Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
О знаменитостях – и не только…
Лев Вершинин, Нью-Йорк

(Продолжение. Начало в №№ 224-228)

Глава пятая

Как я ни зарекался больше с морем дела не иметь, пришел приказ снова от­правиться в Италию. На этот раз - в порт Таранто принимать там вспомо­гательное судно «Стромболи». Мне остава­лось только покорно ответить: «Слушаюсь».

И вот мы в Таранто, небольшом порто­вом городе с низкими двухэтажными дома­ми, кривыми улочками, несколькими живо­писными и шумными базарами и мощным серым зданием Арсенала. Правда, в самой гавани с разводным мостом было тихо. А гражданских никого - там уже тогда сто­яла эскадра шестого американского флота и находился штаб итальянских военно-мор­ских сил. Допускались туда лишь портовые рабочие, моряки и местные «синьорины», каждая из которых платила охране базы за­ранее обговоренную сумму.

Да и то сказать, какие секреты могли разведать сии девицы, если американские крейсера и эсминцы охранялись суровыми морскими пехотинцами, а многие военные суда Италии, и среди них краса и гордость флота линкор «Джулио Чезаре», передава­лись Советскому Союзу. Жили мы, как и в Неаполе, на корабле, кормили нас так же щедро, а солнце по-прежнему не скупилось на свет и тепло. И что для меня было осо­бенно важно, моего  нового командира Трушина, как и прежде Быкова, отличали доброта и выдержка. Ко всему нам было даже вольготнее, чем в Неаполе. Ведь Рим с его советским посольством и четырехсто­ронней Союзной комиссией далеко, да и что ей за дело до какого-то вспомогатель­ного кораблика «Стромболи».

Верно, еще и поэтому мы постепенно утратили бдительность и постоянную советскую боеготовность. Особенно военный инже­нер капитан-лейтенант Саша Кузнецов. Он и вовсе до того завольничался, что без па­мяти влюбился в молоденькую тарантинку по имени Эльда. Мне он под великим сек­ретом поведал о своем романе, когда при­нялся всерьез изучать итальянский. Прежде всего такие фразы, как «Ти вольо бене, ка­ра» («Я люблю тебя, дорогая») и «Сей балла да морире» («Ты чертовски хороша»). По доверительному «ты» и по счастливому его лицу я уже самостоятельно заключил, что роман их зашел далеко. Мало-помалу об этой романтической и преступной любов­ной истории прознали все мы, семь советских моряков. Принято считать, что в ста­линские годы Советский Союз был страной чуть ли не сплошных доносчиков. Между тем ни один из нас не помчался с доносом к капитану Трушину. Мало того, сам Трушин не только покрывал «преступника», но и всякий раз выставлял на ночь караульным у трапа лучшего друга Саши, лейтенанта Черныше­ва. А что произошло потом, нам и в страш­ном сне не могло присниться.

Однажды часа в четыре после полудня на наш корабль прибыл вместе со своим адъютантом советский представитель в че­тырехсторонней комиссии контр-адмирал Степунин. Наш командир лихо и кратко от­рапортовал адмиралу о проделанной рабо­те. Мы же, его подчиненные, стояли по стойке смирно и мучительно пытались раз­гадать, чем вызван этот внезапный визит.

Адмирал, судя по всему, был настроен вполне благодушно. Он собрал офицеров на короткое совещание, дал нам ценные советы остерегаться всех и вся и ни на миг не забывать, что находимся-то мы в капита­листической стране. Да и американцы дав­но не союзники.

И уже вставая из-за стола, спросил:
- Вас восемь человек, а почему я на­считал лишь семь?
Трушин мгновенно, без малейшей за­минки, доложил:
- Капитан-лейтенанта Кузнецова я отправил в город за сигаретами и недоста­ющим продовольствием.
- Больно вы предусмотрительны, кавторанг,  с легким неодобрением сказал адмирал. - Ведь выходите вы в море лишь через три дня. Впрочем, запас не тяго­тит, - миролюбиво заключил он. - Так когда он должен вернуться?
- К семи вечера, - ответил Трушин, сообразив, что к тому времени магазины в городе закрываются.
- Хорошо, подождем, - сказал адми­рал. И поставил у трапа своего адъютанта.

Саша вернулся в пять утра, был на палубе молниеносно перехвачен адъютантом адми­рала и заперт в своей каюте.

Никогда прежде я не верил рассказам, будто от горя или сильнейших пережива­ний человек может в одночасье поседеть. Но когда на следующий день появился Саша, я увидел у него меж густых темных волос седую прядь. Беднягу заточили в каюту, отобрали ботинки со шнурками - как бы не повесился, - брючный пояс, пе­рочинный ножик, часы и вилку. Когда же старшина Коля приносил ему туда обед и ужин, то садился рядом за столик, а в две­рях стоял один из офицеров. Даже в галь­юн Сашу водили под конвоем.

