоминаю, бабуленька, - угодливо подбодрил ее, тряхнув  своими  рыжими  кудрями, Соломончик.
- Ты не поверишь, но, когда я тебе, малышу, пела,  вороны на старом клене за окном замолкали и запоминали слова, ты не смейся, не смейся над своей бабушкой, ведь Господь Бог даровал память и птицам, и зверям, и даже насекомым. Вороны слушали меня, я слушала их – и они жаловались мне на свою судьбу. Их тоже  как нас, евреев, никто на свете не любит…
Не успела бабушка Рива приступить к исполнению  второго куплета, как внизу кто-то позвонил в дверь, на медной пластинке которой по-литовски и по-английски красовалась надпись «Адвокат Бенцион Вайнерман»  и были обозначены часы приема.
- Пришла твоя миссис-шмиссис, - оборвала свое пенье старуха. - Три года с лишним, если не ошибаюсь, доит она моего Бенечку, а толку что?
- Но я за эти три года уже почти  англичанином стал.
- Прежде всего каждому еврею надо бы стать евреем. Мало родиться евреем, Монечка. Хорошо твоим англичанам –  у них империя, их миллионы.  А нас на свете сколько? И  что у нас?  Пшик! Ни своего неба, ни своей земли. Только наш язык и Тора. Деду Соломону когда-то в Одессе предлагали креститься. Принять православие и сменить имя и фамилию на русские - Сергей Виноградов. Угадай, что твой дед  с царской  саблей на боку ответил?
-  Я не умею гадать.
- А ответил он так: благодарю  за честь, но я не  Сергей Виноградов, а  Соломон Вайнерман, сын коробейника Генеха Вайнермана. Из Поневежа. – Осина, господа, как ее ни выкрещивай, не  станет  красавицей-березой, а мышка,  которая прячется в подполье -  кошкой, которая на нее  охотится… И я до гробовой доски с благословения Всевышнего останусь тем, кем  я был в колыбели…
- Это интересно, даже очень интересно. Но мне, бабуленька, некогда. Миссис Томпсон не любит долго ждать за дверью.

Соломончик спустился со второго этажа вниз и открыл своей учительнице двери, извинившись за вынужденную задержку.
- Бабушке что-то нездоровится, - сказал он в свое оправдание. -  Я должен был ей помочь.
-  Делать добро – благо, мистер Сол,- вяло отозвалась миссис Фелиция Томпсон-Гилене.

Вид у нее был озабоченный, движения замедленные, в глазах -  смятенье, как будто она  пришла к Вайнерманам  впервые. Казалось, пришла не для того, чтобы наугад выбрать и прочесть с Моней какую-нибудь главку из «Посмертных записок Пиквикского клуба»  Диккенса или из  «Приключений Гекльберри Финна» Марка Твена и пересказать  ее содержание, а для того, чтобы получить у адвоката  консультацию по какому-нибудь  сложному уголовному делу.

- Сегодня, мистер Сол, мы проведем с вами прощальное занятие, - сказала миссис Фелиция Томпсон-Гилене. Уловив удивлённый взгляд Соломончика, она добавила: - Обстоятельства складываются так, что мы будем вынуждены вскоре оставить Литву.
- Что случилось, миссис Фелиция? – не выдержал Соломончик.
- Разве ваш папа ничего вам не рассказывал?
- Папа на прошлой неделе уехал на судебное заседание в Шяуляй защищать какого-то крупного  взяточника.
- Жаль!…Мы бы хотели  многоуважаемому господину Вайнерману лично объяснить причину того, что в дальнейшем не сможем  выполнять условия  заключенного с ним договора.