Перед отъездом в Рим контр-адмирал Степунин вызвал меня к себе в каюту, сам закрыл дверь на ключ и отчетливо, по сло­гам, произнес, сурово хмуря брови:
- Лейтенант, поручаю вам отвезти в Москву и передать лично начальнику штаба адмиралу Головко крайне важные секрет­ные документы. Предупреждаю - за их потерю или даже повреждение вы ответите сполна. Так что берегите их, как зеницу ока. Вам все ясно, лейтенант, вопросы есть?

Никаких вопросов у меня не было, да и голова кружилась так, что я при всем жела­нии не смог бы сказать ничего путного.
- Так точно, ясно, - отрапортовал я. - Разрешите идти?
- Разрешаю, - стоя ко мне вполобо­рота, ответил адмирал. И тем же вечером убыл в Рим.

На этот раз море не мучило нас ни штормом, ни даже сильным ветром, а мы ходили по кораблю чуть пошатываясь и старались не глядеть друг другу в глаза. В Одессе не успели ошвартоваться, как на корабль поднялись по трапу двое особи­стов и увели капитан-лейтенанта Кузнецова, посмевшего не просто влю­биться в иностранку, но и провести с ней ночь. О дальнейшей судьбе Саши я так ни­чего и не узнал, и дай Бог, если он отделался пятью годами тюрьмы.

Честно говоря, в те дни я на время забыл о Саше - боялся сам с ходу угодить в лагерь. Особой аккуратностью я никогда не от­личался, но на этот раз превзошел самого себя. Встав утром с койки, я задел тумбоч­ку, на которой лежала коробка с драгоцен­ными документами. Она упала на пол и, о ужас, треснула. Смотрю, из нее выпали... пачки сигарет «Мальборо» и колготки.

Поверьте мне на слово, тогда мне было не до смеха. Ведь я стал обладателем сразу двух тайн — государственной и лично ад­мирала Степунина. Я на цыпочках про­крался в кубрик и знаками подозвал Колю Чернышева. Тот сразу понял, что к чему, и, сказав: «Ох, ты и растяпа», — принялся за дело. Тщательно заклеил лентой дырку в коробке и протянул ее мне со словами: «Моли Бога, чтобы адмирал Головко ока­зался близоруким».

В Москве я немедля отправился нав­стречу грозной опасности - в военно-мор­ской штаб. Доложил адъютанту адмирала о цели моего визита и застыл посреди комна­ты. Тоненький, круглолицый адъютант взял коробку и, постучавшись деликатно, вошел в кабинет начальника штаба Военно-мор­ских сил Советского Союза адмирала Го­ловко. Ну а я, лейтенант береговой службы Вершинин, остался ждать своей участи. Прошло минут десять - адъютант как ис­чез за дверью, так больше и не появлялся.

Всё, мне крышка, - подумал я и даже не ощутил страха - тело словно парализова­ло, и голова дико кружилась. Не знаю, сколько минут прошло, но вдруг лейте­нант вернулся. И судя по выражению его лица, гроза не грянула.

- Разрешите идти? - радостно вос­кликнул я и, не дожидаясь ответа, двинулся к выходу.
- Подождите, адмирал хочет погово­рить с вами лично, - остановил меня адъ­ютант.

Я гордо подбоченился и вошел в ад­миральский кабинет, вовсе не испытывая священного трепета.

Адмирал Головко под­нялся из-за стола, совсем не по-уставному протянул мне руку и крепко пожал мою вспотевшую слегка ладонь.
- Благодарю вас за отлично выполнен­ное, задание, - сказал он и с лукавой улыбкой добавил: - Вернетесь в Италию, передайте контр-адмиралу Степунину, что присланные им важные документы очень нам пригодились.

После чего отпустил меня с миром.

В Италию я больше не вернулся — рас­стался с ней, не по своей, разумеется, воле на целых восемнадцать лет.

Но в том далеком сорок девятом я о разлуке не больно-то и горевал. Конечно, просто чудесно увидеть новую, почти недо­ступную нам тогда страну, поближе узнать ее приветливый, щедрый народ. Да только слишком много наслаивалось на эту радость весьма горьких воспоминаний. Нет, не од­на лишь трагическая судьба Саши Кузнецо­ва, но и таинственное исчезновение нака­нуне отъезда другого члена нашей группы, старшего лейтенанта по имени Николай.