Миссис Фелиция Томпсон-Гилене  захлопнула книгу, откинула со лба  волосы цвета высушенной на солнце  соломы, вздохнула и   выдавила:
- Мистер Сол, Вам в ближайшее время, наверно, придется перейти  с усиленного изучения английского на русский, о чем мы очень сожалеем.
- Sorry, я  не совсем  понимаю, о чем это вы, миссис Фелиция? Зачем мне русский? Русский мне не нужен.
- Вы, что, не слышали о том, о чём сейчас судачит на каждом углу весь Каунас?
- Нет, - ответил Соломончик, и трудно было усомниться в  его искренности.
- О том, что правительство заключило договор со Сталиным.
- Со Сталиным?! – гримаса  недоумения исказила гладкое,  улыбчивое лицо ее прилежного ученика.
- Советы забрали у поляков Вильнюс и вернули Литве. А взамен  в Литву ввели войска Красной Армии, которые уже расположились под Каунасом и в других местах, - выпалила миссис Томпсон-Гилене с несвойственной ей брезгливостью. - Чужие  войска, -  мистер Сол, это не те гости, которые добровольно уходят.

Соломончик еще никогда не видел свою учительницу такой  взволнованной.
- Мы все время с вами занимались не политикой, а семантикой и грамматикой, синтаксисом и орфографией, по этой причине вы, вероятно, не совсем в состоянии разобраться в том, что на самом деле случилось и какие от этого могут быть последствия. Чтобы было ясно, я скажу вам на упрощенном английском так: в Каунасе по Аллее свободы уже по-хозяйски разгуливают русские офицеры. Когда вернется ваш папа, он, мы надеемся, расскажет обо всех этих событиях более подробно и сделает свои выводы, а все остальное мы с ним  уладим при встрече.
- Значит, урока сегодня не будет?
- К сожалению, мистер Сол, урока не будет ни сегодня, ни в конце недели.
Миссис Фелиция вяло улыбнулась и промолвила:
- Гуд бай.

Когда Вайнерман-старший вернулся из своей поездки в Шяуляй, Соломончик рассказал ему о разговоре с англичанкой.
- Мне, Соломончик, всё это тоже очень не нравится. По-моему, Берлин и Москва начали делить пирог, испеченный в независимой крестьянской печи и им не принадлежащий: Гитлер отрезал себе кусок побольше - польский, Сталин оттяпал поменьше - Литву. Миссис Фелиции и ее мужу господину Гилису, наверно, нельзя отказать в прозорливости – при такой  разбойничьей дележке всегда лучше отсидеться где-нибудь под Лондоном,  чем оказаться между лезвиями штыков в Варшаве или Каунасе.

Он разделся, бросил на диван, облюбованный шкодником Хацкелем, свой портфель и сшитое у знаменитого каунасского портного Перельмана пальто-реглан и то ли Соломончику, то ли самому себе сказал:
- Кажется, в Литве суду, в котором стороны сходились  в честном поединке и  по закону приговаривали к заключению или оправдывали обвиняемых не только перед Фемидой, но и  перед Господом Богом,  такому суду приходит конец.
- Почему?
- Невеселое у меня, Соломончик, предчувствие. У ястребов, сынок, один закон – когти…

Его невеселое предчувствие  было напрямую  связано с приходом русских.
Вайнерман-сеньор звонил своим близким в Англию, престарелому дяде Ицхаку в Палестину, своим знакомым коллегам во Францию. Обливаясь потом, он держал с ними совет на английском, на французском и на древнееврейском и пристрастно  спрашивал их, что делать - оставаться ли в Каунасе или, продав свою недвижимость и собрав свои небедные пожитки, купить билеты на поезд и всей семьей покинуть родные пределы. Пока он  советовался и  суетился, к власти в Литве пришли те, которые беззаконие возвели в ранг непреложного закона и чаще привыкли все запрещать, чем что-то разрешать. Все пути к отступлению были перекрыты.

Через год с лишним всех Вайнерманов как заядлых сионистов под конвоем  отправили на запасный путь каунасского вокзала, где  уже стояли  наготове  товарные составы с наглухо закрытыми вагонами, в которых обычно перевозят скот.

Дворник Антанас с лежебокой и шкодником Хацкелем на руках стоял неподалеку от грузовика, на котором их увозили с Аллеи Свободы на железнодорожную станцию,  а из кузова  старуха Рива, вытянув сморщенную шею и дрожа от  озноба  неотвратимого  прощания с домом, давала  на идише дворнику  указания, как его, этого ленивца, Хацкеля, кормить.
- Ты ему, Антанас, - выкрикивала она из кузова,- только сала не давай, он всю жизнь ел у нас только кошерную еду.  Ты меня слышишь?
- А мыши кошерные?
- Он  у нас мышей не ловит. У него сердце доброе.
- Попрошу не разговаривать, - не зло одернул их молоденький солдатик с винтовкой на плече.
Но бабушка Рива не унималась. Она была слишком стара, чтобы бояться.
- Ты меня слышишь?
Антанас издали мужественно закивал головой. Понял, мол, только кошерное.

Когда грузовик тронулся, бабушка Рива еще успела на идише попрощаться   с птичками и  воронами на старом клене:
- Зайт гезунт! (Будьте здоровы). Фаргест ундз нит!  (Не  забудьте нас!)
И  пернатые в ответ  из  благодарности  залились звонкими руладами.
- Зай гезунт! (Будь здоров!) – сказала она тонувшему в дымке городу.

До места ссылки в Читинскую область Вайнерманы добирались десять суток, и в городок Нерчинск бабушку Риву привезли на нарах мертвую.
Еврейского кладбища в этом захолустном сибирском городке не было.
- Ничего не поделаешь, - сказал адвокат Бенцион Вайнерман, защитивший в Оксфорде докторскую диссертацию по римскому праву. - Там, где нет живых евреев, там естественно не может быть и мертвых евреев. Сюда  русский царь только каторжников в кандалах ссылал.

Похоронили бабушку Риву рядом с неким Петром Савельевым, красным командиром, героически боровшимся с белыми отрядами  адмирала Колчака. Сын Бенцион, как требует обычай, произнес над могилой матери кадиш и поклялся,  что, если они с Мирой и Соломончиком, даст Бог, вернутся живыми и здоровыми  в Каунас, то он постарается перевезти туда из Нерчинска прах мамы и похоронит ее, как она и мечтала, среди евреев, рядом с мужем Соломоном.

Здоровяк-старообрядец  во фланелевой рубахе, широких штанах и потертых сапогах внимательно прислушивался к непонятной молитве, степенно поглаживал бороду и всем беспрестанно подмигивал одним глазом. Он крепко, как древко знамени, держал в шершавой руке оструганный березовый колышек, к которому была прикреплена дощечка. На ней по-русски было написано «Рива Вайнерман» и, как положено, выведены годы рождения  и смерти покойницы. После молитвы бородач воткнул колышек в рыхлый глиняный холмик, перекрестился и промолвил:
- Да будет вашей женщине пухом русская земля, - он снова погладил бороду и, подмигнув всем, добавил: - Я за ней присмотрю. А после, если он, негодяй, не запьет, то на камне имя и фамилию высечет. Чего-чего, а камнями мы тут зело богаты. - И вдруг, вспомнив о чем-то важном, прогудел: - Меня Федором кличут. Калмыков я. А если по-здешнему – просто  Калмык.
Представились и ссыльные.

Пашка-негодяй на камне фамилию и имя покойницы не высек  не потому, что запил, а потому, что началась война, каменотеса-выпивоху призвали в действующую армию и отправили  на фронт протрезвляться под немецкими бомбами.

Колышек высыхал на солнце, надпись блекла, ее смывали  хлесткие сибирские ливни, и Соломончику  приходилось время от  времени ее перерисовывать.
- Завидую твоей маме, - сказала немногословная Мира Бенциону. - Для нее ссылка уже кончилась, а для нас она только начинается. Ни жилища, ни языка, ни работы.
- Разве польский, Мирочка, не похож на русский? С твоей помощью мы с людьми как-нибудь договоримся, - успокоил ее муж. - Соломончик пойдет в школу и быстро научится. Нужда – самый успешный репетитор.