Много позже капитан наш Трушин под клятвенное мое обещание молчать аж под пытками открыл мне, что его арестовали по доносу одного из друзей. На прощальном вечере Коля в кругу родных и ближайших друзей сказал, что получил письмо из дому. Мать-бедняжка пишет, что выдают им на трудодень жалкие двести граммов хлеба. Похоже, они совсем дошли до ручки. Мно­гие колхозы либо обнищали и совсем обезлюдели. Кто может, норовит удрать в го­род. Ну а сам неосторожный Николай по­ехал помогать колхозникам и колхозницам на лесоповале.

Удручала меня и постоянная слежка, ед­ва ты сходил в Одессе на берег - еще бы, из буржуазного мира прибыл! Пасли нас усердно и неусыпно. Правда, и в Ита­лии - в Неаполе и в Таранто - за нами велась полицейская слежка, но на редкость вяло и неумело. Насколько я знаю, даже в черные времена фашизма тайная полиция Бенито Муссолини действовала неуклюже и без должного рвения.

Не далее как в 1991 году моя соседка по столу в доме творче­ства «Переделкино» Анастасия Ивановна Цветаева, младшая сестра Марины Цвета­евой, сама хорошая поэтесса, рассказывала подробно, живо, как она ездила в гости к Горькому в 1927 году в Сорренто. Там, на вилле «Сорито», Горький жил с семьей в странной полуэмиграции. Она приплыла в Остию на пароходе из Неаполя. На при­стани ее встретил плечистый, темноборо­дый господин в котелке. Вежливо поздоровался, кликнул кучера, подхватил оба чемо­дана и понес их к пролетке.

- Вилла «Сорито», Горький? - только и успела спросить Анастасия Ивановна.
- Си, си, вилла «Сорито». - И привез гостью прямиком в префектуру.

Холеный светловолосый и крутолобый синьор долго разглядывал, мучительно щу­ря глаза под почти квадратными очками, бумаги Анастасии Ивановны. Минут пять он тщетно пытался прочесть и понять хоть несколько слов на этом варварском даже по своему алфавиту русском языке. Потом отложил бумаги и на смеси французского с итальянским спросил:
- Вы зачем сюда приехали, в гости?
- Нет, полюбоваться бель панорама итальяно, - с усмешкой ответила Анаста­сия Ивановна.

Глава префектуры без труда уловил всю издевку ответа и осклабился в любезной улыбочке:
- Ах так! Ну а мы будем любоваться вами, госпожа Цветаева.

Неделю спустя сын Горького Максим сообщил Анастасии Ивановне - наблюде­ние за ней прекращают.
- Очень приятная весть, но почему вдруг? - поинтересовался Максим у сыщи­ка.
- Дак она даже купаться на море не ходит. Только к вашему отцу на «Сорито» и назад к себе в отель «Минерва», - ответил тот.

Какое все-таки простодушие и какая не­простительная наивность! А вдруг это было со стороны Анастасии Ивановны сплошным притворством?! Нет чтобы поучиться у сво­их немецких коллег, и до Гитлера умевших вести сыск незаметно и высокопрофесси­онально. А еще лучше - у чекистов дале­кой России, успевавших следить не токмо за подлинными и мнимыми врагами совет­ской власти, но и друг за другом.

Ну хорошо, на послесталинских процес­сах чекисты пытались оправдаться страхом перед суровыми карами за невыполнение приказов начальства. Чем же мог оправдать свой гнусный поступок контр-адмирал Степунин? Страхом перед своим адъютантом? Но тот вначале не знал, сколько нас в группе, и вовсе этим не интересовался. Не вижу ничего постыдного и в том, что адми­рал из буржуазного Рима посылает другому адмиралу, рангом повыше, но застрявшему в послевоенной нищей Москве, под видом
секретных документов сигареты и колготки. По-человечески его можно понять, хоть сам я, пока не сдал сии драгоценные доку­менты, ночами не в силах был глаз со­мкнуть.

С той поры прошло добрых пятьдесят лет, и все равно оправдать покойного ад­мирала Степунина я не в силах. Ведь вели­кий грех погубить душу человеческую, и, по мне, такой подлый поступок даже мер­твому простить нельзя. Как вспомню се­дую прядь Саши, так снова задаюсь во­просом, почему истинную любовь столь люто преследовали в Стране Советов власть имущие? Не потому ли, что сами знали лишь разврат с блудницами по корысти, а возлюбивших (да еще иностра­нок) по велению сердца и впрямь считали врагами? И то сказать, какой благонаме­ренный советский человек стал бы риско­вать карьерой, а может, и жизнью, ради ка­кой-то там итальянки, будь она хоть трижды красавица!

Такой, однако ж, нашелся, и если он уцелел вопреки всему, счастья ему и радо­сти хоть на склоне лет. Только мало кто выходил из лагерей ГУЛАГа целым и невре­димым. Там над воротами вполне можно было начертать дантовское «Оставь надеж­ду всяк сюда входящий».

(Продолжение следует)

Количество обращений к статье - 2174
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com