Но в школу Соломончика не приняли.
Как ни расхваливала Мира на ломаном русско-польском языке способности сына-гимназиста, директриса средней школы, высокая, красивая женщина со сложенной аккуратным венчиком  русой косой, в строгом, без всяких украшений, платье, равнодушно прислушивалась к  похвалам ссыльной просительницы.
- Верю вам, гражданка… - осеклась она,  то ли не запомнив, то ли не желая вслух произносить  непривычную в этих морозных краях еврейскую фамилию
-  Вайнерман, - подсказала Мира.
- Верю вам, гражданка Вайнерман, верю, - с напускным  сочувствием пропела венценосная директриса. -  Но я не могу ослушаться своего начальства. Есть прямое и обязательное к исполнению указание из Москвы: таких детей в учащиеся не зачислять.
- Каких детей? - не отступала Мира.
- Ну тех, чьи родители против советской власти. Пусть ваш сын  годок-полтора где-нибудь поработает и, когда он своим самоотверженным трудом искупит ваши грехи, мы к вашей просьбе вернемся. Может,  к тому времени сверху  поступят новые указания.
- Через годок-полтора мой сын пойдет не в школу, а в солдаты, - не убоялась возразить  Мира.
-Таких, гражданка Вайнерман, и в нашу Красную армию не берут, - на прощание сообщила директриса.

Искупление грехов самоотверженным трудом затянулось более чем на десятилетие. Знаток римского права Бенцион Вайнерман устроился  бухгалтером в райпотребсоюзе, жена Мира, коротавшая в  Каунас дни за домашним шитьем и рукоделием или чтением французских романов, устроилась портнихой в комбинате бытового обслуживания, а подающего надежды англичанина Соломончика, шестнадцатилетнего рослого  крепыша, взяли грузчиком на хлебозавод.
Бенцион Вайнерман за тщательную работу над бухгалтерскими отчетами даже удостоился от руководства  к празднику Октябрьской революции  почетной грамоты. Но от голода, холода и отверженности  все эти вымученные казенные благодарности не защищали.

Настоящая  жизнь Вайнерманов, поруганная и  искалеченная за неведомые им грехи, протекала не в райпотребсоюзе, не в комбинате бытового обслуживания, не на хлебозаводе, а во сне.
Каждый день, сойдясь вместе, они делились своими вчерашними снами,  как ломтями ржаного нерчинского хлеба.

Вайнерману-старшему, конечно, снились громкие процессы, судьи в мантиях и обвиняемые с  наручниками. Он будто бы стоит перед строгими судьями в тоге и в присутствии публики в пух  и прах разбивает все аргументы обвинения, а затем вслед за освобожденными из-под стражи своими подзащитными горделиво выходит из зала. За ним бросаются газетчики, осыпая его вопросами,  как цветами.

А Мира Вайнерман  в своих сновидениях видела себя модницей, посетительницей самых престижных кафе и лучших каунасских магазинов готового платья – кружится  перед зеркалом, сияющим небесным светом в новом роскошном наряде, привезенным из Парижа,  любуется  своим отражением и  радуется, что на лице у нее не прибавилось  ни одной  морщинки.

Соломончику же снилась строгая миссис Фелиция Томпсон-Гилене с ее образцовым английским произношением, которое свойственно всем королям и королевам Великобритании. Он повторяет за ней и слышит:
- Вери гуд, мистер Сол, вери  гуд!

Снилась Соломончику и бабушка Рива, отчитывающая на идише  проказника кота Хацкеля за его леность  и напевающая  из распахнутого настежь окна воронам и скворцам на старом клене грустную песенку про несчастного пастушонка, который не уследил за своей единственной любимой  овечкой.

Господи, думал Соломончик, торопясь поутру  на расположенный вдалеке от дома хлебокомбинат, какое счастье, что сны нельзя арестовать, запереть на железный  засов в товарный вагон, насильно выселить из головы. Разве что снявши её с плеч. Ведь  сны - это единственная страна на свете, где человек свободен и может беспрепятственно вернуться из любой  тюрьмы и ссылки.

Вернутся ли они когда-нибудь наяву в Каунас, на Аллею Свободы? Услышит ли еще он, мистер Сол Вайнерман, как на старом клене за окном их разоренного и присвоенного чужаками дома  закаркает  на идише бабушкина ворона?

За стремительной весной следовало короткое сибирское лето,  за  летом -  полуголодная и усталая осень, а за осенью - владычица-зима с ее обжигающими морозами и метелями,  и снова озорная, как частушка, весна. Но само время, косное, застарелое,  не потревоженное ни одним  событием, достойным внимания, нисколько не менялось, как бы не двигалось, покорно и безмолвно стояло в своем душном стойле. Только в роковой промежуток, в кровавую войну с немцами оно встрепенулось и отозвалось горючими слезами на похоронки и через четыре года кликами радости в честь великой победы.

А  в незабываемом пятьдесят третьем смерзшееся в лед  старое время  раскололось и разлетелось на осколки  не только по Сибири, но по всей стране в ту самую минуту, когда из репродукторов-висель-ников на столбах  легко узнаваемый,  как Кремль на открытках, голос Левитана объявил: умер Сталин.

- Слышали? Усатый подох! - придя со стопкой бухгалтерских бумаг под мышкой домой, - сообщил жене и сыну помолодевший от этой  долгожданной  новости  Бенцион Вайнерман. 
- Мы  все же должны и нашим гонителям сказать «спасибо», - неожиданно защитила  их Мира.
- «Спасибо?». Ты что, с ума сошла? За что это мы должны их благодарить? За то, что они выдернули нас, как морковку из грядки, за то, что  тут  едва не сдохли от голода, холода и болезней, за то, что нас без всякого суда и следствия забросили на десять с лишним лет  в эту трижды  прОклятую дыру?
-  Если бы они  нас, Бенечка, в эту дыру не забросили, что, по-твоему,  с нами стало бы, останься мы в Литве? Тебя, что, избрали бы председателем коллегии адвокатов? Соломончик поступил бы в университет на медицину? Все мы, мой дорогой, лежали бы в одной яме. Мою родню в Польше всю выкосили. А сейчас, когда мы, слава Богу, живы, еще, может, случиться чудо, и  мы вернемся к себе домой.

Вайнерманы суеверно и терпеливо ждали этого чуда, боясь отпугнуть его своим нетерпением,  отдалить возвращение на родину,  Но в один прекрасный день оно все-таки явилось к ним в образе поджарого заспанного нерчинского почтальона с тяжелой сумкой на боку. Он  постучался в дверь и  с какой-то неуклюжей торжественностью вручил им под расписку заказное письмо с  сургучной печатью.

Мира вскрыла конверт, пробежала глазами содержание письма  и, задохнувшись от радости, закричала:
– Господи,  мы свободны! Наше прошение, слава Богу, удовлетворили! Мы можем вернуться в Литву!

Затем письмо прочел и глава семейства, приученный со студенческой скамьи в Оксфорде к скрупулезному чтению каждой  казенной  бумаги и каждого постановления. Нежно обняв жену, он тихо, как будто их разговор могли  выдать мыши в подполье и древоточцы в щелях деревянных, полупрогнивших стен, сказал:
- Миреле! Это, конечно, хорошо. Но жить в этой стране невозможно.
- Почему? – удивилась та.
- Нельзя быть свободными на цепи. Жить можно только там, где  человек имеет право жить  без всяких оговорок и ограничений. Если,  понятное дело, он не убийца, не грабитель и если никто  по злой воле не посмеет его выселить из дому и отправить  на вечное поселение в Сибирь только за то, что он пообедал в «Метрополе» с Жаботинским или  пожертвовал деньги на кибуцы в Палестине. - Бенцион Вайнерман потер свой высокий адвокатский лоб и добавил. - Да, ты абсолютно права, мы можем вернуться в Литву, но без права жительства во всех крупных городах, в том числе и в Каунасе.
- Жаль, - сказал Соломончик по-английски. Он не пропускал случая, чтобы закрепить те знания, которые приобрел в Каунасе за годы обучения у миссис Фелиции Томпсон-Гилене. Да и отец  был рад после работы в райпотребсоюзе тихонько перемолвиться  с ним на языке будущего. - Ведь я так хотел бы выполнить одну бабушкину просьбу.

Однако родители не удосужились спросить у своего чада, что это за просьба. Их мысли были заняты  другим: как отсюда поскорей  выбраться в Литву.

Бенцион и Мира долго рядили, судили и в конце концов сошлись на том, что Йонава  или Кедайняй, от которых до  Каунаса рукой подать, во сто крат лучше, чем позванивающий, как встарь, каторжными цепями Нерчинск.

Выбор пал на Йонаву.

Поселившись в Йонаве, отец и сын не раз порывались, переодевшись на крестьянский манер, махнуть в родной Каунас - пройтись по Аллее Свободы, постоять под старым бабушкиным кленом, шумящим под окном и  выходящим в парк. В память о  доброй и сварливой  Риве поздороваться на идише с птичками и воронами на ветках, разведать, кто сейчас в отнятом  у них доме  живет (наверное, какой-нибудь важный партийный чин или советский полковник с семьей), и, когда стемнеет, сходить на еврейское кладбище, на могилу деда Соломона.

- Вам что - снова на нары захотелось?! - воспротивилась Мира и шепотом добавила. - Пока я жива и пока у власти те, кто загоняет невиновных людей  в телячьи вагоны, ни один из вас и шага из дому не сделает.
И не пустила.

В Йонаве они прожили недолго.
Настойчивая Мира Вайнерман, в девичестве Бродская, все время охотилась за возможностью бежать из Союза. И Господь Бог снизошел к ней. Власти неожиданно объявили о праве на возвращение в страну своего рождения - в Польшу - всех ее довоенных граждан. И Мира такого шанса не упустила – вывезла всю семью в родной Ченстохов. Но и в Польше  она ни за что  не желала оставаться. Евреям, мол, лучше держаться от поляков подальше. Близость к ним никогда чужакам счастья не приносила.

- Миреле, уж если  еще раз уезжать куда-то, то, может, к своим, в Израиль? - сказал Бенцион Вайнерман, когда жена напомнила ему о его давнишней мечте  осесть за океаном. -  Там теперь  - и власть, и суды, и банки,  и братья-евреи – все наше.
- В Израиль хорошо ездить в гости. Братьев-евреев и в Америке на наш век хватит с лихвой. Ты же раньше и сам  туда так стремился.

Евреев в Америке и впрямь хватало с лихвой, тут исстари  никогда лишних не было. Но вот жизнь в Штатах четы Вайнерманов оказалась короче, чем надеялась Мира.

Всё сначала шло как нельзя лучше - Бенцион Вайнерман устроился помощником в знаменитую адвокатскую контору «Леви и Копельман». Бывшая каунасская модница Мира подрядилась по объявлению два дня в неделю присматривать за парализованной миллионершей  Сарой Эдельштейн, которая  в шутку о своем заоблачном возрасте говорила, что в Париже, где она родилась, еще  живого Наполеона видела.

Монечка сперва развозил на подержанном мотоцикле пиццу, потом работал посыльным в банке, агентом по продаже и купле недвижимости, а спустя несколько тяжких лет, после преждевременной смерти  отца от разрыва сердца, а следом за ним и матери от рака (горем и поминальными молитвами в Нью-Йорке  аукнулся каторжный Нерчинск), Вайнерман-джуниор, преодолевая ступеньку за ступенькой, стал совладельцем маклерской компании. Он укоротил свою фамилию, придав ей более удобную для клиентуры форму, и в тисненую золотом визитную карточку вписал: “Real Estate Company. Sol Wainer”.

Помогла Солу Уайнеру  не сломаться и женитьба на богатой американке, внучке банкира с Wall Street Элизабет Митчелл, и  вскоре язык будущего - английский вытеснил  из его памяти  все другие говоры, которые  с детства и с юности ютились в ней прохожими каликами и приживалами. Иногда на торжествах - на бар-мицвах и свадьбах, куда шефа обычно приглашали подчиненные ему служащие-евреи, он вдруг и сам  вспоминал о своем  еврействе,  и, выпив виски, некстати,   перевирая слова, затягивал первый куплет душещипательной бабушкиной песенки про несчастного пастушонка, потерявшего свою единственную овечку. Его сослуживцы с почтительным удивлением косились на запевалу, стараясь в угоду ему подхватить невнятную мелодию и что-то в такт несмело прочирикать на ломаном-переломаном, ставшим для многих из них уже  доисторическом идише.

Когда Сол Уайнер состарился и отошел от дел, он, наконец, решил выполнить наказ своей  бабушки Ривы, которая  просила  его время от времени приходить на её и дедову могилы. Грешно обижать забвением тех, кто тебя любил,  поучала она.

- Тебя  миссис-шмиссис Фелиция  говорить кадиш все равно  не научит, да и сам ты тоже вряд ли когда-нибудь в молитвенник заглянешь, -  ворчала, бывало, она. - Наденешь, Монечка,  кипу, придешь на кладбище и вместо поминальной молитвы скажешь на плохом идише: - гут моргн, бобэню, гут моргн, зейдэню. (Доброе утро, бабушка, доброе утро дедушка!) И мы тебе оттуда оба ответим: гут моргн, ундзэр тайерэр эйникл Моня (здравствуй, наш дорогой внучок Моня!)

В поездке на родные могилы Сола Уайнера сопровождал его наследник и добровольный охранник - тридцатидвухлетний сын Авраам, названный не в честь праотца всех евреев, а в честь первого американского президента Линкольна, создавшего для Мони Вайнермана удачливуюАмерику.
Свое путешествие они начали с России.

Из аэропорта Читы таксист доставил их в Нерчинск, а уже там без остановки - на кладбище.
Бабушка Рива по-прежнему лежала рядом с красным командиром  Петром Савельевым, героически боровшимся за власть Советов против отрядов адмирала Колчака. К удивлению Мони, суровые сибирские ливни и лютые  морозы  не одолели воткнутый в глину колышек, который этот сердобольный старовер, смотритель кладбища, пока был жив, наверное, не раз менял  на новый  и даже  надпись с фамилией и именем покойницы на дощечке перерисовывал. Обещал же он за ней присмотреть.

- Гут  моргн, бобэню, - сказал  Моня и поклонился колышку. 
- Good morning, great grandmother, - прошептал правнук на раздражавшем ее языке.
Они положили на могилу по  камешку, постояли над ней в угрюмом и скорбном молчании, как будто ждали от нее ответа. Потом  еще раз поклонились берёзовому колышку; сели в такси; проехали мимо школы, куда Соломончика не приняли за  неведомые грехи  без малого семьдесят лет  тому назад;  промчались мимо хлебозавода, откуда он, рискуя надолго угодить в тюрьму, иногда приносил за пазухой  ломти  теплого краденого  хлеба,  и остановились у похоронной конторы.

Авраам Уайнер долго  переминался с ноги на ногу, пока отец на местном языке, повторяя  одни и те же слова и пользуясь непонятными восклицаниями и жестикуляцией, пытался объяснить молодому, элегантному начальнику конторы, чего от него хотят.
- Понял, понял. Вы хотите, чтобы памятник был из самого лучшего камня… Можно из  черного гранита, можно из мрамора, из сибирского полевого камня… - Он перечислил еще  какие-то материалы.
- Можно, можно - охотно повторял гость, как бы снова привыкая к русской речи
- Фамилию я записал – Рива Вайнерман. Не беспокойтесь. Все будет сделано в срок и  по первому разряду. Эскиз пришлю по интернету.
- Я  сразу  даю тебе…
- Задаток, - избавил американца от заикания начальник конторы.
- Задаток, задаток! - обрадовался Уайнер. - Мертвых очень нехорошо… забыл,  как  сказать  по-вашему… - И американец, наморщив лоб, попытался выловить из памяти  глагол, необходимый при таких не очень надежных, случайных сделках.
- Обманывать.
- О, да! Обманывать, обманывать. - Сол Уайнер улыбнулся,  достал из портмоне визитку, пачечку долларов и небрежным жестом картежника, сорвавшего большой куш в покере, протянул ее  ошеломленному россиянину.

В Москву они прилетели вечером, переночевали в гостинице «Россия», из окон которой открывался вид на величавый, ломающий чужие судьбы Кремль, а на рассвете первым самолетом улетели в Литву,  чтобы провести уик-энд  в Каунасе, где Моня Вайнерман не был  более полувека.

В Каунасе гости задержались дольше, чем в Нерчинске. Все-таки родина.
Свой обход города Уайнеры начали не с Аллеи Свободы, не с ресторана  «Метрополь», где преуспевающий адвокат Бенцион Вайнерман  когда-то отобедал с самим Жаботинским, рассуждая о нелегкой судьбе и о будущем еврейского народа; не со знаменитого кафе Конрада, в которое частенько хаживала модница Мира Бродская, чтобы выпить чашечку бразильского кофе и посплетничать с подругами о любовных похождениях какого-нибудь популярного певца или отставного генерала, а отправились на еврейское кладбище.

То, что предстало перед их глазами, скорее напоминало беспорядочную свалку камней и мусора, разбомбленных ненавистью и равнодушием.

Ни живой души. Только тощая,  беспризорная собака с грязной, свалявшейся шерстью бегала по кладбищу, мочилась на поваленные надгробные плиты,  обнюхивала их в поисках пищи  и, устав от собственной бессмысленной  беготни, закидывала голову к небу и громко и обиженно лаяла на Господа Бога.

Как внук и правнук ни искали могилу деда и прадеда, бывшего царского солдата с саблей на боку, они её так и не нашли.

Покинув в смятении и в ужасе  изуродованное место вечного упокоения, гости еще долго бродили по городу, пока не подошли к дому с посеребренным колокольчиком на дверях, но без старой медной таблички с фамилией отца и деда.

Окна в доме были зашторены, никто из него не выходил, никто не входил.
- Тут, Авраам, мы счастливо жили до начала сороковых годов. Может, позвонить? А вдруг кто-нибудь отзовется. Или кот замяукает…
- Позвони, - сказал Авраам, который особого интереса к дому своих предков не проявил .- Дом как дом. Такой в Америке стоит не больше десяти тысячи долларов. Мелочь.

Отец позвонил.
Никакого отзвука.
Тогда оба, обогнув притаившийся особняк, вышли в парк.
- Это клен твоей прабабушки, - сказал Сол Уайнер. - А это - её вороны и птички.

Авраам недоверчиво глянул на отца, потом на дерево. Птички как птички. Вороны как вороны.  Таких пернатых под Нью-Йорком полным-полно.
- Твоя прабабушка каждое утро открывала окно, - продолжал рассказывать отец, - ты, Авраам, слушай, слушай,  и от одиночества  учила их чирикать и каркать на идише.
- Прости, но это типичные еврейские глупости. Все прабабушкины птицы давным-давно умерли. Даже вороны-долгожительницы. Словам можно научить только попугаев.
- Твоя бабушка Рива говорила, что любовь может всему научить.

Он замолк и стал прислушиваться к чириканью и карканью в листве. И вдруг ему почудилось, что раздвинулась тяжелая шелковая занавесь, медленно раскрылись створки, и в проеме мелькнул купленный заграницей парик, а в шелесте листьев  и в перекличке птиц он услышал еще один голос, голос домашней птицы - бабушки Ривы.
- Моньке! Ву бинст ду фарфалн геворн? (Куда ты запропастился?)  Гэй, ингеле, эсн! (Иди, мой мальчик, кушать!)
И через минуту снова тот же голос:
- Вифл мол кэн их дир бэтн? (Сколько  я могу тебя звать?)

Сол Уайнер, владелец компании по купле и продаже недвижимости, богач и меценат, молитвенно застыл у клена  и через минуту, как бы набрав в легкие  целебный воздух своего далекого и счастливого детства,  обратился к  скучающему  сыну:
- Авраам, ты ничего не слышишь?
- Ничего. Клен как клен. Шелест как шелест. Щебет как щебет. Как у нас на даче  летом в Аппалачских горах. А птицы, говорящие на идише, - ты уж, пап,  меня прости, - не более, чем галлюцинации…

Апрель-май 2009

Количество обращений к статье - 2077
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com